Журавлиному клину скорую помощь

***

      Процесс бинтования рассеченных Сережиных кулаков активирует в Олеге, как он считал, уже похороненные и отпетые триггеры. Сидя на мягком матрасе, склоняясь над чужими родными руками, он хочет успокоить, не сделать больно, показать всем своим видом, что Сереже есть, на кого положиться, буквально и фигурально. Но с каким треском рушатся иллюзии, когда сердце выпрыгивает из груди при виде сочащейся из порезов крови, пачкающей кожу и полотенце, подстеленное во избежание порчи простыней. Дышать тяжело, душно и как-то тревожно. «Совсем некритично», — убеждает себя Олег. Не так критично, чтобы дать Сереже повод увидеть то, что и его волк может бояться.       «Эй, эй, оставайся с нами.»       «Давление падает.»       Грязные ватные диски падают на пол, мимо мусорного ведра. Холодной, но вспотевшей ладонью Олег мнет лоб и расфокусированные глаза. Трет до посинения, пока Сережа под диазепамом скрывается за тяжелыми прикрытыми веками.       «Ну-ну, расскажи нам про этого Сережу.»       «Друг… семья…»       «Друг детства? Юности? Рассказывай, рассказывай.»       «Детства…»       «Какой он?»       «Рыжий… красивый…»       «Пульс замедляется.»       «Теряем парня.»       Сережа никак не реагирует. Будто ни Олега нет рядом, на расстоянии вытянутой руки, ни приятной прохлады, проходящейся по открытым ступням. А если и есть Олег — нет смысла тянуться, обрекать себя на утопление в собственной же иллюзии. Это не первый и не последний раз. Снова повелся, снова дал себя обмануть. Снова захотел поверить.       Волков старается дышать глубоко, четыре — вдох, семь — задерживание дыхания, восемь — выдох. Звон в ушах постепенно стихает, а отголоски глухих взрывов в памяти унимаются.       «Но-но, не молчи. Глаза у него какие?»       «Голубые… и… иногда желтые…»       «Надо же, как интересно.»       «У рыжих веснушки есть. Есть у Сережи твоего? Где?»       «На лице… кистях… плечи… колени…»       «Где он сейчас?»       «Потеря сознания.»       Медленно Олег прикасается к бледной щеке, ощущая под пальцами невесомый пушок. Сережа не против, либо просто не чувствует. Вероятно, ему бы не понравилось то, что Олег копался в его бумажках и обрывках назначений, рецептов. Еще более вероятно, он бы сам — когда пришло бы время — посвятил Волкова в это. Чтобы следили вдвоем, вместе. Разумовский донимал бы массажами по часам и лекциями о том, как это важно для восстановления мышц и кровоснабжения — если какое-то восстановление для Олега вообще возможно, во что Сережа бы свято верил; Олег бы, в свою очередь, рассортировал все его таблетки по этим занятным коробочкам с кучей отсеков, которые обычно очень облегчают учет приема лекарств гипертоникам. У Сережи тоже когда-нибудь будет гипертония. Может, уже есть. Тогда Волков купит ему еще одну такую коробочку. — Сереж.       Не реагирует — не хочет или просто не слышит. Олег разрезает пополам конец бинта и, сделав завязки, осторожно перетягивает ими правую ладонь, оставляя небольшой бантик.       Зеркало было дорого обоим. Не без затруднений Волков сгреб осколки и подтер кровавые брызги. Нужно купить новое, пусть оно и не будет хранилищем особых воспоминаний — ничего; они создадут новые. Разве что зеркало, закрепленное на стандартной высоте, не запомнит их вдвоем, как тогда. Нужно в пол. Точно.       Один из немногих отпусков, который кажется бесконечным, но одновременно и мимолетным, ускользающим сквозь пальцы. Поэтому хочется наслаждаться всем и по максимуму. Наслаждаться Сережей: когда засыпает и просыпается, когда варит — просит сварить — кофе, когда не может выбрать одну белую рубашку из десятка и в наказание опаздывает на очередное совещание. Когда чистит зубы нагишом и напоследок проходится зубной нитью с ментолом. — Напиши им, что ты опоздаешь.       Олег прижимается сзади, кожей и губами — к спине и загривку; невесомо покусывает, целует, носом поддевая рыжие пряди. Руки кладет на талию, подтягивая к себе еще ближе, вжимая, чтобы почувствовал, как он его хочет. — Начальство не опаздывает, Волче.       Сереже все хиханьки — сверкает отбеленными зубами в зеркале, стреляет глазами из-под вздернутых бровей. Бросает вызов и не знает, на что нарывается; или знает, поэтому и дразнится. — Тем более. Задерживаешься. Тебя задержали из-за незаконно красивой задницы и не отпустят, пока хорошенько не допросят.       Разумовского ведет от таких слов — это давно выученный Олегом урок, поэтому дальше он крепко хватает за шею, открывая себе доступ к ключице, и ставит новые метки поверх старых. Еще рано — отъезд не скоро — Сережа просил раскрасить свою кожу в последнюю ночь, но Олегу послышалось «каждую ночь». Старательно выполняет. Протискивает колено, слегка раздвигая ноги, наклоняет над раковиной из черного мрамора и шепчет на ухо, какие непристойности придут в головы толстосумов, развалившихся в креслах конференц-зала, когда Сережа, распаленный и растрепанный, ворвется через стеклянные двери. Совсем недавно другой мужчина играл с ним пальцами, одновременно надрачивая, и говорил всякие пошлости, от которых Сережа кончил уже через пару минут. Гений, миллиардер, филантроп.       Тогда в эти остроконечные осколки он смотрел восхищенным, затуманенным тягучим удовольствием взглядом — совсем другим он встретил Волкова вечером в ванной: затравленным, отчаянным, безумным. Олег знал Птицу с тех пор, как однажды тот забрал у Сережи контроль, еще в детстве, — была возможность познакомиться и убедиться, что Разумовский не сгоряча и не в обиду наговорил ему всякого. Что это вообще не Сережа, а два по цене одного. С тех пор Птица оставался только в Сережиной голове, лишь иногда о себе напоминая: заставлял усомниться, что Волков их не бросит. И каково было его ликование — когда бросил. — Олег? — Сережа зовет хриплым, еле слышимым голосом, силясь открыть тяжелые веки. — Ты как? Я нашел твои назначения. Вроде… все сделал правильно.       Ампулы на особые случаи были в одной из прикроватных тумб. Другое дело — в момент приступов Сережа сам себе не помощник. Из Олега тоже помощник так себе. Это было почти невозможно: успокоить словесно; быть достаточно мобильным и быстрым, чтобы перемещаться из ванной в спальню и обратно; иметь смелость, чтобы сделать больно во благо; быть сильным, чтобы дотащить Сережу до кровати вместе с собой, чтобы уложить и уже после унять в руках дрожь, а в сознании — страх. Вызов выдержке и выносливости; вызов любви.       Чтобы в конце концов осознать, что, будучи таким, он до сих пор способен на все. — Да. Спасибо.       Сережа всегда разный — Волков в который раз в этом убеждается. Тогда, в больнице, — решительный, суетливый, собранный, несмотря ни на что; в первый день вместе — непривычно спокойный, внимательный, предусмотрительный; полночь — коллапс его наскоро выстроенной иллюзии полного самоконтроля — беспомощный, слабый, не свой. И сейчас… сейчас будто обезличенный, уставший и безразличный.       Круг замкнулся.       Звуки и шорохи в сознании Олега окончательно отступают — нужно собраться, взять все в свои руки. Сережа сделал это для него, теперь он сделает это для Сережи.       И так по кругу. — Это я во всем виноват.       У Разумовского язык не поворачивается сказать «нет». Потому что врать Олегу он не умеет. — Я же видел, что тебе становилось хуже после каждого расставания. Я все видел… Но то, что с тобой сделала моя… мое последнее отсутствие… — Хватит, Олег. Не надо.       Волков прикусывает язык — момент действительно далеко не лучший для подобных разговоров и бесполезных причитаний. Он опускает голову в знак согласия и ощущает на себе взгляд: чего-то ищущий, сверлящий насквозь, но сверлящий так приятно. — Ляжешь рядом?       На часах начало второго. Марго гасит свет по просьбе Олега, пока тот пытается осознать, что это их первая близость. Наверняка Сережа думал об этом, наверняка переживал и не знал, как подступиться. Волков тоже думает, тоже переживает, но он не может с этим не справиться, теперь это его ответственность — сделать так, чтобы было комфортно, чтобы без стеснений и без неловкости. Может, к лучшему, что Сережа сейчас такой: ему не придется помогать — а он бы кинулся помогать — или наблюдать за попытками Олега переместить себя на кровать, а затем ближе. И еще ближе.       Возможно, стоило бы относиться к этому проще.       Сейчас Сережа пахнет собой — тем необъяснимым запахом, что есть у любого человека, запахом, присущем коже, лишь с примесью посторонних ароматов вроде шампуня или одеколона. Разумовский хочет еще ближе, поэтому почтенно оставленное Олегом расстояние приходится ему же сокращать. Сережа слегка вылазит из-под одеяла, оголяя плечо и ребра, — будто специально, мол, теперь мне здесь холодно, так что согревай, будь добр. И Волков согревает: оплетает рукой и прижимает макушкой к своей груди. Тепло. Спокойно. И безмятежно. — Ты говорил, расскажешь про то, что случилось. Сейчас… еще не время?       Олег пытается понять, а будет ли когда-нибудь подходящее время для этого. Специальный отрезок нескольких минут, часов и дней, чтобы рассказать все сразу или по частям, что-то опустить, приуменьшить. Или хотя бы чтобы подумать, как вообще такое облечь в слова. Приходит к определенному выводу. — Пули — херня по сравнению с осколочными снарядами. Это, знаешь, такие небольшие ракеты, боевая часть которых разлетается на кучу осколков. Их можно взрывать в воздухе, можно просто дождаться попадания на земле.       Сережа старательно пытается представить. Палящее солнце, пески, взрывы. Олег убирает с его лица упавшие пряди, заправляет за ухо, подушечкой большого пальца возвращаясь от мочки уха обратно к щеке, к подбородку. — Ну и… кажется, везение бесконечно. Но однажды удача подводит.       Сережа кладет руку Олегу на живот, выводит кончиками пальцев всякие узоры. Волков жалеет, что остался в футболке. — Когда меня латали, я все повторял твое имя. Это мне потом сказали. Пытались отвлечь, чтобы оставался в сознании, про тебя спрашивали. А я тебя тогда, как наяву видел: вот брови, — Волков принимается наглядно иллюстрировать, снова медленно заносит руку над Сережином лицом и нежно показывает, — ресницы, горбинка носа, — под пальцами ощущаются напряженные щеки, ямочки и улыбка, — губы, веснушки, волосы. Все, как на ладони.       Разумовский, отпрянув от груди, теперь смотрит прямо в лицо — не скроешься и ничего не утаишь. — Но… где ты пропадал целый год? Год до… или год после? — Это долгая история. Все должно было быть конфиденциально. У меня сердце кровью обливалось от того, что не мог… от того, что я ничего не могу сделать.       Сережа не торопит, за что Олег ему благодарен, — просто опускает обратно резко потяжелевшую голову и предлагает спать. Олег соглашается.

***

      Из кухни доносится приятный запах: яйца, сливки и кофе. Точно реалистичный сон. Олег орудует венчиком, что-то шкварчит на сковородке. Чтобы убедиться, что ничего не подгорает, приходится то и дело осторожно снимать сковороду с огня и к себе вниз, потом обратно. Неудобно, но привыкнет. Сережин телефон, с прошлого вечера оставленный на кухонной столешнице, то и дело загорается из-за бесшумных уведомлений. Волков пролистывает сверху вниз и не находит им конца; спрашивает у Марго, перенесла ли она возможные встречи, — она обо всем позаботилась.       «Со стороны нервной системы и органов чувств: вялость, сонливость, повышенная утомляемость; притупление эмоций, снижение быстроты реакций и концентрации внимания, спутанность сознания, депрессия». Олег перечитывает инструкцию, которая размером больше похожа на простынь. Получается, от чего лечит, к тому и приводит?       Завтрак на кухонном столе, Сережа до сих пор в коконе из одеял и подушек. — Сереж, скоро полдень. Завтракать будешь?       Волков медленно открывает шторы, ожидая, что Сережа запротестует. Но на удивление, в спальню удается запустить солнечный свет. Вот только рыжая макушка еще тщательнее зарывается под одеяло. Сережа силится что-то промычать в подушку. — Ты сделал сам?.. — Ага. Руки есть и на том спасибо. — Так пфусно пфахнет…       Волков пытается незаметно убедить: стаскивает одеяло, сначала с плеч и лопаток, потом со спины и поясницы. Сережа недовольно хмурит брови, но постепенно расслабляется, когда Олег зацеловывает плечо и нежно гладит по спине. — Надо вставать, Серый. У тебя там телефон разрывается. — Бля-я-ядь. — Ты точно в норме? Могу в постель принести. — Да… Одна из побочек. Дай мне пару минут.       Олег даст больше, если понадобится. На кухню Сережа пробирается уже очень скоро, накинув одеяло и волоча его за собой шлейфом. Милая картина. Волков ставит перед ним тарелку с уже остывшим омлетом, Сережа съедает пару кусков и дальше просто в нем ковыряется. В детдоме он часто так делал, за что всегда получал это знаменитое «пока не доешь, из-за стола не встанешь». — Ты приведешь все свои дела в порядок. Все наверстаешь. Чем дольше откладываешь, тем больше этот снежный ком. Я прав? — Ты всегда прав.       Сережа устало улыбается. Смотрит в глаза, подставив под подбородок кулак. Олег проводит руками по колесам, приближается вплотную и тянется к Сережиным губам — тот чувственно отвечает. Когда вот так, на одном уровне, — вполне удобно. Хочется пылко, страстно, чтобы показать, чего стоил этот первый поцелуй обоим; но получается даже лениво и непростительно нежно. Олег понимает и не увеличивает напор — просто благодарно наслаждается. Разумовский нехотя разрывает череду поцелуев и пытается сдержать смешок. — Черт. Мы забыли купить тебе щетку. — Все так плохо? — Нет. Кофе пахнешь, — свои слова Сережа подкрепляет собственной инициативой, зацеловывая мелкими прикосновениями к уголкам губ. — Еще надо,.. надо оборудовать душ, ты задолбаешься каждый раз в ванну залазить. И купить тебе коляску лучше. И найти массажиста. И…       Олегу льстит этот неугомонный клубок резко обрушившейся на него заботы, но это потом. Все потом. Сейчас — только солнечный луч, касающийся Сережиного лица, подсвечивающий веснушки и родинки, оживляющий искусанные губы и заспанные глаза. Сейчас — только огонь рыжих волос, яркий, броский, совсем не тусклый, каким был недавно. Только обоюдно распознанная взаимность и желание подарить себя друг другу.       Волков хочет больше, сильнее, здесь и сейчас. Перехватывает Сережино лицо в ладони, вжимает свои губы в его, а его — в свои. Запускает в рот язык и чувствует все больше желания жить. Разумовский старается не отставать, хватает ртом воздух и отвечает все активнее, гладит по шее, а травмированной ладонью упирается в грудь — меряет удары сердца. — Олеж… а ты… хоть как-то реагируешь там? Или нет?       Олег видит надежду в глазах напротив вперемешку с виной и неловкостью. Видит Сережино желание, несмотря на его состояние, желание показать свою любовь во всей красе, как раньше. Видит и не хочет обнадеживать, потому что с недавних пор ориентируется на худший расклад. Так проще. И без разочарований. — Бывает иногда. Непроизвольно и не так, как раньше. — И ты что-то чувствуешь? — Бывает. В основном, чувствую. — И сейчас «бывает»? — Сейчас «бывает».