Отмель затерянных мечтаний

      Рваный след блёклого солнца проникал сквозь пыль на стекле. По краям он был окантован листьями плюща, засорявшего оконную раму и придающего особенный антураж всей комнате. Пылинки взмывали в воздух от самого мелкого движения, и когда мальчик постарался приподняться, они тут же взлетели в воздух и закружились вокруг кровати.       Сестра сладко дремала, лицо её по обыкновению не выражало ни малейшей эмоции, отчего делалось лишь величественнее. Корекиё постарался аккуратно отодвинуть её голову со своей груди, но это вызвало недовольное бурчание. Закопошившись, девочка всё же открыла глаза, жмурясь от ослепляющего солнца. Пару секунд она спокойно глядела на его лицо, а после потёрла глаза и вновь свалилась головой на кровать.       — Мы одни в этом огромном доме и теперь точно никто не помешает нам. Здорово, правда?       Она смотрит в резной деревянный потолок, разглядывая декоративные розетки с неизвестными пушистыми листьями. Блики играют на лакированной поверхности, и лишь багет источает едва уловимый запах хвои, а смола на нём собралась мелкими жирными каплями.       — Нас ждёт много всего интересного. Но для начала... Нужно собрать вещи. В школу уже завтра.       Мальчика передёрнуло, что позволило окончательно проснуться. Уголок губ нервно дрогнул, пока на спине от холода появились мурашки.       Девочка вскочила с кровати. Её новая льняная сорочка почти касалась пола, на груди неловко вздымалась, бесполезные кружева обрамляли пояс, рукава и подол. Она прокрутилась в ней, но покрой не предусматривал красиво струящуюся ткань, поэтому балахон лишь слабо надулся. Миядера тихо хмыкнула и направилась к выходу.       — Чем раньше соберёшься, тем меньше времени потеряем.       На лице сверкнула улыбка, но тут же скрылась за закрытой дверью.       Девочка, словно околдованная призрачной невозможностью происходящего, взглянула на лестницу, на закрытые дубовые двери, которых, казалось, только на втором этаже было около дюжины. Оглядываясь по сторонам, она поднималась по лестнице, и не уяснив даже для себя самой, каким образом, она уже стояла перед дверью на чердак. Теперь, когда родители раздвинули тяжёлые портьеры, три узких высоких окна, словно стрелы устремлялись ввысь к потолку. Проходя сквозь зелень резного витража, она любовалась солнцем, заливавшим лестничный проход призрачным светом, благодаря которому можно было взглянуть на преодолённую лестницу под другим углом. Теперь, с высоты она казалась панцирем улитки, а резные перила по бокам создавали причудливый узор, окантовывающий пролёт.       Она заворожённо смотрит вниз, ощущая неведомую тягу, без возможность оторвать взгляд; душу обволакивает нежное спокойствие, но Миядера отдёргивает себя от этой мысли. Стараясь не обращать внимания на притягивающий силуэт лестницы, девочка пробирается на скрипучий чердак и подходит к склянкам с пряностями. Выудив бутылёк с жидкостью, она проводит пальцем по искажённой шероховатой этикетке. «Лауданум». Она долго всматривается в голубоватое стекло, в жидкость, заполняющую флакон, в беловатый налёт по краям горлышка, как порошок пищевой соды.       Девочка отмахивается от всех мыслей и аккуратно приоткрывает старый шкафчик, положив бутылёк под одну из проеденных молью лоскутков тряпок. Самодовольно хмыкнув, она быстро удаляется с чердака.       По ступеням, через одну, она с той же скоростью слетает вниз. Лишь схватившись за конец перил, она может позволить себе не улететь вперёд, в ограждение второго этажа. Плавно спустившись и на первый, она, вскочив в свою комнату, быстро собирает школьный рюкзак и скидывает с себя ночную рубашку, переодеваясь в сарафан.       В надежде уже увидеть брата, она вышла в коридор, но проход оказался пустынным и безлюдным. Исключением стали лишь портреты людей, висящие в простенках между дверьми. Дама в широкой шляпе, женщина с уродливой заколкой и брошью, мужчина в выцветшем фраке. Все они глядели флегматично и пусто, словно рисовали их заведомо мёртвыми. Ужасающе было видеть внешние сходства этих людей с самим отцом, а в небольшой мере даже со своей собственной внешностью. Люди смотрели теми же безжизненными янтарными глазами, у них была та же кожа, белая словно шёлковая простыня, те же волосы с нарочитой матовостью, без живого блеска. Эти сходства пугали сильнее любых ужасов, показываемых по телевизору в канун Дня Всех Святых.       В портретах затесался и неловкий пейзаж, что отличался буйством красок, неприемлемых в прошлых картинах. Эта картина позволяла уйти от мыслей о покойниках, став самым завораживающим изображением. На полотне крохотный дом, объятый полем вереска со вкраплением синих ирисов и большими кустами качима. К дому ведёт лишь одна мощёная тропинка, поросшая лишайником, позади него витиеватые горы, вершины которых блестят под натиском солнца. Девочка с интересом вглядывалась в цветы и прорисованные кирпичики плитки.       Ожидание брата затянулось, и заметила она это лишь когда начала тихо повторять стихотворные рифмы.       Корекиё же в это время с отвращением мысленно возвращался в ту противную местность узких тёмных коридоров, запаха сырости, от которого носоглотка рефлекторно схлопывается, в жажде перекрыть дыхание и прекратить работу организма, нежели нюхать этот смрад, сочащийся сквозь дерево всего здания. Когда-то его школа, возможно, и было неплохим обучающим заведением, но уж явно не в этом столетии. Программа давно непригодна, не та, которую проходят в соседних корпусах, она гораздо заумнее, но с другой же стороны куда более ненужная. Признавать же ни учителя, ни родители этого не хотели, отчего страдали лишь дети. Но страдать св стенах заведения приходилось не только от школьной программы.       Корекиё собрал сумку, положив в неё нужные вещи. Все подобные действия он, как обычно, делал через силу и стиснув зубы. Ему было противно смотреть на рваные конспекты занятий и разрисованные учебники. Единственное, что радовало мальчика — это то, что сестра не знала о происходящем.       Он закрывает рюкзак, отложив его ближе к тумбе, и тут же вовсе толкает несчастную сумку под кровать, испугавшись дверного стука.       — Ты там живой вообще?       — Д-да, извини, пожалуйста, — он неловко показывается из-за двери.       Безмятежно улыбнувшись, Миядера берёт его руку в свою и мягко поглаживает мальчика по шершавым волосам. Локоны его, в силу занятости родителей, более не подстригались, из-за чего отрасли до невиданных ранее размеров, так, что пряди чёлки прикрывали мочки ушей.       — Ты такой правильный, — произносит девочка, уткнувшись головой в его макушку. — Даже слишком, — со смешком она продолжает поглаживать его волосы. — Нужно это менять, иначе скоро станешь как наши родители.       Корекиё продолжает молчать.       — Жить по правилам очень скучно, тебе так не кажется? Носить только определённую одежду, вставать в семь утра, делать зарядку, есть лишь полезную пищу, а конфеты только после ужина. Разве не интереснее нарушить правила и не сдерживать свою личность в общественных рамках?       Отпрянув от брата, она заинтересованно заглядывает в его напуганное лицо, ожидая реакции.       — Н-но родители... Они же разозлятся на нас...       — А ты хочешь рассказать им об этом?       Мальчик мотнул головой в неловком отрицании.       — Вот и я не хочу. Поэтому они не узнают, — она лукаво улыбается, положа руку на его плечо. Мальчик смутился, что не ускользнуло от её внимательного взгляда. — Ну, ты пойдёшь со мной? Или останешься наедине с обществом, которое продолжит вытеснять твою волю, закупоривая сознание в крохотный бутылёк? А потом ты станешь таким же скучным, как взрослые. Никогда не будешь улыбаться и сможешь думать только о расчётах и цифрах. Разве ты хочешь быть таким же занудой?       — Нет, не хочу, — он растерянно бросает на сестру умоляющий взгляд, хватаясь за её мягкую руку.       — Тогда, пока родители не приехали, мы можем взять пару конфет. Мама спрятала от нас леденцы, а среди них ещё было несколько карамелек, — она воодушевлённо свела большой и указательный пальцы в небольшой кружок, показывая диаметр сладостей. Мальчик неуверенно кивает, до конца не смирившись со столь странным стечением обстоятельств, которые подталкивают его, словно бы на преступление.       Девочка хватает его, потащив на кухню, а Корекиё, стараясь поспевать за ней, неловко скользит по пыльному паркету, сжимая её руку, лишь бы не упасть. Миядера отпускает его и быстрее бежит на кухню, прячась за столом, но её макушка слегка выглядывает из-за спинки стула.       — Мия, — неловко зовёт мальчик, тихо передвигаясь по комнате.       Девочка выпрыгивает из укрытия с громким и протяжным «Та-ак», а после деловито ставит руки на стол, смотря за тем, как мальчик дёрнулся, но продолжил подходить ближе. Она усмехается, но в секунду вновь становится серьёзной.       — Как ты думаешь, где родители прячут конфеты?       Мальчик неловко смотрит за воодушевлённой манерой речи, и слегка скептично относится ко всем нарушениям правил, прекрасно зная, чем это потом будет грозить им двоим, а в особенности ему, как менее любимому ребёнку в семье.       — Не знаю.       — А я знаю. Во-он там! — девочка указывает на самую высокую полку в кухонном шкафу, что тяжело открывается вверх. — Я вчера своими глазами видела, как мама прятала их именно там.       Она старается придвинуть высокий стул ближе к столешнице, но получается не так хорошо. Мальчик помогает ей сделать это, и вдвоём у них получается передвинуть его на нужное место. Девочка оценивает расстояние и, задумчиво коснувшись подбородка, произносит:       — Принеси табуретку из вестибюля, пожалуйста.              Его лицо становится на миг растерянным, но девочка не позволяет задать ему и малейшего вопроса, предотвращая всё своим исправлением.       — Из прихожей.       Он кивает и спустя пару минут стоит на том, же месте, держа в руках небольшую, но высокую табуретку для переобуваний.       — В следующий раз, если я буду говорить «вестибюль», пожалуйста, запомни, что я имею в виду именно это место. Согласись, в наш дом как нельзя кстати подходит именно это слово, а не какая-то «прихожая», — сестра с неким отвращением произносит последнее слово, ставя табуретку на ажурную вышитую контрастными алыми нитями обивку стула.       — Но мне казалось, что вестибюль встречается лишь в общественных заведениях...       — А мне казалось, что ты хочешь сравнить часть коридора с этим прекрасным просторным местом, которое у нас теперь есть.       Она встаёт на стул, а после ставит ногу на табуретку, что начинает шатко качаться из стороны в сторону. Левая нога становится на столешницу, чтобы удержать равновесие, и белый чулок пачкается каплями липкого кофе, разлитого по утру кем-то из родителей. Миядера приподнимает дверку шкафчика, и достаёт прозрачный пакет, из которого так и норовят вывалиться крохотные сладости. Спрыгнув со стола, девочка подходит к столешнице и раскрывает полиэтилен. Когда победа всё-таки была одержана, а конфеты показались из заточения пакета, она протягивает кулёк мальчику, и тот неловко забирает одну штучку. Безапелляционно вскинув бровь, сестра смотрит за его неловкой реакцией. Под её натиском он вытаскивает ещё одну конфету.       — Киё, ты слишком нерешительный, это нужно как-нибудь исправлять.       Сама она достаёт ещё три ярких фантика со сладостями, и положив их на стол, начинает завязывать кулёк. Когда конфеты вернулись на своё место, дети убрали все следы преступления, и со своим трофеем направились в комнату Корекиё.       Когда они садились на кровать, мальчик ногой подтолкнул рюкзак в пучину подкроватных монстров, не желая видеть и показывать эти замызганные испорченные тетради. Сестра ничего не сказала, хоть и заметила столь странное поведение. Тревожный звоночек зазвонил гораздо позже, а сейчас она просто легла рядом с братом, отдав ему свою третью конфету. Он долго отпирался, не желая забирать её чисто из моральных принципов. Девочка на это лишь тихо рассмеялась, и в ту же секунду, конфета оказалась в мальчика в ладони, зажатой в кулак. Он смутился, но поблагодарил её. Дети начали вполне удовлетворённо болтать, пока девочка вновь не выказала одну странную идею, не ясно лишь коим образом, пришедшую в её голову.       — Ты никогда не хотел поиграть в карты?       — Я не задумывался об этом... Да и папа же говорил, что в карты играют только в тюрьмах...       — Ой, папа, — она закатывает глаза. — Папа врёт. Или ты думаешь, что наши родители сидели в тюрьме?       Мальчик вопросительно смотрит на неё, не до конца понимая, про что она говорит.       — У наших родителей есть колода игральных карт. Ты думаешь, что после того, как они укладывают нас, они тоже идут спать? Как бы не так! Хочешь, попробуем поиграть?       — Но мы ведь не умеем. Да и родители, скорее всего заметят, что мы их брали.       — Если ты такой зануда — оставайся здесь один.       Девочка настырно удаляется из комнаты и хлопает дверью, оставляя брата в одиночестве. Он пару секунд сидит в полной тишине, слыша как сестра топает по лестнице. Глаза заплывают слезами, а в голос провисает. Он вскакивает и так же взмывает вверх, едва поспевая хвататься за перила.       — Мия!       Но она не оборачивается и не останавливается. Девочка идёт на порядок быстрее него, и когда он находится на середине огромного подъёма, она уже почти у той комнаты.       Мальчик пытается докричаться до неё, размазывая слёзы по лицу, семеня ногами по ступеням, а она заходит внутрь и садится на колени, пригладив платье, кладя рядом на ковёр картонную коробочку, совершенно не замечая умоляющих криков.       Он влетает в комнату, остановившись в дверном проёме.       — Мия, п-пожалуйста, не обижайся на меня!       Девочка на него не смотрит, молча распаковывая карты.       — Прости меня, пожалуйста.       — Хватит реветь, — холодно произносит она, рассматривая глянцевые картинки с мастями и номиналами.       — М-мия... Прости, п-пожалуйста...       — Всё, успокаивайся, — чуть мягче говорит она.       — Я-я не хочу оставаться один... П-пожалуйста, не бросай меня...       — Ну, хватит, иди ко мне.       Опустив голову, словно нашкодивший щенок, он садится рядом с ней, жалкий, плачущий, дрожащий.       — Всё, давай, успокаивайся. Слёзы мужчин не красят.       Щёки раздирает неприятное жгучее чувство, и каждое прикосновение к горящей коже отдаётся болью, словно в лицо прыснули кипятком и оно покрылось сильнейшими ожогами. Девочка аккуратно утирает влажность с лица рукавом, нежно поддерживая брата за подбородок. Его тело продолжает содрогаться в приступах истерики, а лёгким не хватает воздуха, за который он так старается ухватиться. Девочка устало выдыхает, отводя взгляд в сторону.       — Знаешь... Есть ещё одна вещь, которую мне хочется сделать, но... — лицо её приняло на себя маску задумчивости. — Обещай, что не расскажешь родителям, что бы ни случилось! — её тон стал серьёзным.       Он внимательно слушает её, вдумчиво проговаривая каждое её слово внутри.       Девочка приближается к нему близко-близко и смотря прямо в глаза, и не позволяя разорвать зрительный контакт, произносит:       — Обещаешь, что не скажешь родителям?       Он растерянно кивает.       Миядера облизнула свои губы, и чуть улыбнувшись, прильнула к нему настолько близко, что можно было сквозь всхлипы услышать, то, как часто забилось его сердце. Руками она упёрлась в его колени, а горячие губы касаются его губ, сливаясь воедино.       По всему телу прошлась дрожь. В глубине души он понимал, что всё происходящее сейчас неправильно, что они идут против законов природы, против священных писаний во многих религиях, но детский разум не мог понять почему на настоящую любовь может быть запрет. Он любил её больше всех знакомых девочек, ни к кому не испытывая столь же яркой палитры чувств. Ни одна живая душа не вызывала в нём такого спектра эмоций, её рассудительный не по годам взгляд, мягкая походка, нежное дыхание и аромат. Кожа бархатная, пахнет как персик, волосы — ореховым маслом, а губы мягкие, сладкие, на вкус как ежевичная карамель. Всё это пленило его с первых сознательных лет жизни, когда он только начинал разбираться в людях. Она не была как остальные. Она всегда отличалась от остальных. Имея не слишком покладистый характер, сестра всегда забиралась в разные передряги, но это не мешало ей с помощью собственного интеллекта самостоятельно выбираться если не сухой, то однозначно чище, чем был её брат в глазах родителей. Корекиё не задумывался о том, что она может подставлять его. Наоборот, он считал небольшим подвигом то, что спасает сестру от наказаний родителей. Порой, это надоедало, ведь вечные экзекуции, что несомненно настигнут именно его в любом случае, заставляли жить в постоянном страхе. Но это не отменяло того, что девочка была благодарна ему за собственное спасение. И сейчас, по просьбе любящей старшей сестры он возьмёт на себя бремя извечного молчания как минимум при родителях; о том, что произошло, и как много нехорошего они сделали за сегодняшний день он никогда им не скажет.       Девочка отстраняется от него, вытерев губы сжатой в кулачок рукой, наблюдая за его красным смущённым лицом.       — Родителям ни в коем случае нельзя знать об этом. Узнав про конфеты и карты есть вероятность, что они не разозлятся, но если они узнают об этом, нам точно не поздоровится. Обещаешь, что не расскажешь?       — Обещаю.       — Поклянись на мизинце, — она выставляет крохотный палец вперёд, а личико чуть нахмурилось.       Мальчик тянется к ней и скрещивает их мизинцы.       — Клянусь, что не расскажу родителям ничего из того, что мы сегодня делали.       Она кивает и отсаживается чуть дальше, вновь взяв в руки колоду карт.       — А ты умеешь играть? — заинтересованно спрашивает он, смотря за тем, как сестра перебирает в руках глянцевые карты, так, чтобы было видно и ему.       — Я не пробовала. Но в книжке были рассказаны правила игры, посмотрим, получится у нас, или нет.       Он соглашается, заворожённо смотря за сменяющимися картинками, мастями и цветами. Казалось, что если он докоснётся хоть до одной, она обязательно превратится в пыль, стружки, ошмётки, помнётся, почернеет или того лучше самовоспламенятся. Он обязательно испортит их, одну, две, или целую колоду, неважно. Страх продолжал преследовать его.       Заметив напряжение брата, Миядера начинает объяснять как работает колода, чтобы хоть как-нибудь отвлечь его от назойливых мыслей.       — Смотри, здесь есть четыре масти: пики, бубны, трефы и черви.       Девочка со старанием объясняет ему все прелести пятидесяти двух карточной колоды, отвечая на все вопросы, но самым сложным стало запоминание иерархии и мастей.       — Если хочешь, можем пока называть их так, как видим: ромбик, сердечко, крестики и... Рыбки..? Похоже на рыбок?       — Да! Очень похоже. На тех, которых мы видели в аквариуме той странной тёти...       — Скалярии, — произносит она задумчиво. В голове всплывает образ чистого стеклянного колпака, под которым простирался свой собственный мир, со своей иерархией, законами и собственной физикой. И управляла тем миром пухлая женщина со стрижкой боб и золотыми серьгами, что совершенно не подходили к её мёртвому лицу. Отношения с ней родители уже давно не поддерживали из-за неважности её статуса. Но её аквариум в воспоминаниях детей и впрямь сохранился как нечто удивительное.       Сестра продолжает объяснять ему правила, карточные комбинации, которые можно выбить в классическом покере, но мальчик словно витает в собственных мыслях, далеко за пределами игровой комнаты. Он пустым взглядом смотрит на то, как она воодушевлённо раскладывает пару, фулл хаус, каре, продолжая проговаривать незнакомые ему термины.       — Мия... А почему нам не разрешают завести даже рыбок..? — с излишне детской наивностью произносит мальчик, приподнимая уголки бровей.       Миядера устало выдыхает, осознавая, что всё, что она делала было пустой тратой времени и он бы всё понял, если бы просто слушал. Она собирает и перетасовывает карты, начиная раздавать их по пять штук в две стопки.       — С рыбками скучно. Они не интересные, и с ними тоже сложно. Постоянно чистить аквариум, пускай и маленький, кормить их, выпаривать камни, чистить фильтр. Это сложнее, чем тебе может показаться. Как по мне, они того совершенно не стоят.       Мальчик заметно поник, разочарованно смотря на рубашки карт.       — Да ладно тебе. Что в них интересного? Ну плавают они, и все? С ними не поиграешь, спать рядом с собой не уложишь. Они не интересные. Да и вообще родители против животных...       — Но почему? Они же такие милые...       — Я не знаю. Можем спросить, когда они вернутся. А сейчас бери карты.       Он послушно забирает пять карт, раскладывая их неуклюжим веером. В то время пока сестра держит их так элегантно, из его рук крайняя семёрка так и норовит выпасть.       Девочка продолжает обучать его игре в покер, и за этим скучным, по меркам мальчика, занятием они провели достаточное время. Сестра выигрывала почти каждую партию, не давая толком и шанса младшему брату: то комбинация была на порядок больше, то кикер старше, и даже когда у него появлялась тройка, у девочки выпадал фулл хаус. Её очень веселило подобное, она чувствовала себя гораздо старше, играя в подобные игры, Корекиё же сильно скучал, не разбираясь в том, что происходит.       За игрой пролетело и время, а солнце медленно спускалось по бронзовым шторам и тёмным стенам, отбрасывая причудливые тени от грозных профилей скульптурированного камина и парой стеклянных ваз, что изнутри покрыты были мягким пушком сероватой пыли. Вся комната потонула в лучах закатного солнца, а дети, вдруг опомнившись, начали устранять вещи, свидетельствовавшие об их присутствии.       Звонким эхом на второй этаж донёсся звук отпирания входной двери и девочка сильно запаниковала.       — Пожалуйста, собери карты в коробку и положи их в ту тумбу на вторую полку, а я отвлеку родителей.       Не успев толком договорить уже убежала из комнаты в вестибюль, где разувались родители.       — Мне кажется, или табуретка стояла правее этой чёртовой вазы? Зачем она нам вообще нужна? Весь интерьер портит, — недовольно произносит худощавая женщина, скидывая пальто на шкафную вешалку.       — Возможно и правее, но в этом доме чёрт ногу сломит, с ума сойдёшь, пока всё запомнишь.       — Мамочка, папочка! — воодушевлённо приветствует родителей девочка, выпрыгивая из-за угла.       — Мия, — лицо женщины растягивается в усталую улыбку. — А где-       — Он читает, не будем ему мешать, — тараторит она, передвигаясь спиной вперёд. — Папочка, помнишь ты говорил, что тебе нравится Верлен? Я выучила несколько стихов, хочешь, расскажу?       — Давай попозже, детка.       — Ну пап, ты же очень любил его. Воспоминание с Вечерней Мглой Дрожит и рдеет в раскалённой дали... — начинает она, судорожно вспоминая строчки из пыльного сборника французских стихов.       Заметив рядом с собой силуэт младшего брата, она внутри успокоенно выдыхает, продолжая произносить «Мистические сумерки». Всё, что могло пойти не по плану теперь позади и можно наконец успокоиться.       Ни о каких животных и речи не было, родители буквально валились с ног, отчего дети и думать забыли о каких-то расспросах. Ужин выдался тихим и бедным, под его конец, мать наполнила пиалу леденцами и скрылась из кухни. Уперевшись рукой в щёку, сестра скучающе вытянула из хрупкой вазочки конфету и развернув фантик, бросила её в рот, вновь опустив голову на руки.       — И какой тогда в этом смысл... — едва слышно произнесла она, смотря за судорогой веток за окном.       Мальчик не отвечает.       Дом, казалось, опустел вновь, и даже с приходом родителей в нём и было тоскливо. Дети лениво побрели в сторону своих комнат, и только лишь Корекиё открывает дверь, девочка вталкивает его внутрь и так же скользнув в проём, захлопывает её так, что стёкла в шкафу чуть не разлетелись на блестящую стружку.       До чёртиков напугавшись грохотом и подобным поведением сестры, мальчик оборачивается, и их взгляды встречаются: напуганный и жалкий, с надменным и жаждущим.       — М-мия, — неловко зовёт её Корекиё. — Что-то случилось?       — Ты надёжно всё спрятал?       — Всё так, как ты и сказала. Если ты говорила так, как было надёжно, то да.       Она слабо улыбнулась и спокойно выдохнув, опустила голову. Волосы перекрыли её лицо, единый пласт длинных прядей не позволял разглядеть её эмоций.       — Мия... У тебя всё хорошо..?       Она тихо хмыкнула. Корекиё знал, что после этого звука, по обыкновению, губы её стягиваются в улыбку, а веки устало приспускаются. Именно таким лицом она посмотрела на него через пару секунд, когда начала подходить к нему.       — Молодец. Я счастлива, что у меня есть такой брат, как ты, Киё. Ты всё прекрасно понимаешь, а это главное.       Брови мальчика приподнялись, сейчас он на самом деле ничего не понимал. Корекиё настороженно смотрел за её движениями, а сестра остановилась, смотря прямо в душу. Глаза отвести было нельзя, но продолжать играть в гляделки было страшно.       — Я тебя так сильно люблю, Киё.       Она обхватывает его, мягко обняв, пока мальчик под натиском её объятий неловко вжался в грудь, отведя голову в сторону.       — Пожалуй, даже слишком сильно...       Сестра сажает мальчика на кровать, и сплетает вместе их руки. Слегка наклонив голову, она устало смотрит на его пальцы, мягко проводя по ним своими.       — Я испытываю к тебе совсем не те чувства, которые должна испытывать сестра к младшему брату.       Корекиё позволяет себя крепче сжать её руку, в знак поддержки, пока сам чувствует нарастающее напряжение, кровь, стучащую в висках, и колкость на щеках.       — Я-я... Тоже... Люблю тебя...       Она натянуто улыбается, притянув его ближе. Губами она зарывается в его волосы, пальцами поглаживая шею.       — Об этом не должны знать родители.       «Об этом не должен знать никто...»       — Пожалуйста, не говори им об этом.       Девочка целует брата в щёку, заправив спадающую прядку волос за ухо.       — К-конечно, — неразборчиво отвечает он, смущаясь.       В комнате повисла тишина, разрываемая лишь неловким сбитым дыханием Корекиё. Он старался усмирить фантазии, но приятное послевкусие от возбуждения казалось неприступным.       — Тебе очень идут длинные волосы.       — Спасибо.       Он смущённо выдыхает, чуть повернув голову вбок. Девочка же перехватывает его за подбородок, заставив смотреть на себя. Корекиё выглядел ещё более разгорячённым, отчего стыдливо отвёл взгляд.       Он смотрел на её нежную шею, скрытую под накрахмаленным воротником рубашки. Кожа тонкая, словно из мрамора, ею обтянуты хрупкие кости. Непонятно как острые ключицы не разрывают её. Она так и норовит треснуть раной от малейшего прикосновения, поэтому даже касаться сестры было страшно, но с другой стороны лишь сильнее хотелось. Он ждал, когда она сама будет брать его за руки, гладить по голове, целовать в макушку, в щёки, сам он этого почти не делал, из-за страха. И именно сейчас она своими хрупкими пальцами впивается в его плечи, притянув к себе ближе. Губы её столь желанные, жирные из-за розоватого блеска, приторно сладкие от конфет; он ощущает их, чувствует её язык, ощущает как с его собственным они сплетаются. Осязать это самостоятельно было гораздо приятнее, чем смотреть на мерзость, показываемую в фильмах. Поцелуй оказался куда дольше, чем раньше, присутствовала чувственность, спокойствие и плавность действий. Голова пошла кругом, но её губы стали такими желанными, что мальчик не смел отстраниться, даже если бы от этого зависела его жизнь.       «Дети всегда делают много глупых вещей, это нормально»       Дверь в комнату резко распахнулась.