Журавлиному клину скорую помощь

***

      «Одна неделя — одно сообщение.       Чтобы ты знал, что я в порядке.»

«Хорошо.»

      [Пн, 22 Марта, 19:18]       «Жив.»

«1»

      [Пн, 12 Апреля, 17:32]       «Жив.»

«4»

      [Пн, 17 Мая, 21:57]       «Жив.»

«10»

      [Пн, 26 Июля, 18:34]       «Жив.»

«21»

      [Пн, 2 Августа, 23:02] «22?»

«Олег?»

«Ответь, ты меня пугаешь»

[Чт, 5 Августа, 03:46] «Олег, пожалуйста, умоляю, напиши хоть букву.»

[Вт, 10 Августа, 04:17] «Не оставляй меня.»

***

      Сережа не позволяет себе сбросить неизвестный номер на очередном совещании. На том конце его встречает сухой и чеканный голос, тон, от которого он давно отвык, — точно допрос, будто он снова провинившийся в чем-то ребенок: «Разумовский Сергей Викторович? По такому-то адресу?». Дальше: бесконечность ступеней, пропускная карта, выпадающая из дрожащих рук, яркий свет полуденного солнца и ослепительные отблески от заполнивших парковку автомобилей F-класса. Сережа не вызывает водителя, не оставляет распоряжений или каких-либо пояснений — ему необходимо чувствовать руль под потными ладонями, видеть и анализировать трафик самостоятельно, выбрать дороги, по которым быстрее, выжимать максимум на зеленом и вовремя реагировать на красный.       Голос в голове нашептывает о том, что они ошиблись: бездушные блюстители закона и бесчувственные солдафоны просто что-то перепутали. Скорость нарастает, когда Птица подогревает сомнения о том, звонили ли Сереже вообще, — как ему быть уверенным, не была ли это очередная галлюцинация или одна из жестоких игр заскучавшего в его сознании Птицы? Сережа не поворачивает обратно — Птица набирает обороты.       Олег сидит рядом, на переднем, и спрашивает, зачем Разумовский так гонит. Сережа сжимает сухие губы, за которыми зубы стучат друг о друга, часто моргает и дышит тяжелее. Олег повторяет вопрос, смотря точно вперед уже с привычным холодным и отстраненным взглядом; он спрашивает точено, низким баритоном, расставляющим акценты там, где нужно, — Сережа слышит в металле родного голоса привычную угрозу. — Поворачивай.       Разумовский резко тормозит перед пешеходным и считает секунды до зеленого, держа ногу на педали. — Я сказал, поворачивай. У нас с тобой планы. Помнишь?       Сережа помнит, поэтому через шестьдесят секунд давит на газ и смахивает одинокую слезу с гладкой щеки. Он несколько раз успевает проклясть те места, где раньше казалось, если и бывают пробки, то совсем незначительные. Минуты тянутся, как часы, а секунды — и того дольше. Пальцы ритмично отбивают что-то по рулю, одно колено вторит в такт, а дыхание и вовсе не в его пользу.       Сережа паркуется у одного из корпусов клиники, наплевав на непригодность места, — заплатит столько, сколько будет нужно. Снова лестницы с бесконечностью ступеней, мельтешащие белые халаты, запахи, звуки. Он сто лет не бывал в государственных больницах, поэтому очередь в регистратуру оказывается наиболее страдальческим испытанием. — Посетитель. К Олегу Волкову.       К Олегу. Волкову.       Это режет слух и распарывает раны от недавно заживших воспоминаний. Заживших ли? Ожидание. Снова и снова одно сплошное ожидание: клацанье мышки, бой длинных ногтей по клавиатуре, нахмуренные брови и прищуренные глаза, уставившиеся в монитор. Птица кричит, что Сережа — последний идиот, потому что согласился играть по его правилам, но игра зашла слишком далеко. — Его выписали утром.       Выписали. Утром.       Разумовский не может процедить вопрос о том, где он сейчас, поэтому немногословная женщина за стеклом сама отвечает, что, вероятно, уже уехал, и вообще, не нужно больше задерживать очередь. Он отходит в сторону и словно сливается с окружающей атмосферой индивидуальной нужды и всеобщей суеты. На него бросают неоднозначные взгляды — кто-то узнает и одобрительно засматривается, кто-то зло зыркает и завистливо хмурится, оценивая дорогие шмотки.       Врач, проходящий по коридору, вырывает его из толпы и, подхватив под локоть, ведет с собой дальше. Сережа не успевает задать вопросы — только сообщить о том, что кто-то там из органов звонил ему утром, потому что он был указан как единственный контакт; что Олег Волков не может быть жив, потому что погиб больше года назад. Человек под белым халатом только незаметно кивает на каждое слово, продолжая подталкивать и подгонять, потому что Сережу не держат ноги. — Да, выписали уже. Поздновато они с вами связались. Хотя он и нас просил вам не звонить, когда еще только к нам перевели. Они все, когда вот такие, чуть ли ни с Христом себя сравнивают и думают, что сострадание близких им не нужно. Не мудрено, конечно, не мудрено. Но потом понимают.       Сережа слушает, но слышит этот скрипучий голос словно совершенно ненужный, иногда прорывающийся аккомпанемент сквозь композицию слитых воедино звуков. Они проходят несколько коридоров; в нос бьет застоявшийся сигаретный дым в маленьком тамбуре, ведущем на крыльцо на заднем дворе. Зелено. — Ищите. Сказал, не хочет, чтобы вы его в палате впервые увидели. Курит здесь где-то с пациентами. Далеко не ушел бы!       Врач незатейливо хлопает по плечу, натягивая тут же угасающую улыбку, и оставляет одного. Разумовскому открывается вид на некое подобие сада: низенькие деревья, скамейки; кто-то играет в шахматы, карты, кто-то гуляет в одиночестве.       Сережа хочет окликнуть, но ощущает себя немым с рождения — только смотрит влажнеющими глазами, с усилием сжимая челюсти, чтобы унять дрожь губ. Трое мужчин: один, оперевшийся спиной о кривую яблоню, смачно затягивающийся почти докуренной сигаретой; и второй, сидящий на скамье, давно выкрашенной двадцатым слоем уже облупившейся краски; третий — колясочник, к Сереже спиной. Черные отросшие волосы, крепкая шея, грудь и спина, обмотанные бинтами, очертания которых проступают из-под темно-зеленой футболки; он один здесь был одет не по больничному. На руках — загорелая кожа. Он вяло жестикулирует и то и дело подносит сигарету к губам. На ногах — черные армейские ботинки с заправленными в них штанами. Сережу замечает сначала один мужчина, потом второй; кивают головой в его сторону, смотри, мол, не за тобой ли.       За ним.       Третий вкладывает немало усилий в движения руками по колесам, чтобы развернуться на старом асфальте. Ему помогает завершить маневр один из приятелей.       Кажется, что потеряли способность дышать. Град тяжелых слез выливается из Сережиных глаз, а лицо Олега теперь украшает уставшая, выстраданная улыбка. Разумовский забывает о былой обиде, о тираде, которая первое время наполняла мысли, — то было давно, было очень глупо и эгоистично. Он наконец отрывает ноги от земли, одну за другой, чтобы на подкашивающихся коленях преодолеть разделяющие их метры. Собеседники быстро смекают, что лучше оставить их наедине; на прощанье хлопают по спине, Олег отвечает что-то, благодарит, но смотрит только на Сережу. Зачарованно.       Казалось, не смогут выбрать, с чего начать разговор, не дадут друг другу сказать ни слова, будут перебивать, расспрашивать — но получается только молчать сквозь продирающиеся наружу годами сдерживаемые истерики; отдается физической болью в горле и груди. Сережа оседает на землю, пачкая уличной пылью брюки, головой тычется в грудь, живот и ноги, пока Олег пытается успокоить без слов, крепко, до боли обнимая. Он и сам едва сдерживает эмоции и, вероятно, рыдал бы пуще Сережи, если бы не был давно обучен и перекроен.       Разумовский стискивает в пальцах его одежду, прощупывает под ней мышцы и кости, всем телом ощущает родное тепло, не иллюзорное — настоящее. Птицы нет. Трусливо заперся в потаенных комнатах сознания. Откуда-то сверху слышен тихий шепот — Олег зовет его по имени, гладит по волосам и шее, целует в макушку. Сережа понимает, что нужно взять себя в руки, что привлекли уже много внимания и что скоро придется заговорить — то, чего так отчаянно хотел и чего теперь так сильно боится.       Боятся. — Я тебя похоронил. — Зря. Вон я какой живучий оказался.       Сережа по привычке опасается смотреть в глаза: приходится себе же напоминать, что в них не вспыхнет медный желтый. Он не хочет подниматься — Олег понимает и просто наслаждается моментом такого долгожданного и желанного единения. Сережа водит пальцами по непривычно смуглым рукам, запоминая расположение новых шрамов и пытается представить, что скрывается под бинтами. — Живой… — Живой, Сереж. Живой.       Олег объясняет, что так иногда случается, тут еще повезло, что всего лишь год прошел, а не пять или десять. Так было нужно. Наверное. Но Сереже от этого не легче, потому что год этот длился вечность, а потерянные годы до этого и вовсе ситуацию не скрашивают. Они наконец сплетают пальцы на обеих ладонях, Сережа держит крепко, будто боится, что Олег исчезнет, как только отпустит. Как мираж или один из повторяющихся под утро снов. — Долго тебе так?       Олег не отвечает, а его молчание теперь совсем не расслабленное — смятое в ком, как плотный лист бумаги, что настойчиво расправляет себя, несмотря на изломы. Только теперь Сережа отрывает голову от его колен и смотрит в лицо, пристально и с печатью вины на собственном. Нет, его не за что винить, он вряд ли такое предполагал, даже когда увидел Олега. Даже когда сжимал в руках его ноги.       Он вряд ли такое примет. Его такого. Вряд ли. Олег высвобождает потяжелевшую в миг руку из Сережиной ладони и большим пальцем собирает влагу под голубыми глазами — испуганными, озадаченными. Теперь Сережа понимает. Олегу не пришлось произносить это вслух. Волков опускает взгляд — Сережины пальцы на его коленях, красивые, утонченные, чувствительные. Как и весь Сережа; как половина самого Олега. Чертова половина. Разумовский пытается собрать разбежавшиеся мысли в кучу, взять контроль, чтобы ничего не случилось. Ему вернули его счастье, но все-таки умудрились отхватить от него кусок. Как передаренный подарок с очевидным изъяном. — Поехали домой. Ты сам или тебе… — Сам.       Сережа чувствует Олега лучше, чем тот сам себя понимает. Лицо его меняется, становится болезненно отстраненным, и пусть он пытается приподнять хоть один из уголков губ, все его движения, все жесты, мимика заставляют Сережу вынырнуть из омута эйфории. — Все так же в башне? Не думал обычную квартиру купить?       Сережа думал. Олег всегда иронизировал, мол, будешь там, в своей башне, как та Рапунцель, а Сережа довольно отвечал, что скинет своему принцу косы, после чего идея эта казалась Волкову не такой уж сумасбродной и вычурной. И все же он любил уют, старый, домашний, с удобствами, но без излишнего шика.       Косы Сережа больше не скинет, потому что избавился от длинных волос больше года назад. — Ты знаешь, я позаботился… об удобной среде. Для всех. Не уверен, что можно найти дом с такими же условиями. — Предусмотрительно.       Действительно. У Сережи щемит в груди, пока идут к парковке: опьянение радостью и счастьем смешивается с зудящей досадой. И виной за что-то. Разумовский теперь осознанно подмечает крепкие и натянутые, как струна, мышцы рук, сплетенные нити синих вен под кожей. Он хочет предложить помощь еще раз, но знает, что больше Олег не вынесет, поэтому приходится наблюдать за тем, как он сам преодолевает препятствия: спуск с тротуара, благо, обустроенный, пару поворотов и… — Сам, что ли, водишь?       Сережа оплатит штраф вечером. Сейчас пытается оценить, с какой стороны и как вообще Олегу будет удобнее сесть внутрь. — Я не хотел бы сгоряча увольнять водителя, который привез бы меня к тебе на несколько минут позже.       Он неловко улыбается — в воображении после сказанного он бы кинулся к Олежиным губам и проверил его неиллюзорность еще и на вкус — но теперь это только в воображении: Сережа банально не понимает, как наклониться так, чтобы обоим было удобно, хочет ли этого Олег и нужно ли это ему сейчас. Нужно ли будет вообще.       Волков хочет сказать «иди сюда» и впиться в Сережины губы. Олег вообще много чего хочет из того, что теперь не получится. И чем больше об этом мыслей, тем сложнее быть рядом с Сережей. Изменившимся Сережей. У него есть выплаты за все дерьмо, что пришлось пережить, теперь еще и за инвалидность, но это не сравнить с тем, чего добился Сергей: миллиардер, филантроп, плейбой и как там гласят заголовки дальше. Он — медийная личность, даже если сам того не признает. И разве будет он теперь?.. Разве не заставляет, не пересиливает себя? — Олег… — Сереж, я понимаю, ты многое хочешь узнать. Я расскажу, позже. —…ты голоден?       Волкову приходится прикусить язык и вспомнить о том, что и Сережа не железный, что разделил с ним какую-то непосильную даже для двоих ношу и теперь они покалечены оба; что именно он всегда нуждался в поддержке, опеке, защите — в этом и был весь Олег. А что теперь? — Я могу заказать все, что захочешь.       «Все, что захочешь». Когда есть такой неограниченный выбор, даже не знаешь, чего хочешь и хочешь ли вообще. Сережа дает ему подумать, пока Олег сам забирается в салон. Приходится попотеть, потому что руки за день уже чересчур натружены и до сих пор с непривычки; с горем пополам усевшись на край сиденья, он ухватывает ткань штанин и подтягивает недвижимые ноги. Смотрит вперед, молча, чтобы дать понять, что можно ехать. Сережа закрывает дверь, складывает коляску и кладет в багажник. Когда загудел мотор, Волков решает, что хочет все сам. — Давай сделаем… сами.       «Сам» — теперь излюбленное слово Олега. Но множественное число на этот раз радует. Сережа искренне улыбается, съезжая с примятой травы тротуара, и теперь более расслабленно смотрит на дорогу. — Давай. Вместе.