Моя, чужая девочка

      — Маша? — испуганно прошептала Лукина и прикрыла рот рукой. Сердце моментально сжалось от увиденного и прекратило биться в груди, словно его работа напрямую зависела от этой девочки, стоявшей напротив. Легкие зажгло, каждый новый вдох давался все труднее, а кислород, расходясь ко всем органам, нещадно обжигал их, превращая в пепел. Эта гамма чувств испугала и без того ошарашенную женщину. В какой-то момент она ухмыльнулась своим переживаниям и столь бурной реакции, но тут же осеклась, переключая все свое внимание и весь спектр мыслей на Марию. — Что тебе нужно? — по обыкновению пропустив приветствие, девушка перешла к более волнующему ее вопросу, опершись плечом на дверной косяк. — Ты на пары не пришла, я переживала, — запинаясь, ответила женщина, нервно перебирая в руках небольшую сумочку, то отводя испуганные глаза в пол, то вновь устремляя их на лицо Маши.       Третьякова стояла молча, не отрывая взгляда от Лукиной. В какой-то момент женщина заметила, как по белоснежной щеке девушки катится слеза. Такая крупная, словно вобравшая в себя всю боль, которой была преисполнена эта бедная девочка. Маша невольно шикнула, смахивая соленую воду, а через мгновение и вовсе выругалась отборным матом, аккуратно потирая глубокие царапины на своем лице. — На улице все еще зима, сквозит, — подметила девушка, вновь предлагая Лауре удалиться, но та все еще стояла на месте, разглядывая лицо блондинки своими серо-голубыми глазами, которые с каждой минутой становились все темнее. То ли от накатившей на нее злости, то ли от паники, которая все сильнее укреплялась в области солнечного сплетения и затрудняла каждый вдох. Шатенка еще не поняла. — Проваливай уже. — выплюнула Третьякова и поспешила закрыть дверь прямо перед носом женщины, но не удалось. — Как же ты меня раздражаешь, хабалка чертова! — выпалила Лаура, одним рывком распахивая входную темную дверь. Холодные от переживаний руки неистово дрожали, но Лукиной все же удалось одной из них ухватиться за запястье белокурой, которое не было обрамлено синяками. С характерным звуком захлопнув дверь, женщина потащила за собой девочку, которая словно несчастная пятилетка, упавшая с велосипеда, медленно плелась за ней, стараясь хоть на жалкое мгновение позабыть о том, что все тело изнывает от боли. — Где у тебя аптечка?       Шатенка усадила девушку на диван, не дождавшись ответа, и ринулась в кухню, надеясь, что Маша, как и она сама, хранит аптечку в каком-нибудь из верхних ящиков. Осмотрев все, она вернулась к белокурой с перекисью и ватными тампонами. — Не нужно, — отмахнулась Третьякова и отсела подальше, отворачивая лицо к окну, за которым открывался вид на прекрасный закат, казавшийся ей самым красивым из всех предыдущих. — Уйди, пожалуйста.       И на душе было так тошно, так нестерпимо больно и гадко от всего и всех. Маше не хотелось видеть никого, абсолютно никого. Но оспаривать тот факт, что с момента, когда Лаура переступила порог ее квартиры, она почувствовала, что находится под защитой, девушка не стала. Будто находясь рядом, она сможет защитить ее от любой напасти, подстерегающей девушку на каждом шагу. Ладони вспотели, пальцы сплетались меж собой, то заламывая их, то прокручивая кольца. — Я никуда не уйду, — женщина подвинулась ближе, невесомо коснулась подбородка, с которого неустанно капали слезы, и повернула Машу к себе лицом. От вида ссадин ее всю передернуло. Словно она сама сейчас прочувствовала ту боль, которую приходилось терпеть Третьяковой. Разбитая губа чуть опухла, из раны на скуле слегка просачивалась кровь. Женщина смочила ватный тампон и принялась обрабатывать личико, обрамленное в сине-фиолетовый цвет. — Тише, моя девочка.       Лукина дула на каждую ранку, чтобы хоть как-то избавить Машу от жжения. Ей сейчас хотелось забрать на себя всю боль, избавить белокурую от страданий, но такого она не умела. Глаза начинали наполняться слезами, которые Лаура умело сдерживала, не позволяя им вырваться наружу, показать свою слабость. Перед одним она не смогла устоять: положив окровавленную вату на журнальный столик, шатенка, еле касаясь бледной кожи, оставила поцелуй на лбу девушки и, аккуратно прижавшись к ней всем телом, заключила в свои объятия, нежно поглаживая спину. — Прости, очень больно, — отстраняясь от Лауры, Маша слабо улыбнулась, попросила женщину снять верхнюю одежду и, дождавшись пока та сядет обратно, закинула ноги на диван, преодолевая адскую боль, и положила голову на колени шатенки, одной рукой обвивая ее ноги. — Мне так плохо, — всхлипы Марии раздирали душу Лукиной, она уже не могла сдерживать соленую воду, которая хлынула из глаз бурным потоком, — Я так устала бороться. У меня больше нет сил.       Лаура подтянула плед, укрыв это хрупкое тельце, что чертовски дрожало, словно осиновый лист на ветру. Дрожащие пальцы нежно пробрались сквозь спутанные белокурые волосы, поглаживая. Другая рука устроилась на уровне талии, обвивая ее, давая понять, что Маша в безопасности. И сейчас она была готова разорвать того человека, который посмел сотворить с ее девочкой такую подлость, кто посмел быть с ней настолько жестоким и безжалостным. — Все наладится, — единственное, что смогла сказать Лаура, с ужасом рассматривающая приоткрывшуюся из-за задранного рукава руку. Следы от пальцев, за которыми следовала большая ссадина.       В дверь позвонили и Маша, одетая в шелковую пижаму, медленно прокралась к ней, чтобы посмотреть в глазок, который, по классике жанра, был закрыт с той стороны. Чувство тревоги обуяло ее с головы до ног, а на смену ему пришел животный страх, который ей уже приходилось испытывать. Дрожащие пальцы провернули замок два раза и уже через пару секунд на пороге ее квартиры стоял высокий брюнет, внимательно всматривавшийся в испуганные глаза Марии. Цвет его глаз сливался с цветом зрачков, нагоняя жуть. В них четко был виден огонь, которым он испепеляет все и всех вокруг себя. — Я сказал тебе, чтобы ты была готова в восемь! — взревел он, крепко сжимая своими большими пальцами маленькое личико девушки, которая с ужасом смотрела на его, не имея сил проронить хотя бы слово. — Чертова сука! — и в следующий момент его ладонь с силой ударяется о лицо Маши, голова которой разве что не отлетает. — Прошу, не трогай меня, — стирая кровь с губы, взмолилась Третьякова, заливаясь таким плачем, от которого у нормального человека от жалости сжалось бы сердце. — Ты поймешь, что значит не слушаться меня, — и эта фраза была последней, которую услышала девушка, потому что ее мозг полностью отказался воспринимать эту реальность. Она чувствовала, как его руки наносят ей удар за ударом, а затем беспорядочно бродят по изнывающему от жгучей боли телу, пробираясь к тем местам, которые для него были сейчас в приоритете. Девичьи груди с силой сжимали мужские ладони, выкручивали соски. Затем вновь хлесткие удары, и моментально багровеющая кожа. В какой-то момент Маша вовсе перестала чувствовать боль, перестала просить его остановиться или как-то препятствовать его действиям. И даже мысли сбежали из ее головы. Лишь пустота, которая сменилась дичайшим желанием умереть в ту же секунду, когда она почувствовала, как его плоть с силой входит в нее.       Лауре безумно хотелось узнать, кто этот человек, но она прекрасно понимала, что сейчас не самое лучшее время для расспросов. Девушка все продолжала всхлипывать, сильнее вжимаясь в Лукину. Ее тело до сих пор дрожало, а руки были до одури ледяными. Накрыв своей ладонью ее пальцы, Лаура начала медленно растирать их, способствуя циркуляции крови. И она безумно винила себя за то, что не предотвратила этот кошмар. За то, что пошла на поводу у своей гордыни, оставив Машу наедине со всем этим ужасом. — Спасибо, — еле слышно шепнула Третьякова и подвинула свои руки, накрытые рукой Лауры в своим губам, нежно целуя. — Спасибо, что суешь свой нос в мою жизнь. — Ты неисправима, — заключила женщина и услышала короткий смешок. — Ты что-нибудь ела? — Питаюсь прелестями своей жизни, — Маша медленно села, подогнула под себя ногу, глухо постанывая, и повернулась к Лукиной, всматриваясь в ее глаза, будто желая найти ответ на вопрос, который не могла задать. Длинные аккуратные пальчики потянулась к лицу женщины, обводя контур скул. Большим пальцем она осторожно провела по губам, а затем указательным заправила выбившуюся из прически темную прядку волос. — Что ты носишься со мной? — Если бы я только знала, девочка, если бы только знала, — и на ее лице отразилась печальная улыбка.

***

      За окном уже давно стемнело, завывал ветер, и лишь уличные фонари боролись со мглой, которая окутала город. Маша лежала на диване, укутанная в теплый плед, слегка посапывая. Лаура убрала с рядом стоявшего столика тарелку с куриным супом и кружку с остатками ромашкового чая. Вымыв всю посуду, она наконец перезвонила сыну, который уже битый час пытался до нее дозвониться. — Мама, ты где? — воскликнул парень, бурно жестикулируя руками от переизбытка своего негодования. — Так разве можно делать? — Леша, прости, не было возможности ответить, — женщина устало потерла лоб рукой и оперлась ягодицами о столешницу. — Я уже скоро буду дома, не переживай.       Повозмущавшись еще с минуту, парень все-таки успокоился, оповестил мать о том, что уехал к отцу, и строго-настрого наказал ей позвонить, как только она переступит порог своей квартиры. Лукина положила телефон в карман брюк, и тихонько подошла к Маше, убирая волнистую прядку волос с осунувшегося личика. И только сейчас женщина с ужасом осознала, что вся эта Машина злоба, колкость, холодность — лишь следствие всех ужасов, с которыми ей приходится справляться в одиночку. Лаура присела на корточки, рассматривая каждый миллиметр девичьего лица, которое ранее завораживало своей красотой, а теперь — пугало. Если бы отчаяние имело человеческий облик, оно бы выглядело именно так. Если бы апатия источала запах, то он был бы точно таким, каким обладала эта юная красавица. И в те редкие моменты, когда окружающие не пытались ее растоптать, она сама принималась за эту кропотливую работу, прозябая в ночных клубах, вливая в себя алкоголь. И становилось так страшно за ее дальнейшую судьбу. Настолько, что вдоль позвоночника пробежал рой мурашек, оставляя за собой неприятный холодок. — Спи крепко, девочка, — шепнула женщина, коснулась тонкими губами теплой щеки и встала, собираясь покинуть квартиру. — Не оставляй меня, прошу, — вдруг вымолвила Третьякова, схватившись за запястье шатенки, которая тут же села на диван, несмело поглаживая искалеченное личико. — Не уходи сегодня. Ты мне так нужна.       Отчаяние в ее глазах заставляло кровь сворачиваться прямо в венах, не давая возможности вернуться к сердцу, что упорно пыталось вырваться из грудной клетки. Лукина сдалась. Впервые в жизни она сдалась, перестала бороться с собою. Она приняла. Приняла Машу со всеми колкостями, поступками, действиями. Она не будет исправлять ее, она примет ее. Она поможет ей справиться. Потому что помогла бы своей дочери. — Я не уйду, милая. — Ты пахнешь нежностью, — шепнула Маша, когда Лаура легла рядом, а девушка положила голову ей на плечо, уткнувшись носом в шею. Ее горячее дыхание обжигало кожу, туманило разум. А приступ нежности и вовсе заставлял задуматься о том, та ли эта Маша, или же у нее есть двойник. Но думать не хотелось ровным счетом ни о чем. Бережно обвив руками худенькое тело, женщина поцеловала Третьякову в макушку, вдыхая запах ее волос, вбирая его в свои легкие так глубоко, чтобы он никогда не смог вырваться наружу, навсегда поселившись где-то внутри. — Спокойствием, безопасностью. Какая-то совсем родная. Ты меня пугаешь. — Мы подумаем об этом завтра, — и ей хотелось вжаться в эту строптивую блондинку, которая сейчас словно котенок лежала на ее плече, утыкалась носом в шею, нежно поглаживала кожу щек. И все прошлые разговоры, ничем не подкрепленные нападки, теряли всякое значение, стирались из памяти. Она бы никуда больше не выходила из этой квартиры, не отпускала бы ни на шаг эту несносную Третьякову, занявшую ее разум. И эти ее бездонные глаза, завлекающие в пучину, окутывающую с самой макушки, она бы растворилась в них. — А сейчас попытайся уснуть. — Обязательно попытаюсь, — девичьи пухлые губы коснулись шеи Лауры. Ее мгновенно пробрала дрожь, отдаваясь тупой болью на уровне груди. Это были совсем не те ощущения, которые она испытала тогда, стоя в аудитории, боясь пошевелиться. Это было нечто другое. Совсем ей неизвестное, чуждое, опасное. Она ощутила, как на смену губам пришел язык. Влажный, горячий он искусно бродил по ее бархатистой коже, оставляя за собой влажную дорожку. — Ты меня тоже пугаешь, — прерывисто прошептала женщина, нежно беря девушку за подбородок, в попытке отвлечь ее от того, что способствовало появлению тягучего ощущения сведенного живота. Ее организм настолько странно реагировал на эту девочку, что голова Лукиной разрывалась от переизбытка всевозможных мыслей, ураганом бушевавших в ее голове. Этот контраст чувств сводил с ума, не отпуская ни на секунду. Как это побороть? Лукина не знала. Но она совершенно точно осознавала, что в какой-то момент Маша сломает ее, надломит так же, как ее саму надломили. Не хотелось быть слишком далеко от нее, но и слишком близко — опасно.       Девичьи глаза блуждали по лицу шатенки, то и дело останавливаясь на губах, которые изредка подрагивали. Третьякова сходила с ума от невероятного спектра чувств, которые вызывала в ней эта женщина: от дичайшего раздражения, до необузданного вожделения. — Сейчас мне хочется поцеловать тебя, — вдруг сорвалось с пухлых уст, а янтарные глаза все продолжали исследовать лицо шатенки. Теплые пальцы упорно пробирались под блузу, желая ощутить под собой манящее тело. — Тебе просто нужно выспаться, — заключила Лаура, обхватывая руку Марии, которая была в сантиметре от пышной, вздымающейся груди. — Буду называть тебя Занудой Альбертовной, — и это слышать было куда привычнее, чем несвойственные ей порывы нежности. Лукина первый раз за все время их знакомства услышала искренний смех Третьяковой, увидела, как могут блестеть ее глаза. Она слишком странная, чтобы встать в один ряд с другими. Она слишком непредсказуемая, чтобы быть на кого-то похожей. Она слишком удивительная, чтобы оставить равнодушной. Опасность — вот какой запах на самом деле источала эта девочка.       Уложив голову на грудь женщины, Маша тяжело вздохнула, крепче обнимая человека, который дарил ей ощущение безопасности. И ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы избавиться от желания находиться рядом с женщиной, которая поселилась в ее голове, прочно укоренившись там, не на секунду не покидая ее мысли. И от этого было так дико.

***

      Лукина проснулась, когда за окном еще было темно. Ощущение пустоты накрыло ее, когда она поняла, что не чувствует рядом с собой этой несносной, но такой нужной девочки. Привстав на локти, Лаура попыталась разглядеть хоть что-то в кромешной темноте, на глаза попался телефон. Цифры 6:12 гордо красовались на главном экране. Женщина обошла всю квартиру, прежде чем набрать номер, который она предусмотрительно вбила в контакты. «Абонент временно недоступен…», — вещал надоедливый голос, исходивший из динамика. Затуманенный взор пал на ключи, лежавшие на клочке бумаги, на которой аккуратным почерком было выведено:

«Ты пахнешь любовью. Запаха страшнее я еще не ощущала.»

— Ты с ума меня сведешь, Третьякова, — женщина запустила руки в спутанные волосы, стараясь привести себя в норму, но земля уходила из-под ног. Лаура Альбертовна, такая сильная, властная, статная и хладнокровная рядом с Машей превращалась в робкую и безвольную. Это одновременно пугало и приковывало, отталкивало и вновь притягивало. И Лаура сравнила бы ее с бескрайним океаном, неизведанным, совсем неизученным, опасным и непредсказуемым. Тем самым океаном, в котором она бы тонула раз за разом. Она относится к ней так же, как относилась бы к дочери.       Даже сейчас она чувствовала этот девичий аромат: корица с нотками лайма, острота с толикой кислинки. И легкие полнились запахом колкостей вперемешку с нежностью. Доверху заполнялись отчуждением вперемешку с вовлеченностью. Полнились тревогой вперемешку с безмятежностью. Полная противоречий, она приковывала к себе, а Лукина приковалась добровольно. Она относится к ней так же, как относилась бы к дочери.       Кожа шеи все еще горела от прикосновений пухлых губ. Она помнила каждое движение влажного языка, блуждавшего по коже, в один миг покрывшейся мурашками. Где-то в животе до сих пор было щекотно от мимолетных прикосновений тонких крыльев бабочек, неожиданно вспорхнувших, устроивших замысловатый танец. Каждая частичка ее дермы, к которой Маша имела наглость прикоснуться, пылала адским огнем. Она относится к ней так же, как относилась бы к дочери.       Лаура сложила записку вдвое, и положила между чехлом и телефоном. Помогавшая всем справиться с трудностями, она не могла помочь самой себе. Желая возвести вокруг себя стену, которая бы оградила ее от Маши, она ненароком построила мост, по которому уверенно шагала вперед, игнорируя здравый смысл. Она все еще думает, что относится к ней так же, как относилась бы к дочери.       Уже стоя в прихожей, Лукина заметила, что нет красного чемодана, который стоял внутри большого шкафа. Маша уехала, сбежала, сдалась? Шатенка закусила нижнюю губу, желая перебить острый приступ душевной боли физической. Металлический привкус заполнил ее рот, проникая глубже.

***

      Вот уже третью неделю Третьякова жила в загородном доме, без средств связи, всякого общения и страха, что кто-то вновь посмеет покуситься на ее тело, пренебрежет ее волей. Здесь все было таким же, как и при жизни матери Третьяковой. Единственное, что изменила Маша — убрала все фотографии, которые напоминали ей о тех годах, когда она была беззаботной девочкой, окруженной маминой заботой и лаской. Первую неделю она безостановочно рыдала, вторую — пила.       Половина алкоголя, который Третьякова заказала с доставкой, была выпита. Каждый порыв, в который ей хотелось включить телефон и увидеть заветный пропущенный, был благополучно подавлен. Вся она была переполнена мыслями, но не могла прийти к закономерному выводу. Не могла принять решение. Ее состояние было настолько подавленным, ее душа болела с такой силой, что ей хотелось нанести себе увечье. Проще переносить физическую боль, нежели душевную.       Звук дров, потрескивающих в камине, пламя, языки которого безостановочно переплетались меж собой в только им известном танце, немного успокаивали сознание девушки, а второй бокал бурбона способствовал расслаблению. Но уже третью неделю она не могла выбросить из своей головы образ той, которая прочно осела где-то в груди, пустила корни, проросла. Ее никогда не тянуло к представительницам прекрасного пола, она никогда не обращала внимание на женщин, которым немного за… Но все в жизни Третьяковой идет с точностью наоборот, переворачивая ее жизнь с ног на голову, разрушая привычные устои. Она сбежала от Лукиной, но не имела возможности сбежать от себя. Маша никогда бы не подумала, что первым, кто сумеет пробудить в ней столь пылкие чувства, будет не широкоплечий красавец, а женщина сорока восьми лет, пришедшая преподавать в ее университет. Спасшая ее в ту ночь, в которую она могла бы попрощаться со своей жизнью. Она напомнила ей мать, а затем стала объектом ее вожделения. Третьякова помнила каждый миллиметр лица Лауры, каждую маленькую морщинку. В ее животе что-то взволнованно трепетало каждый раз, когда она вспоминала ее улыбку, нежный, томный голос.       Нет, она ни за что на свете не будет с ней. Она не нуждается во взбалмошной девчонке, не знающей границ в своих действиях и высказываниях. Сегодня Маша решила все за них обеих. Она не подойдет больше к ней ближе, чем на метр. Она больше не позволит себе прикасаться к ней. Больше не будет никаких фривольных отношений. Маша не могла допустить того, что ворвавшись в устоявшуюся жизнь Лукиной, она притащит с собой массу проблем, превратив существование этой женщины в ад. Она не поступит с ней так. — Машенька, познакомься, — с лучезарной улыбкой на лице парировала Татьяна Третьякова, когда к ним подошел высокий мужчина с темными глазами. — Михаил будет жить с нами. Я тебе рассказывала про него. — Когда начинать кричать от восторга? — не удержалась белокурая и прокрутила на пальце кольцо, совсем недавно подаренное матерью на шестнадцатилетние.       Он выглядел так, будто в любой момент может нанести удар. Темные волосы, смуглая кожа, широкие плечи. Он был моложе ее матери на 12 лет. Третьякова младшая совсем не оценила выбор матери, но не могла мешать ее счастью. И с той самой минуты ее никогда не покидало чувство тревоги, которое накатывало, как только в поле ее зрения появлялся этот мужчина. Маша называла его приторным, скользким и ненадежным, но тогда она даже не догадывалась, какие проблемы он создаст ей. — Видишь, мамочка, какой у тебя отменный вкус, — кривая усмешка на бледном лице отразилась и в миг исчезла, оставляя после себя лишь привкус боли. Сегодня она все решила. Пора возвращаться домой.

***

— Ты же ее подруга, как ты можешь не знать, куда она уехала? — Лукина уже срывалась на крик, в то время, как испуганные зеленые глаза Таси бегали из стороны в сторону. — Почему вас вообще заботит ее местонахождение? — лучшая защита — это нападение. Урок, который преподнесла ей Третьякова, был усвоен девушкой на все сто процентов. — Она не обязана нести отчет ни передо мной, ни тем более перед вами, Лаура Альбертовна.       Шатенка проводила взглядом удаляющуюся девушку, рухнула на свой стул и тяжело выдохнула. Она уже битую неделю пыталась дозвониться до Маши, узнать, где она, но все попытки были тщетны. Изводя себя каждый день, Лукина находилась на грани нервного срыва. До одури переживавшая за Третьякову, женщина не могла найти себе места. Разум был занят только удручающими мыслями об этой несносной девице.       Каждый час, проведенный в неизвестности, становился для Лукиной изощренной пыткой, которой она подверглась с легкой руки Марии. Дни тянулись так долго, казались бесконечно мучительными. И снова она ложилась спать с мыслью о том, где Третьякова, просыпалась с той же. Ей опять было жизненно необходимо увидеть ее, узнать, что она в безопасности, а больше всего женщина боялась увидеть ее в таком же состоянии, в котором Мария открыла ей дверь семь дней назад.       Прошло семнадцать дней. Семнадцать дней, в каждый из которых Лукина клялась себе, что, как только увидит Марию целой и невредимой, она оборвет все канаты, сближавшие их. Сожжет тот самой мост, выстроенный собственноручно, и больше никогда не позволит себе быть к этой девушке настолько близко. В семнадцатый день она все решила за них обеих. — Ты сама не своя в последнее время, — заключил седовласый мужчина, вальяжно рассевшийся в любимом кресле Лукиной, делая глоток виски, который так не любила женщина. — Только не говори, что это из-за той блондинки.       При упоминании «той блондинки» небесного цвета глаза тут же расширились и пустились метать молнии в Николая, который уже успел пожалеть о том, что затронул эту тему. Однако, отступать уже было некуда, поэтому он всем своим видом дал понять подруге, что желает получить от нее объяснения. — Все сложно, Коль, — женщина устало потерла переносицу, взяла со стоявшего рядом стола бокал вина, аристократично огибая его пальцами, и сделала настолько большой глоток, что мужчина не мог не подметить этого. — Я старалась ей помочь, но, наверное, это не в моей компетенции. Она слишком своенравна. — И почему тебя это так заботит? Где прежняя Лукина? — седовласый слегка напрягся, повышая тон. — Ты и агентство полностью запустила, не появляешься там уже месяц. — Мой Лешка — ее ровесник, она могла бы быть и моей дочерью, — Лаура закинула ногу на ногу и изо всех сил, а точнее — остатков, старалась избегать зрительного контакта. Больше всего на свете ей сейчас хотелось вернуться в то время, когда ее не заботили чужие проблемы, когда она не забивала свою голову подобными глупостями, когда она делала все, чтобы ощущать собственную легкость. — Во мне просто взыграл материнский инстинкт. — Лукина-а-а, — протянул Коля и с укоризной во взгляде продолжил: — Я тебя что, первый день знаю, какой, нахрен, материнский инстинкт? Ты хочешь, чтобы у меня от смеха пупок развязался? — Спасибо, ты мне сегодня прям-таки помогаешь, — женщина показательно хлопнула в ладоши три раза, встала с места и направилась в кухню, выворачивая все содержимое из самого маленького кухонного шкафчика. — А, то есть тебе еще и покурить надо, после разговора об этой Саше? — Николай уперся руками в стол, внимательно следя за реакцией женщины. — Ее зовут Маша, — отчеканила та, буквально замерев. — Маша…        — А теперь скажи мне еще раз про материнский инстинкт.       Коля покинул квартиру, оставляя женщину на краю пропасти совершенно одну. Она стояла у обрыва и отсчитывала секунды до своего падения. И она представляла, какой свободной будет ощущать себя во время полета, и представляла, как больно будет ударяться о суровость реальности. Похолодевшие руки с остервенением продолжали искать пачку сигарет, припасенную для особого случая. Он наступил. Лаура подошла к панорамному окну, подкурила сигарету и продолжила себя убеждать в том, что она неожиданно стала «курицей-наседкой». Подтаявший снег приобрел грязно-серый цвет, который остро отражал состояние женской души. И солнечные весенние дни были уже не за горами, а внутри было с каждым днем все мрачнее, грязнее, бесцветнее.       Лукина приняла душ, надела любимую пижаму и за считанные минуты погрузилась в царство Морфея.

***

      Это утро было куда паршивее всех предыдущих: адская головная боль не уменьшилась ни после первой таблетки обезболивающего, ни после второй. После каждого сделанного шага височную область будто пронзали острием ножа, нещадно втыкая его по самую рукоять, а затем медленно проворачивая. Не хотелось ровным счетом ничего. Лукина стояла перед зеркалом, придирчиво оценивая свой образ: кровавого цвета брючный костюм, с удлиненным жакетом, приталенного кроя, и укороченные брюки. Броский макияж скрывал за собой семнадцать бессонных ночей и периодически льющиеся слезы, остановить которые не представлялось возможным. Преодолевая головную боль, женщина все же покинула свою квартиру, направляясь на лекцию к группе, в которой она снова не увидит то бледное девичье личико, не услышит тонну колких фраз, не почувствует этот дурманящий запах.       Подтаявший снег благодарно принимал на себя новую порцию редких, но больших снежинок, прикрывая всю серость и слякоть легким одеялом. И Лукина сейчас занималась тем же: надевая маску тщеславия и безразличия, она уверенно шагала в свою аудиторию, чтобы дать новую порцию знаний студентам, большинству из которых это было совсем не нужно. Бросив сумку на стол, шатенка окинула серо-голубыми глазами еще пустующие парты и тяжело вздохнула. А больше всего угнетал тот факт, что она, как бы не старалась, не может избавить свой разум от мыслей, связанных с Третьяковой. Она изматывала ее даже тогда, когда ее не было рядом, играя на тонких струнах ее натянувшихся до предела нервов. — Любой микроэкономический анализ имеет свои особенности. Поскольку компании одной индустрии действуют на одном или нескольких близких рынках, для них применимы одинаковые модели, концепции и… — вещала Лукина студентам, но была прервана до боли нужным голосом. — Извините за опоздание, — скромно, совсем не в ее стиле, — Позволите войти, Лаура Альбертовна? — Да, конечно, — помедлив с минуту, все-таки ответила женщина, рукой указывая на свободное место. Маша прошла мимо, лишь единожды, на совсем короткое мгновение, взглянув в глаза преподавателя. И взгляд ее был таким безжизненным, пустым, пугающим. Словно все эти семнадцать мучительных дней она убивала в себе все живое, что в ней оставалось. Лукина продолжала молчать. Ее одолевало желание подбежать к этой несносной девчонке, назвав ее дурехой, заключить в свои объятия, поцеловать в макушку и вдохнуть аромат корицы с ноткой лайма. Она держалась, изо всех сил держалась, упорно игнорируя выжидающие взгляды одногруппников и постепенно нарастающий гул. Ладони вспотели, все тело охватил какой-то сковывающий озноб.       Маша бросила все свои силы на то, чтобы не смотреть на Лауру. Она сотню раз представила эту их встречу, прокрутила в голове множество вариантов, но такого явно не ожидала: ее сердце бешено колотилось в груди с той самой минуты, когда она открыла эти двери и увидела ее. Главная мышца так и норовила выпрыгнуть из груди, предварительно сломав все ребра девушки. В голове ужасно гудело, и по спине бежала тонкая струйка холодного пота. Слишком бурная реакция, чересчур неуправляемая. Девичьи пухлые губы слегка подрагивали, а студенты все продолжали перешептываться. — …и схемы. Экономика СМИ отличается от экономики многих других отраслей по нескольким параметрам, — продолжила Лаура Альбертовна, но перешептывания молодых людей так и не прекратились. — Может вы, Шпак, хотите вступить со мной в дискуссию, а потом сесть на больничный, как Третьякова, чтобы зализать свое израненное эго? — обратилась она к парню, который тут же осекся и потупил взгляд.       В какие-то моменты Лаура становилась прежней. Она не боялась колких высказываний, не осторожничала в словах, иногда явно перегибая палку. Но именно после этой фразы Третьякова подняла свои янтарные глаза на Лукину, метая в женщину шаровыми молниями. Ее пухлые губы поджались, образуя тонкую линию, а похолодевшие пальцы нервно теребили ремешок сумки. В какой-то момент девушка поднялась с места и выбежала из аудитории, отчетливо слыша, как женские каблуки преследуют ее, стремительно приближаясь. — Да постой же ты! — шепотом воскликнула Лукина, распахивая дверь женского туалета. — Мне снова нужно зализать свое израненное эго, — прошипела девушка, заходя вглубь помещения, пытаясь как можно быстрее добраться до последней кабинки, — Пошла вон! — Какая же ты дура, — прошептала женщина, с силой вжимая девушку в стену, зарываясь носом в ее блондинистые волосы, заполняя легкие таким нужным ей ароматом. Сильные руки нагло лезли под небесного цвета свитер крупной вязки, желая ощутить холодными ладонями прелестное горячее тело. — Я бы убила тебя прямо сейчас, Третьякова, — неразборчиво шептала она, покрывая поцелуями каждый сантиметр личика, на котором остались еле заметные шрамы. — Я так зла на тебя. — Прошу, не нужно, — взмолилась Маша, запрокидывая голову назад, освобождая шею, разумом желая, чтобы женщина прекратила, а сердцем призывая ее к действиям. — Я знаю, что не нужно, — вымолвила старшая, сильнее вжимая девушку в холодную стену, еще сильнее сжимая это тельце своими руками, еще напористее покрывая ее шелковистую кожу поцелуями, от которых Маша теряла последние крупицы разума.