Журавлиному клину скорую помощь

***

      Металл и стекло, серый и черный, высокие потолки и непривычный холодный минимализм — то, о чем никогда не мечтал Олег, но что бросает к его ногам Сережа. Не составило труда воспользоваться пандусом, действительно удобным, а не одним из тех, что лепят к старым зданиям ради видимости удобства для всех; еще приятнее заехать в просторный лифт, двери которого через пять секунд не сомнут и не утащат вверх или вниз — какое-то чудо технологий заботится о том, чтобы они не закрывались столько, сколько нужно. На одной из стен — зеркало в пол. Заросшая половина лица, мешки под глазами, спутанные волосы, которые давно не встречались с машинкой, — наверное, сейчас он не привлекает Сережу, вероятно, даже отталкивает, может, вызывает отвращение. И дело не только в лице.       Лифт мягко останавливается, Марго объявляет, что Сергей и Олег дома, и приглашает их обоих. Надо же, как в старые добрые, когда только Сергей обустраивал жилище мечты. И хоть Олег был рядом только в перерывах между контрактами, каждый из этих перерывов запомнился навсегда; только воспоминания о редких встречах и держали психику в норме. В относительной. Лифт — бесшумный, совсем не как в больнице, двери которого звонко закрывались за спиной и звуком этим возвращали Волкова в один из чудом пережитых дней в горячей точке. — Наберу тебе ванну.       Сережа решает не спрашивать, а поставить перед фактом — уже понял, что любую, по мнению Олега, помощь он отвергнет, даже если это банальное предложение открыть кран или принести полотенца. Пакеты со свежими продуктами оставлены на полу в гостиной. Кухня — по коридору направо, такая же просторная и напичканная техникой, чистая; наверняка здесь Сережа только пил кофе.       Олег решает, что самое время показать, насколько он все еще может быть полезен, и раскладывает по полкам холодильника овощи и мясо. Вот только вторая снизу, над высокой морозильной камерой, — его максимум. Досадно. Разумовский тихо подходит сзади, когда Олег бесцельно крутит в руках упаковку с сельдереем; кладет руки на плечи — совсем невесомо, приятно — и запах его парфюма вперемешку с еловым шампунем невольно расслабляет: Волков смиренно передает сельдерей Сереже. — Сереж, холодильник почти пустой был. Ты опять одними шоколадками питаешься? — Прости, — Сереже будто и правда жаль, виновато приподнимает уголок губ и избегает осуждающего взгляда, — теперь будем готовить вместе, обещаю. Или даже выучу твои рецепты. Хочешь?       В ванной Сережа помогает раздеться. Вернее, Олег позволяет себе помочь — только футболку и обувь; в этом есть что-то интимное, ровно настолько, насколько они теперь могут себе позволить. Бинты опадают на пол, почти чистые, лишь в некоторых местах запачканные сукровицей. По спине можно проследить масштабность, стоит полагать, взрыва, прогремевшего совсем рядом — где-то под ногами или парой сантиметров правее. Или, может, это осколочное — Сереже предполагать тяжело, а Олегу еще тяжелее объяснять, поэтому Разумовский молча отправляет ткань в мусорное ведро. — Попробуй воду.       Горячая, но не настолько, чтобы заныли раны, — мечта. Волков уже имел опыт снятия с себя штанов и даже представлял, куда и как переместить центр тяжести на бортике ванной, чтобы залезть самому. — Спасибо, Сереж. — Мне выйти?       Олег вспоминает, как любили лежать здесь вместе, вдвоем, наслаждаясь оседающей пышной пеной, цветочными запахами ароматический свечей, в которых Сережа души не чаял, и теплом от многочисленных огоньков повсюду, в свете которых Сережины волосы были еще краше. И хоть Волков в романтику не особо — это компенсировал любимый, которому никогда не мог отказать. Да и как откажешь, когда после первых уговоров распробовал и понравилось. В тайне, конечно. — Придешь через пару минут?       Придет.       На кухне Сережа заканчивает с продуктами и проверяет телефон — впервые с утра — недопустимо долгий промежуток времени, учитывая, что он буквально пропал без вести, сорвав совещание с очередными инвесторами. Тьма оповещений не дает сконцентрироваться на чем-то одном, туда же десятки пропущенных и обычные смс. Сережа делает то, что недопустимо человеку с его должностью и статусом, — отключает звук, блокирует и швыряет телефон на столешницу, понимая, что не сможет к нему притронуться как минимум до завтра. — Пустишь?       Сережа оставляет чистое полотенце на бортике и садится рядом, на полу, подставив под подбородок ладони и оперившись о край ванной. Смотрит куда-то на воду, а кажется, будто в душу. И глаза не нужны. — Ты в рабочем приехал. Со встречи какой? — Что-то вроде. Привлекли новых инвесторов, обсуждали условия. Я спросить хотел… — М-м? — Ты утром не собирался мне звонить, да?       На самом деле, пытался, правда. Номер Олег знал наизусть и не успел забыть. Набирал несколько раз, но, не дожидаясь первого гудка, тут же сбрасывал. Потом только просил прощения у врача, у которого заимствовал телефон. — Нет, я бы позвонил. Просто решиться не мог. Правда, Сереж.       Олег тянет руку — Разумовский моментально сплетает их пальцы над водой. — Думал всякое... может, ты смирился давно. Не забыл, но... справился, знаешь? Ты же сильный, правда. И тут я как снег на голову. — Ты… не представляешь, что я пережил без тебя. Мне все равно, слышишь? Да хоть даже без рук, без ног, слепой и с амнезией и недержанием — все равно, понимаешь?       Волков даже не смог сдержать ухмылки: «Это сейчас ты так говоришь, в порыве чувств не понимаешь, на что подписываешься». — Скажи, что понимаешь, Олег! — Понимаю. Иди сюда.       И Сережа идет: привстает, наклоняется над водой и прижимает губы к любимым губам. Брови сходятся над переносицей, руки гуляют по грубым щекам, поросшим щетиной, спускаются на ключицы, на грудь — слушают сердце. Надо же — бьется. Олег смотрит в ответ с небывалой нежностью, сомнением и сочувствием: Сережа сейчас так же наивен, как был когда-то, очень давно. — Я не хочу, чтобы ты меня стеснялся. Я любил и буду любить тебя любым.       Олег молча целует в лоб, задерживая губы на коже. — Что там с твоими свечами? — Они стали меня раздражать. О тебе напоминали… о том, что тебя нет. — А если со мной вместе? Зажжешь? — Конечно.       Улыбаются.       Все немногочисленное, чем пользовался только Олег, осталось на своих местах: от поварешек до машинки для стрижки волос. Сережа стриг его раньше, осталось только вспомнить — здесь короче, а вот тут подлиннее, просто подровнять. То же самое проделали с бородой, потому что Волков не хочет сбривать ее полностью. Привык.       Они не готовят пасту, как обычно любил Олег, даже не какой-нибудь французский пармантье — сказал, что хочет простую картошку с чесноком и зеленью, а Сережа пошутил, что в таком случае не станет с ним целоваться. Олег парировал, напомнив, что если Сережа вкусит этот шедевр кулинарии вместе с ним, то ничего не почувствует. Сережа не ел с прошлого вечера, поэтому спорить не стал. Вместе порезали овощной салат, Сережа — на столешнице, а Олег — за обеденным столом, который был немногим ниже. Все еще неудобно, но с горем пополам пойдет. Сережа никогда раньше не участвовал в готовке, это была территория Волкова, поэтому куски овощей, вышедшие из-под его ножа, можно тут же отличить. Получилось даже не спалить отбивные. Под чутким руководством, конечно.       Разумовский рассказывает про Vmeste, Олег слушает и подмечает, какой Сережа молодец, на что тот смущенно опускает глаза — принимать заслуженную похвалу до сих пор не научился. Волков про случившееся так и не заводит речь. Сережа пытается представить, сколько раздражителей ему удалось убрать благодаря деньгам — та же посудомойка вместо необходимости мыть посуду самостоятельно, стоя; поэтому Олег сам забирает посуду и закладывает внутрь. Поэтому Олег улыбается.       Тридцать пропущенных, еще больше непрочитанных. — Давай полежим вместе.       Олег расслабляется впервые за день, когда кожи касаются серые простыни из ткани, название которой он точно не знает. Знает только, что цена ей, как минимум, средняя зарплата по Ленинградской области. Пахнут. Сережей.       В зеркале Разумовский сталкивается с мучительным ожиданием: что делать, как себя вести теперь, когда будут так непреодолимо близко, душой к душе, телом к телу? Отражение ничего не отвечает, не подсказывает — лишь выводит из себя, потому что только сейчас вспоминает, что не пил таблетки со вчера.       Конвалюты, хаотично раскиданные по прикроватным тумбам, отражают приглушенный свет ламп; режет глаза. Олег ждет, с неподдельным интересом читает пугающие названия на упаковках, пока его образ смеется Сереже в лицо. — До сих пор веришь?       Забывается Олег на кровати, забывается утренняя встреча с богатыми и влиятельными, чеканный голос на том конце провода, зеленый и красный на пешеходном, кривая яблоня и сельдерей в холодильнике. Промелькнет вдруг и исчезает все разом. Сознание судорожно ищет подтверждения. Сознание ищет подвох, пока Птица уже вооружен внушительным рядом несоответствий. — Надо же… моя шутка зашла слишком далеко. Прости.       Он улыбается, скалясь белыми зубами, глаза сверкают, переливаясь золотом. Еще секунда — вынырнет из зазеркалья. — Хочешь сказать, его не будет сейчас там, когда я вернусь?!       Сережа дышит часто и тяжело, звонко, повышает голос, будто ему не слышно, пальцами впивается в умывальник из черного мрамора. Хотелось звучать сильно, угрожающе, уверенно — но получилось лишь сорваться на истерический крик, не без надлома дрожащего голоса. Значит, пробил, значит, справился. Значит, проделанная работа не насмарку. — Даже если и будет… откуда тебе знать, что это не я, м?       Откуда?       Птица старается, очень старается: показать, как сильно уверен в реальности, которую так долго и тщательно создавал для своего Сережи; которую в один миг разрушил Олег Волков, и Сережа перестал быть его. Снова. Хочется утешить, как в былые времена, когда был совсем мальчишкой, ни друзей, ни семьи. Никакого Олега Волкова.       Когтистые пальцы нежно касаются мокрых щек.       Олег не сразу реагирует на шум бьющегося стекла; подскакивает уже, когда слышит протяжный не то вой, не то плач. Коляска совсем рядом, но руки не слушаются и не получается сдержать матерщину.       Сережа отмахивается, отталкивает, закрывая заплаканное лицо.