Aucune Defense Pour Toi

      Смерть внезапна и так неожиданна. Всегда. Когда ей было пять лет, дяде осталось жить полгода. Он попрощался. Супруга подготовила ему смертное ложе. Однако он жил (или умирал) ещё десять лет, как-то умудряясь держаться. Каждая ночь была для него последней, а утро — подарком, что вскоре утратил свою новизну. Смерть настигла его внезапно. Так же негаданно, как случайно попасть под автобус, переходя улицу за молоком. (Вот только такая смерть была бы быстрее и, пожалуй, менее мучительной.)       Вот какая смерть. Всегда.       Подобно смерти, любовь тоже внезапна и неожиданна. Даже если ты жаждешь её так, словно от неё зависит твоя жизнь, даже если мечтаешь о ней каждую ночь перед сном, она застанет вас врасплох, полностью утопив в себе. Для любви не существует разумного предостережения. Как и со смертью, с ней будут бороться, танцевать на ножах или попросту игнорировать. (Спорно, однако в отличие от смерти, от любви можно убежать.) Пусть так, но зачастую любовь — тот самый встречный автобус, (и сбивает он чертовски больно).       Ей было семнадцать, когда она влюбилась. Это походило на то, как если бы споткнулся перед встречным автобусом; как если бы ждал десять лет своей смерти. Любовь, как и смерть, обладает удивительной способностью быть внезапной и вечной.

***

      Когда Флёр Делакур была помладше, она строила глупые предположения насчёт любви. Из-за отсутствия опыта сложилось стойкое впечатление, что она предназначалась для современного (французского) принца. Для неё любовь была чем-то взрослым, к примеру, высоким мужчиной с тёмными волосами, голубыми глазами и безволосой грудью (по какой-то причине это было важно), а также доброй улыбкой. Он был бы в равной степени привлекательным, весёлым и умным. По крайней мере она так полагала. Она вейла, а потому это суждение было её сущностью.       Любить, будучи вейлой…        Однажды Флёр спросила у матери о любви. «Мы влюбляемся с первого взгляда (где-то тихо прозвучало «по уши»…) и только раз (на всю жизнь...)» — таким был ответ. Мама не рассказывала дочери о брачном ритуале, но когда та всё же узнала, то была слишком очарована его красотой, чтобы слушать предостережения о недугах и смерти, что последуют в случае безответной любви и невозможности провести ритуал.       Да и какие трудности у неё могут возникнуть? Правильно, никаких. (Она верила в это. Почти.)       Однако её последний год в школе оказался чудовищной пыткой. И как вообще её угораздило променять Францию на холодную, мокрую Англию ради участия в Турнире Трёх Волшебников? (Слава. Триумф. Гордость.) В лучшем случае её выступление прошло блекло и неумело. И кого, скажите, запомнили на этом балагане? Седрика. И то потому, что он умер. (Сколько его ещё будут помнить?) Виктор и так уже известный. (Болгары, что с них взять?) Хотя... До Гарри Поттера, ставшим посмешищем для всего волшебного мира на целый год, ему ещё далеко. Флёр же хотела, чтобы её запомнили как девушку, что хорошо справлялась с испытаниями. А не за невзрачность. И не потому, что она отчасти вейла. Это терзало её, (и, порой, тревожит до сих пор, потому что она могла показать себя на состязании лучше).       Её ужасный год в Англии. Бывало, она ненавидела эту страну больше, чем турнир. И ненависть эта, что включала всё английское, начиная от еды и заканчивая погодой, началась ещё в первый вечер после приезда.       Именно тогда нашлась причина остаться здесь навсегда.       В её первый вечер шёл дождь (или, по крайней мере, ей так казалось: Флёр полагала, что в Англии дождит куда чаще, чем было на самом деле). На зачарованном потолке Большого зала кружилась буря и поблескивали молнии, когда глаза всех присутствующих устремились на её белокурую, тонкую фигурку (намеренно, с похотливым желанием). Она смирилась с этим.       Однако она не привыкла влюбляться. Завидев улыбающегося человека, Флёр поняла, (что всё потеряно, всё сыграно). До сего часа, она находила людей привлекательными чисто с теоретической, отстранённой точки зрения. Как отраду для глаз. Как объект для наблюдения. То, что можно оценить по достоинству. А теперь?       Теперь сердце её пропустило удар, а глаза замерли. И когда оно забилось снова, то уже с другим ритмом, навсегда изменившимся в мгновение ока. Это было странное, не поддающееся описанию чувство. Оно казалось правильным, вот только правильное и хорошее — два совершенно разных понятия.       Шок. Удивление. Ошарашенность, но не крышесносная. Согласно большинству словарей этот человек является юной девушкой. Маленькой девочкой, если хотите. (А ведь Флёр всегда представляла, всегда надеялась… на взрослого высокого мужчину.)       Когда она взглянула на эту девчонку, то сразу всё поняла.       Эту девчонку? Эта (мелкая) девочка носила парфюм естественной красоты. В суматохе юности её врождённое очарование оказалось погребено под каштановыми кудрями среди прочих особенностей и оплошностей. (Флёр так и хотелось ласково убрать непослушные пряди ей за уши.)       Флёр осознала: (она влюбилась).       Она поняла это в ту же секунду, когда увидела блеск, любопытство, голод, страсть и… что-то ещё в глазах у той девочки. Флёр не смогла понять, что именно это было, (но прикоснуться хотелось жутко). Жаль, что всё было лишь в её глазах.       Глаза девушки, едва вступившей в период половой зрелости, обворожили её. Ей было не больше четырнадцати. А Флёр, прикованной к губам и мягкому голосу этой девочки… было семнадцать. Семнадцать, и она, (наконец-то), уже не ребёнок.       Ей только и оставалось, что просто сидеть и смотреть.       — Если тебе любопытно, то это Гарри Поттер, — произнёс с набитым отвратительной английской едой ртом сидевший рядом мальчик, чем вырвал Флёр из глубокой задумчивости.       — Хм? — она мигом оторвала взгляд от брюнетки. А когда вернулась, то действительно увидела Гарри Поттера. Было не сложно. Он как раз сидел недалеко. Разговаривал с ней. Наверное, они друзья. Это единственное, что её в нём интересовало.       — А, oui, — улыбнулась она, и мальчик зарделся, проглотив еду. И почему англичане не могут быть такими же, как французы?       Когда она взглянула через всю комнату на девушку, то захотела к ней прикоснуться. Поцеловать. Познакомиться.       Флёр храбро сократила между их столами расстояние. Смело попросила подать ей близстоящее блюдо. И вернулась победительницей. С блюдом. (Разумеется.) Сперва еда. А потом уже дела. Время есть. Она была юна. А эта девочка? Ещё моложе.

***

      В течение года для Флёр стало привычкой находиться неподалёку от гриффиндорского стола, чтобы наблюдать за ней. Перво-наперво она выяснила её имя: Гермиона Грейнджер. Красивое и самобытное, обычное и английское. Она многого не знала о девчонке. Только то, что она умна и проводит всё свободное время в библиотеке. (Правда, об этом знал каждый. Виктор тоже приходил сюда за ней.) Она знала на какие уроки Гермиона ходила, или, по крайней мере, те, о которых больше всего упоминалось за обеденным столом. Флёр знала в каком доме жила Гермиона, кем были её лучшие друзья, и что она предпочитала есть. Однако это не касалось любимого цвета, снов, уменьшительно-ласкательных выражений и чего-то неоспоримого в её глазах.        Однако Виктор Крам знал, и за это Флёр его ненавидела. Ненавидела за то, что он пригласил Гермиону на бал, ненавидела за то, что он мужчина, способный так легко расположить к себе признательность девушки. Она ненавидела его потому, что ему удавалось заставить Гермиону улыбаться, в то время как Флёр по-прежнему смущалась даже подойти. (Смущалась? И это вейла!) Он знал, каково держать в руках Гермиону, когда Флёр только и могла, что очерчивать взглядом её формы. Он взял её на пробу и поцеловал, а Флёр оставалось лишь мечтать о таком. Для Виктора их разница в возрасте не имела значения. Болгары же.       Он позвал её на бал.       Лишь на короткий миг взгляды Флёр и той девочки пересеклись. Тогда мир вокруг них не растаял, как хотелось бы Флёр. Он всё ещё остался, (но перестал волновать). Однако началась новая песня, и Гермиона вернула внимание Виктору. Флёр прикрыла глаза, выдохнула и быстро взглянула на своего партнёра, прежде чем снова отыскать Гермиону в толпе. Но к тому времени она уже смеялась над чем-то, сказанным Крамом.

***

       Медленно приближалось Рождество, когда Флёр впервые почувствовала себя нехорошо. Не догадываясь, (а может попросту наплевав), о том, что происходило, во время своего пребывания в Англии она даже не пыталась лечиться. А после смерти Седрика прошло уже несколько недель знойного лета, прежде чем её близкие поняли, что стряслось.       Перед своим отъездом во Францию, Флёр отыскала Гарри (он был с Гермионой) и сказала ему (им, ей), что собирается улучшить своё английское произношение. Её глаза отыскали желанного человека, однако, о нём подобного и не скажешь. Флёр обернулась и ушла.       (И неважно, что она могла свободно разговаривать. Её тяжёлый французский акцент? Так, для галочки. Он играл ей на руку. Возможно даже был попыткой казаться куда более загадочной и привлекательной. Выражение протеста по поводу страны, которую она ненавидела всеми фибрами души. Однако, в конце концов, кто знает, почему мы лжем?)        Спустя три года от момента своего первого визита, Флёр вернулась в Хогвартс и теперь стояла, прижавшись ухом к двери в класс защиты от Тёмных искусств. Сегодня её первый рабочий день, а это — её первый урок. Она несколько раз сменила наряд, тщательно проштудировала план занятия и сделала несколько глубоких вдохов. Ладони её вспотели, сердце стучало как бешеное, и она подсматривала за учениками через зазор в двери.       — Ставлю на то, что это тот, о котором мы раньше не слышали, — раздался мужской голос с другой стороны двери. — Я пытался расколоть МакГонагалл, но она и знать ничего не знает.       — Разумеется, — прозвучал серьёзный, но в то же время игривый, знакомый женский голосок, хоть и повзрослевший на несколько лет. Сердце Флёр едва не пропустило удар. — У неё есть заботы поважнее, чем заниматься подобным.       — Да тебе просто так же любопытно, как и нам, Гермион, — ответил Гарри Поттер. Интересно, он всё такой же маленький? А она?       — Возможно, — снова голос Гермионы.       Закрыв глаза, Флёр сделала ещё один глубокий вдох.       А потом?       Открыла дверь и плавным движением грациозно вошла в класс. Глазами окинула комнату, отыскав рыжеволосого Рона (он был родственником человека, с которым у неё была бесчувственная интрижка год назад) и Гарри Поттера. Глаза её быстро метнулись по двум мальчишкам в поисках Гермионы. Больше она не была кудрявой четырнадцатилетней девочкой. О нет, больше она не была девчонкой, не обращавшей внимание на то, чем её наградила мама. Она повзрослела и стала прекрасной. Она была потрясающей. Сногсшибательной. Сногсшибательной, даже тогда, когда, насупившись, прожигала взглядом Флёр.       Насупившись на улыбающуюся Флёр.       — Бонжур. Я профессор Делакур, но прошу, зовите меня Флёр. Мы с вами станем хорошими друзьями, м? — у неё была выдержка и изящность, и мысленно она боролась с дрожью в гнущихся коленях.        Флёр обаятельно улыбнулась, вспомнив, как училась делать это много лет назад. Показавшись смертью, она начала урок, словно не заметив, что насупленность девушки только усилилась... Впрочем, если и заметила, то притворилась, что это её не задело. (Ложь.)