Моя, чужая девочка

      Легкие болезненно обжигает ледяной воздух, заполняя каждую внутренность белокурой. По обмершему личику стекают такие горячие слезы, что кожу щек начинает неистово раздирать от разницы температур. Каждый следующий вздох становится в сотни раз болезненнее предыдущего, и девочка чувствует, как силы медленно, но чертовски верно покидают ее хрупкое тельце. Все тело горит, ей кажется, будто сейчас под ней разверзнется земля, и ее тело в тот же миг погрузиться в пропасть, из которой больше никогда не сможет выбраться. — Вот это потусили, вашу мать, — еле слышно, застывшими от холода губами, пролепетала Маша, уже не в силах держать веки открытыми, когда ее глаза ослепил яркий свет фар. Дальше — пелена. Она помнит, как сквозь завесу затуманенного разума женский голос пытался привести ее в чувства, а теплые ладони бродили по ее лицу и шее, в неутомимых попытках нащупать пульс. — Да не сдохла я…       Когда веки с трудом раскрылись, и карие глаза освободились от тяжких, как ей тогда казалось, оков, девушка оцепенела от ужаса, медленно всматриваясь в каждый предмет комнаты, поглощённой в полумрак. Ее замыленному взору не предстало ничего, что хоть отдаленно напоминало бы что-то знакомое. Цепи страха и даже некого ужаса все сильнее сковывали руки и ноги, которые и без того с трудом шевелились. Маша услышала томный голос где-то за дверью и, боясь даже шелохнуться, стала прислушиваться, надеясь, что ей удастся разобрать хотя бы пару слов. — А куда мне ее нужно было везти? — в голосе явно был испуг, — Она даже в бреду умоляла не везти ее в больницу. Ладно, разберусь. — Где я? — вырвалось из пересохших губ истощенной девушки, которая с остервенением озиралась по сторонам, почему-то старательно избегая зрительного контакта с женщиной, которая медленно подступала к большой двуспальной кровати. — Ты у меня дома, — заключил женский силуэт, а рука потянулась к прикроватной тумбе. В следующую секунду щелкнула кнопка, загорелась лампа, наполняя комнату белесоватым светом, от которого у Маши в то же мгновение закружилась голова, а по глазам будто полоснули острием ножа. Слишком больно, чтобы сдержать тяжелый и протяжный стон. — Прости. — Я как сюда попала? Вы кто такая вообще? — приподнимаясь на одном локте, второй рукой девушка ухватилась за голову где-то в районе затылка, искренне полагая, что такой ее жест поможет справиться с приступом головной боли, кажущейся ей сейчас главной и даже единственной проблемой. — Меня зовут Лаура. Я домой возвращалась, нашла тебя недалеко от входа в клуб, — голос предательски дрожал, не поддаваясь женщине. — На тебе даже куртки не было. Тебя как зовут?       В голове блондинки словно по мановению волшебной палочки начали всплывать детали вечера, который грозился стать самым роковым в ее жизни: громкая музыка, огромное количество малознакомых или вовсе незнакомых ей людей; четвертый или пятый коктейль, а после — три парня, усевшиеся за ее стол, пока однокурсники, с которыми пришла Маша, отлучились в туалет; ее беглый взгляд, прошедшийся по танцполу, а затем — ужас, растекшийся по венам. А дальше все словно было в тумане. Ее под руки выволокли из клуба, пытались затащить в машину. Маша помнит, как ее вырвало, как ее бросили на холодный свежевыпавший снег, как ее руки судорожно набирали его и утирали с лица следы происшествия. На большее у нее не осталось сил. — Ма-а-ша, — судорожно протянула девушка и закрыла глаза, пробираясь рукой в спутанные белые локоны. — Но можете звать меня дурой. — Что бы там не случилось, ты не должна винить себя, — снова теплая ладонь едва касалась лица девушки, ощущая под собой шероховатую кожу, ставшую полотном для сильного мороза, рисующего на всем свои обжигающие узоры. — Может принести тебе крем? — и ее голос был таким бархатистым, ласкающим слух, родным. Маша лишь хотела, чтобы теплая ладонь продолжала нежно поглаживать ее кожу. В какой-то момент ей показалось, что ее касается мама. Самая родная ладонь. Даже запах ее причудился. На ее личике отобразилась усмешка. Стало невообразимо тошно от окутавшего ее одиночества и тоски по тем временам, которые она уже никогда не сможет вернуть. — — Лучше вызовете мне такси, я поеду домой, — девушка попыталась стянуть с себя одеяло, но женская рука молниеносно ухватилась за его край, требовательно натягивая обратно. — Выбор у тебя не сказать, что большой: либо остаешься здесь, либо я везу тебя в больницу. Не хочу, чтобы меня потом всю жизнь грызла совесть, — интонация была такой странной, что Маша не могла разобрать взволнованность это или раздражением вперемешку с эгоизмом. — Можно тогда горячего чая? — подобие улыбки на лице девушки заставило Лауру немного расслабиться. — С медом, если есть. — Есть, девочка, есть, — темноволосая медленно поднялась с края кровати, но не спешила покидать комнату, рыща руками по карманам. Маша с интересом осмотрела женщину, ставшую сегодня ее спасителем: коротко стриженные волосы цвета темного шоколада были уложены в аккуратную прическу; очки в тонкой оправе, которые стоили по скромным познаниям Маши тысяч двадцать точно; черный брючный костюм, вероятно от какого-нибудь модного дома; разбавляли этот строгий образ только домашние пушистые тапки цвета морской волны. — Вот твой телефон, вещи на стуле, чистое полотенце есть в ванной, если вдруг захочешь принять душ. Гостиная прямо по коридору и направо. Буду ждать тебя там.       Машу словно захлестнуло чувствами, от которых некуда было бежать. Слишком давно никто не проявлял по отношению к ней заботу. Мама умерла, когда… Ей даже думать об этом было до сих пор сложно. Папу она не видела лет с пяти. Бабушка колесила по миру, наслаждаясь, как она говорила, остатками жизни, просаживая состояние, которое кровью и потом зарабатывала мама Марии. Они созванивались раз в месяц, увидеться удавалось в пять раз реже. А Маше это и не было нужно. Сначала она погрузилась с головой в депрессию, потом окунулась в мир знаний и усердно грызла гранит науки. На смену этим двум состояниям пришло новое — неистовое рвение отплясывать в ночных клубах, возвращаясь домой под утреннее пение птиц, нередко в сопровождении какого-нибудь красавчика. Из девочки-заучки Третьякова Мария превратилась в истинную оторву, которую не пугало ничто, которая не боялась ничего и никого. До сегодняшней ночи.       Ей стало до одури страшно. Но в ней не было сил сопротивляться. Благо, что выпитое в клубе полезло наружу, охладив пыл уродов, которым так не терпелось использовать бедную девочку. Она думала, что достигнув двадцати одного года, стала гораздо умнее и проницательнее, а стала лишь более безалаберной, бесстрашной и чрезвычайно глупой, неосмотрительной и сумасбродной. Гены — страшная вещь.       Наконец девушка вылезла из-под одеяла, и направилась в ванную комнату. Яркий свет снова ударил по глазам, и Маша недовольно зашипела, закрывая за собой дверь. Ванная комната ей показалась по размерам даже больше самой спальни. От потолка до пола покрытая серым мрамором, она выглядела спокойно и сдержанно, но вместе с тем уютно, точно, как и хозяйка. Стеклянная душевая кабина усердно зазывала Марию встать под горячие струйки воды и смыть с себя весь ужас, который ей пришлось испытать. Маша подчинилась.

***

      Горячие капли стекали по бледному подтянутому тельцу, стремясь ниже и оставляя за собой приятные щекочущие ощущения. Маша старалась отпустить с ними все мысли, ежесекундно удручающие ее. Выходило, откровенно говоря, скверно, но девушка старалась. Ее не покидало это сумасшедшее ощущение защищенности, уюта, чего-то родного в доме, в котором она никогда прежде не была, рядом с женщиной, которую она до сегодняшней ночи не видела. А в голове то и дело вырисовывался мамин образ, ее добрые глаза, бархатный голос, заливистый смех. Вдруг легкие заполнились ароматом булочек с корицей, которые мама стряпала для своей маленькой девочки, а комок слез неожиданно подступил к самому горлу. Маша больше не могла сдерживаться: соленая вода хлынула из ее янтарных глаз, упорно смешиваясь с хлористой водой, переплетаясь с ней, растворяюсь в более бурном потоке. Ее постепенно накрывала истерика: всхлипы становились более частые и громкие, грудную клетку распирало от огромного количества кислорода, что жадно хватала ртом блондинка. Еле слышный стук вырвал Марию из состояния истерики и отчаяния. — С тобой все хорошо? — раздалось за дверью, и Маша вздрогнула, резко поднеся дрожащую ладонь к мокрым губам, перекрывая проход хоть малейшим звукам. Маша несуразно «угукнула» в ответ и через пару секунд услышала отдаляющиеся шаги.       Лукина переняла состояние спасенной ею девушки. Все ее тело обуяло чувство тревоги за совершенно чужого и даже незнакомого до этого дня человека. Лаура Лукина никогда не отличалась чрезмерным проявлением заботы, да и впрочем, хоть каким-либо проявлением. Всегда сдержанная, отстраненная, стойкая и неукротимая женщина сейчас дала слабину. Она разглядела в этой девочке столько боли, которая совсем не была связана с недавним происшествием. Причина была куда более глубокой, личной, болезненной. И вместо того, чтобы забыть о чужих проблемах, отдохнуть от них, как она делала всегда, ее обуяло желание помочь, спасти, уберечь. Вздор. Эта девочка для нее не более, чем очередная масса проблем в лице одного человека, через которого она с легкостью переступит. Про которого завтра и не вспомнит уже.       Горячий чай с медом уже был готов, бутерброды с семгой томились в ожидании незваной гостьи, которая явно не торопилась. Настенные часы Incantesimo Design показывали 03:42, но вот спать хозяйке дома совершенно не хотелось. Наконец, когда за спиной послышался тихий топот девичьих ног, женщина оторвалась от своего гаджета и отложила его в сторону, предварительно заблокировав. — Надеюсь, тебе полегче? — этот вопрос ей показался самым уместным и разумным среди тысячи других, которые она и не против была бы задать, но не стала. Девушка напротив не вызывала в ней жалости. В глазах белокурой читалась сила, упорство, стойкость, что шло в разрез с ее внешним обликом. Она любила таких. Сама была такой. — Если можно так сказать, — девушка потупила взгляд, но, все же не дожидаясь приглашения, сама села за стол, приложив обе ладони к горячей кружке, источавшей аромат меда. Сделав небольшой глоток, Третьякова откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. — Спасибо вам. — Стоит быть осмотрительнее, — не удержалась от нравоучений, но объект ее неожиданного приступа рыцарства широко распахнул глаза, устремив всю их глубину на спасительницу: — Не стоит раздавать советы, когда этого не просят, — отчеканила девушка и положила руки на стол, сцепив длинные худенькие пальцы в замок.       Женщина молча наблюдала за девушкой, которая без особого стеснения разглядывала ее кухню, заостряя свой взгляд на каждой детали, привлекшей ее внимание: сначала объектом стал кухонный гарнитур, поблескивающий от своей чистоты, он выглядел еще дороже, а черный глянец явно был оценен Машей; затем — подставка с ножами, которые Мария конечно же сразу оценила, прикидывая примерную стоимость, явно пытаясь разобрать выгравированное название дизайнерского дома; далее — панорамные окна, сквозь которые открывался прекрасный вид на Кремль. Третьякова думала лишь о том, кем же все-таки является эта женщина, что может позволить себе жить в этих апартаментах. — У вас отменный вкус, — неожиданно прервала тишину младшая и сделала последний глоток чая, дожевывая второй бутерброд. — Кошелек, я так полагаю, толстый. — Лаура была обескуражена непринужденностью и неким отсутствием такта своей гостьи, но все же приняла решение не отвечать на фривольный риторический вопрос, решив, что нужно перевести разговор в более спокойное русло. — Мама твоя с ума сходит, наверное, — и она сказала то, чего не следовало, желая избежать одного конфликта, она рисковала разжечь другой. — Ты ей позвонила? — На том свете связь не ловит, — выпалила блондинка и соскочила со стула. Она повернулась к женщине спиной и вдохнула столько воздуха, сколько могло уместиться в легких, рьяно пытаясь удержать в себе новый поток слез. Пусть и с трудом, но все же вышло. Семимильными шагами она подошла к окну, устремляя красные, опухшие от недавней истерики глаза куда-то в небо, словно обращаясь к единственному человеку, который ей может помочь. — Уже три года не слышала ее голос. — Мне очень жаль, — Лукина встала со стула и подошла ближе к белокурой. — Однажды боль утраты стихнет. Нужно лишь подождать.       Шатенка взяла с огромного кожаного дивана теплый плед и накинула его на трясущиеся плечи. Неясно было от холода это или от нервов, но жест был оценен, а благодарный кивок не заставил себя долго ждать. Маша простояла у окна минут тридцать, размышляя о чем-то своем, беспокоящем ее одну, о том, во что она не посвящала ни одну живую душу. Лукина покорно стояла рядом. — Тебе нужно поспать, — новый совет, который был как и прежний не оценен. Блондинка лишь фыркнула, помотала головой и направилась к столу, протягивая руку к своему телефону. — Если ты собираешься вызывать такси, то не нужно. Я сама отвезу тебя. Нужно будет заехать в этот клуб, забрать твою куртку.       Маша положила телефон на место, тяжело выдыхая, но все же удерживаясь от новой волны возражений. На это не было сил, да и особого желания дерзить во всем человеку, который ей помог. Сборы заняли двадцать минут, а часы показывали 04:53.       Дорога казалось девушке бесконечно долгой, а отсутствие полноценного сна и стресс начинали давать о себе знать: веки с каждой минутой становились все тяжелее, зевота брала бразды правления на себя, а вот ломота в области поясницы не давала своей хозяйке расслабиться. — Хоть на учебу не нужно. — вдруг раздался девичий голос, раскатываясь тихими волнами по салону авто. — Правда понедельник обещает быть тяжелым. Говорят, какая-то грымза будет вести у нас новый предмет. Даже имя ее не говорили, но запугали всех так, что смешно становится. — короткий смешок Марии заставил уголки губ Лукиной приподняться. — Тогда могу пожелать только удачи, — она мельком взглянула на белокурую, которая все сильнее куталась в шаль хозяйки автомобиля. — Удача обычно обходит меня стороной, — Третьякова устремляет усталый взгляд на женщину, Лукина это безусловно чувствует, но предпочитает сделать вид, что не замечает, дабы не спровоцировать новую волну колких высказываний от студентки. — Даже любимый преподаватель от рака умер. Красивый мужик был, черт бы его побрал.       И Лукина вновь молчит. Слишком многим веет от этой совсем юной, но уже донельзя разочарованной в этой жизни девочки. Шквал боли и отчуждения скрывал что-то более чувственное, ранимое, глубокое. И она ловит каждое ее слово, желая узнать побольше о той маленькой и чувственной, заперев подальше надменную, холодную, колкую. И женщина отгоняет эти мысли настолько далеко от себя, что через пару минут не остается и следа от них. Ей это не нужно. Своих проблем хватает.

***

      Маша уже вставляет ключ в замочную скважину, дважды проворачивая его. Легким движением руки она распахивает дверь в свою квартиру. Лукина стоит за спиной. Еще около подъезда Маша отправляла ее домой, награждая словами благодарности с нотками фальши и надменной улыбки, но Лаура возразила. Ей нужно было увидеть, что девушка заходит в свою квартиру, слышать, как запирает ее на замок. Нужно было довести дело до конца. Она ничего и никогда не бросала на полпути. Блондинка делает пару шагов вперед, оказываясь в просторной прихожей, на стенах которой красовались темно-серые обои, а на полу — черный ламинат. Куртка, которую они забрали в клубе, в ту же секунду оказывается брошенной на пол, а затем девичьей ногой отправляется куда-то вглубь квартиры. На немой вопрос Лукиной «зачем?», она отвечает: «Поехать за ней хотела ты». Лаура пронзительно смотрит своими серо-голубыми глазами на несносную девчонку и подавляет в себе желание съязвить. — Так и будешь стоять? — Маша подбоченилась, глядя на женщину исподлобья. — Может хочешь чаю? Может чего покрепче? Или все-таки пойдешь домой? — Ты так и будешь продолжать язвить? — Ты так и будешь продолжать стоять? Сквозняк. На улице не лето, если ты забыла. — Ладно, мне пора, надеюсь, что с тобой все будет хорошо, — вымученная улыбка нарисовала на идеальном лице красивый изгиб, Лукина нажала на кнопку вызова лифта, но так и не услышала за спиной звука закрытой двери. А молчать уже почему-то не хотелось, и женщина бросила через плечо: -«Закрой дверь, сквозняк все-таки».       И вместо сотой колкой фразы, надменного тона и отсутствия сдержанности она услышала робкое «зайди, хотя бы ненадолго». Лифт прибыл к месту вызова, двери открылись, но зря. Женщина переступила порог квартиры, вступая на чужую территорию. Она предполагала, что если девушка вела себя подобным образом в совершенно чужой квартире с совершенно незнакомым человеком, то на своих квадратных метрах от нее можно ожидать всякого. Инстинкт самосохранения и здравый смысл уступили место непонятному порыву, который заключался в желании помочь, поддержать. Черное пальто уже красовалось на плечиках в огромном шкафу, массивные черные ботинки были поставлены на нижнюю полку. С осторожностью проходя в гостиную, Лукина успела оценить сдержанный, но какой-то слишком темный интерьер квартиры. Каждая деталь словно отражала душевное состояние блондинки, которая уже успела переодеться. Черное худи почти полностью скрывало короткие шортики в тон, а ноги согревали красные гетры. Уголки губ шатенки медленно поползли вверх. Было в этой несносной девчонке что-то притягательное, но вместе с тем отталкивающее. Живот взрослой женщины сводило от разности чувств и мыслей, заполнявших ее всю, без остатка. — Чай, кофе или виски? — раздался голос Маши, а в следующую секунду, не дожидаясь ответа, она уже достала из верхнего шкафчика пару тамблеров для виски и сам ирландский напиток. Еще пара секунд, и в содержимое уже с характерным звуком падают несколько кубиков льда. Один трамблер подносится Лауре, которая в своем обескураженном состоянии все же находит в себе силы сказать: — Виски — не мой напиток, — старшая с интересом вглядывалась в лицо девушки, на котором отразилось по меньшей мере эмоций десять, ожидая нападения, Лукина уже готовилась обороняться. Это порядком выматывало. — Сегодня он будет твоим, — делая первый маленький глоток, прежде поднимая бокал вверх, она подмигивает гостье, которая не торопится пить то, что вовсе не является для нее чем-то вкусным. Девушка обходит стол, обхватывает длинными пальчиками сосуд, который предназначался шатенке, подходит максимально близко к ней и буквально всучивает в руку виски. — До дна. — Ты не в себе, тебе все же стоит поспать, — отчеканивает Лаура и ставит бокал на стол. Звук соприкосновения двух разных поверхностей разносится, кажется, по всей квартире, ударяясь о стены и переплетаясь с накаленным воздухом.       Женщина разворачивается и направляется к выходу из квартиры. Желание сбежать от маленькой девчонки, которая годится ей в дочери, накатывает с невиданной силой. Женщина чувствует, как кровь в ее венах начинает вскипать от нахлынувшей злости, а щеки заливает румянец. Уже давно она не чувствовала столь дикого дискомфорта, общаясь с кем бы то ни было. А общение со студентами с недавних пор стало для нее регулярным. Сталкивающаяся с совершенно разными характерами юношей, она была готова поспорить, что такую, как Маша, она видела впервые. Захлопнув за собой массивную входную дверь, Лукина буквально вбежала в лифт и с нетерпением ждала, когда ей удастся вырваться на улицу, захватить пересохшими от злости губами отрезвляющий воздух.       Третьякова осушила тамблер предназначенный ей, через жалкую минуту — предназначенный сбежавшей гостье. Рухнув на диван и натянув на ноги плед, девушка закрыла глаза и почувствовала, как алкоголь начал блуждать по всему ее телу, заставляя кровь циркулировать быстрее и, соответственно, сердце биться чаще. ей не хотелось плакать. Было ощущение, что все реки слез в какой-то момент пересохли. Но вот она бы точно не отказалась от битья посуды, или громких криков посреди леса. Внутри было слишком много всего, а держать это с каждым днем становилось все труднее. Покрутив телефон в руках, она сняла с него блокировку, и отправила смс на номер, абонент которого уже никогда не ответит ей.

«Мне не хватает тебя все столь же сильно. Как в первый день, как в двадцатый, как во вчерашний.»

      От абонента, записанного как «Мамина душа» не приходит ответа, как и в первый день после ее смерти, как и в сотый. И все говорят, что однажды станет легче, боль отступит, на смену придет смирение. Но как же дождаться этого желанного чувства хоть малейшего облегчения? Как не свихнуться за это время? Никто не знал, и Маша не знала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что ее обязательно начнет душить новый поток слез, что все тело словно начнет ломить от жгучей душевной боли, что ей не поможет очередной сеанс у психотерапевта. Она устала. До одури устала поддерживать в себе жизнь, устала вдыхать этот воздух, устала заставлять открывать глаза по утрам. Она очень устала.

***

      Понедельник наступил. Боль не отступала. Слоняясь по квартире, в которой не было ничего, напоминающего о маме, кроме их совместной фотографии, стоявшей на самой верхней полке телевизионной стенки. Шоркая ногами по ламинату, она уже, наверное, в сотый раз посмотрела на время, которое неумолимо близилось к отметке, после которой Марии нужно будет покинуть свое пристанище, сесть в свой автомобиль, подаренный мамой на восемнадцатилетие, приехать к универу, и пытаться учиться. Волосы были собраны в высокий пучок, из которого выбилось несколько волнистых прядей, спадающих на лицо, неприятно его щекоча. Голубая оверсайз вязаная кофта, черные скини, вплотную обтягивающие стройные ноги, подчеркивающие довольно аппетитные округлые ягодицы. В прихожей ее уже ждали массивные черные ботинки с шнуровкой и новенький бежевый пуховик. Девушка, тяжело вздыхая, зашнуровала обувь, накинула куртку и поспешила выйти, как на экране телефона высветилось «Тася». — Привет, пропажа, у меня сегодня самолет садится в пять вечера, сможешь забрать меня? — на том конце раздался непринужденный голос девушки, слегка звонкий, но приятный. — А как же твой любимый на своей нереально крутой тачке? — ну куда же без колкостей. — Не будь стервой хотя бы иногда, Третьякова! — возмущению, казалось, не было предела. — В общем буду ждать, отказы не принимаются. Лови воздушный поцелуй, твердолобая.       Вызов был сброшен, а на лице отобразилось подобие улыбки. Дорога до университета занимала около двадцати минут, в этот раз Мария приехала чуть позже, напрочь позабыв о том, что новый предмет будет вести новый преподаватель, который, по слухам и доносам, будет куда жестче и страшнее всех предыдущих. Волнение зародилось где-то в области живота, поэтому девушка, оставив куртку в гардеробе, кинула небольшую сумку через плечо и поспешила на четвертый этаж, проносясь по лестничным пролетам так быстро, как только могла. Сбитое дыхание раздражало блондинку еще сильнее, но нужно было выглядеть крайне невозмутимо, а еще лучше — виновато. — Извините за опоздание, — пролепетала девушка, но по традиции не дождалась ответа и поспешила пройти к последнему ряду в аудитории, как вдруг из-за спины раздался такой знакомый голос: — По-моему я еще не разрешила вам войти, — фраза стала громом среди ясного неба, — Попрошу в следующий раз проявить хоть какое-то подобие воспитания, но предупреждаю: он станет последним.       Очередной сюрприз, преподнесенный жизнью, отнюдь не порадовал девушку. — По-моему я не спрашивала разрешения, — развернувшись лицом к преподавателю, девушка всем своим видом продемонстрировала, что ей абсолютно все равно на чужие замечания.