Когда приходят великаны

Атав хрустко шагал по грязному снегу. Издали приметил тонкую нить дыма меж полотнами неба и земли. Взобрался на пригорок, где стояла изба и зияло черным пятном холодное кострище. Опять глупая девка не развела огонь к его приходу! А ведь сколько раз твердил ей – после охоты ему нужен костер! Атав подошел к жене. Несильно замахнулся задубевшим кулаком в дырявой варежке и приложил ее по спине. “Не стану бить палкой, – рассудил он, – а то ведь ночью будет валяться на лежанке аки дохлая рыба. А таким манером мы точно не сотворим сына до дня Великого Мытаря!” Всхлипнула девица, пальцами ледяными спичку зажала покрепче. Только бы огонь поскорей занялся! А то ведь муж опять тумаков надает, вон как от злости кривит его. Сверкнула искра. Атав хмыкнул и бросил ей под ноги тушку кролика. – Чтоб к полудню запекла на вертеле, без шкуры и кишок! А не то тебя саму на этот вертел насажу! Проводила Умана мужа затравленным взором, утерла сопли об рукав облезлой шубейки. Тушку худосочную стала потрошить. Костер разгорался, она согревалась. Шепотом повторяла раз за разом заповедь из Писания. Спасение в терпении, спасение в терпении… Горячая кровь зверька текла по рукам до самых локтей. “Опять поймал такого крошечного, одни жилы! – с тоской думала Уманка. – А виноватой-то окажусь я…” Едва утолив голод, Атав принялся молиться. Встал в углу рядом с идолом деревянным на колени, истово бормотал что-то, стегал себя веревкой по спине. Умана знала: если хоть словом напомнит о себе, достанется и ей. Не могла она уразуметь смысла в его праведном страдании. Но знала, что если не будет покорной мужу, он её совсем загубит. Атав исповедовал страдотерпие и обращался с женой, как велело Писание. Он верил, что только страдание приведет его после смерти в Верхний мир. Разве мог он желать для жены другой участи? Но для того боль должна была растворить грешное тело. Всякая радость отдаляла его от желанной цели. Уману выдали за него замуж совсем девчонкой. Выросла та на хуторе за рекой, где о таких верованиях слышали только краем уха. Люди по разным берегам реки издавна враждовали. Когда главы деревень наконец сумели примириться, Уману и еще пятерых девиц отдали воинственным соседям, чтобы укрепить мир. Выбрали, как водится, самых красивых и здоровых, с косой до пояса и румяными щеками. Так и попала Умана в немилую сердцу Кряжевку. Пограничное сельцо, неспокойное. Дальше людские владения кончались и начиналась цепь холмов, что в народе именовали Великанский Кряж. За три года в чужом краю да с суровым мужем Умана отощала и побледнела. Но глаза цвета хвойной ели не потухли, глядели дерзко, и мужа то коробило. Он желал ее молодое тело с нежно-белым облаком зада и такими же белыми, крепкими, будто две репки, грудками, и за то не мог ее простить. Полюбилось ему держать ее за длинную русую косу, когда со спины ее брал, не глядя в лицо, по заветам святой книги. Полагалось Атаву надуть ей живот, чтобы отдать долг Создателю. Жизнь в этот мир привести в благодарность за то, что сам родился. Но сладкий запах и мягкость Уманы не давали ему сохранять благородную муку. Уж больно она его манила. Он блаженствовал у нее внутри, и то был великий грех. – Спишь на работе, женщина! – прикрикнул на жену Атав, и та встрепенулась от голодной полудремы. – Шевели крючьями, не видишь – закат скоро! Они взялись распутывать сети для ловли угрей. Кормить шумливых кур, подпорками гниющий сарай укреплять. Напоили скотину в душном коровнике. Хлипкую крышу избы от снега очистили. Устроили лежанку на ночь, вяло бранясь. Иметь удобную кровать вера воспрещала. Темнота опустилась рано. Спать легли как были, в одежках. Прижались друг к другу, чтобы не околеть к утру. Разводить огонь не разрешалось Какое же страдотерпие у теплого очага да в мягких перинах! – Я ж о тебе забочусь, дура! – забормотал Атав. – Улыбчивая ты больно, недалекая. Если в строгости тебя не содержать, чего доброго заберут тебя злые ангелы прежде срока! А ты еще долг создателю отдать не успела. Хотя бы одного человека ты хош – не хош, а обязана в этот мир привести. Я же все делаю, как в Писании сказано. Задирай подол. Да не так, дурная баба. Повернись. Умана прикусила губу. Свернулась калачиком на боку и оголила дрожащие от холода ляжки. Муж кряхтя присунул ей свой небольшой стручок, смазанный слюной. Стыдясь собственного стона, принялся ее натягивать. Он ухватил ее за косу по своему обычаю и старался завершить неугодное ангелам дело как можно скорее. Вскоре задергался позади нее, зашипел, будто обжегся, и брызнул в лоно жены. Отвернулся и, мучаясь совестью, стал кутаться в драное покрывало. Корил себя за минутную радость. – И подмываться не смей, пусть прорастает, – пробурчал он, – лежи как есть! Когда Атав захрапел, Умана тихонько встала и дошла до бочки в углу. Разбила ледяную корочку на поверхности воды и подмылась. Дрожь пробирала до самого нутра. Холод преследовал ее так долго, что она бы страдала и без оплеух Атава. Она не знала, что это последняя ее ночь с мужем. А если бы узнала, у нее вряд ли бы хватило сил обрадоваться. Утром началась война. За Атавом пришел отряд, который выступал на челубеков. Челубеки жили за холмистой грядой к северу. Были то крупные и высокие потомки великанов. С древних времен смешивались они с людьми и так измельчали, что стали на них похожи. Однако таких богатырей среди людей было не сыскать. А еще поговаривали, что на руках и ногах у челубеков было по шесть пальцев, но только веры этим сказкам не было. Челубеки были светлоокими, добродушными, любили пожить и погулять. Иногда их разудалое веселье докатывалось до людских деревень. Немало они попортили человеческих девок. В отместку люди стали тайком поджигать их амбары с зерном на границе. Тогда челубеки повадились воровать людских самок и уводить их к себе за холмы. Такого люди уже снести не могли и собрали отряд вооруженных копейщиков и пошли на челубеков войной. В таком-то отряде и оказался Атав. Дружно зашагали войны на верную смерть, и плакал хутор, провожая своих мужиков. Одна только Умана от радости усидеть не могла. Пустилась по дому в пляс. Пела и смеялась. Наконец–то! Заживу своим умом и хозяйством! Вот радость-то! Только бы миловали боги и не пришлось понести от мужниного семени. Совсем Умане не хотелось ребенка от нелюбимого. Первым делом собрала она из камней печку, как учили в родной деревне. Меж печью и стеной устроила полати, где в тепле можно было лежать или травы сушить. Побелила стены. Сколотила своими руками кровать, сшила подушки да одеяла. Стало в избе тепло, уютно и светло. Вся деревня стонала и плакала – война! А Умане счастье. До весны подняла она хозяйство и зажила припеваючи. Даже наличники на окнах раскрасила. Повадилась сыр варить из коровьего молока, печь блины. Отъелась, зарумянилась, округлилась. Достала раз по утру она мешочек с резными рунами, что припрятала, когда из родного дома в чужое село ехала. Раскинула на столе и смотрит, хочет судьбу свою узнать. Вернется ли муж? Странное говорили руны. Обещали: где один был, станет два, а где пять было, станет шесть. Обещали защитника невиданно сильного. Вот только вместо защитников нагрянули на деревню захватчики. Как только подтаял снег, явились в селение челубеки. Защищать дома было некому – все крепкие мужчины ушли. Канул отряд людей, что зимой в наступление вышел, никто домой не вернулся. Сдвинулась человеческая граница. Кто остался был или стар, или слаб, или еще ходить не умел. Девки оружия в руках не держали, не принято было. А потому челубеки в людской деревне сразу на правах хозяев стали. Жечь избы было не в их обычаях, к чему добро зря изничтожать? Стал квартироваться воинский отряд в деревне Уманы. Вламывались в дома обиженные людьми челубеки без церемоний, требовали еды, медовухи и девок. А если не давали – брали силой. Испугалась Умана, затворила дверь на все засовы, сундуком подперла. Спряталась под кровать новую из сруба и лежит, пошевелиться не смеет. Медленно время идет, тихо вокруг – ни криков, ни плача. Как будто и не враги пришли в селение, а мирные люди. Вдруг в дверь раскатисто заколотили. – Отворяй, хозяйка! – загрохотал кто-то снаружи густым басом. Умана не шелохнулась. – Отпирай, любезная! Не то сам открою! – пригрозили хрипло. Незваный гость выждал еще немного и махом высадил хилую дверь в избу. От удара сундук к стене отлетел и в щепки рассыпался. Гулко топая, вошел великан в чужую хату. Пахнуло на того теплом жилья и свежевынутым из печи хлебом. Девица увидела из-под кровати две здоровенные ножищи в кожаных сапогах на меху. Половицы под весом челубека прогибались. – Ну и хоромы у тебя! – подивился великан. – Красота! Стены белёные, печка топлёная. Буду у тебя на постое. Уманка, дрожа от страха, наблюдала и слушала. Вот присел гигант на корточки и стянул огромные меховые сапоги. Встали сапожищи в углу точно отрубленные ноги мамонта. На голых ступнях великана шевелилось по шесть здоровенных пальцев. Пискнула Умана от страха, как это увидала, да рот ладошкой зажала. Слышала она о том, как якобы устроены челубеки, но только теперь убедилась воочию. Великан ее услыхал, довольно крякнул, пригнулся к полу. Уставился на испуганную до полусмерти девицу. Дрожала та и носом хлюпала в полумраке своего укрытия. От крайнего испуга бормотала под нос молитву Создателю, что муж в нее годами вколачивал. – От всякой радости спаси и от счастья сохрани рабу свою… – Чего не стану делать, того не стану! – раскатисто хохотнул челубек. – Наоборот, веселиться будем! Протянул он к Умане громадную свою ручищу и, словно кот мышонка, вытащил девку из убежища. Посадил на кровать. Умана уставилась на челубека вытаращенными глазами. Тот был в полтора человеческих роста, крепкий, точно высокий дуб. Руки – что ветви длинные и сильные. Лицо ясное, но и лукавое, со светлой стриженой бородой и прозрачными, словно чистые озера глазами. Соломенного цвета космы великан в пучок собрал, а часть ниспадала на широченные плечи. На поясе меч висел, а на груди необъятной – кожаный панцирь, что от стрел и пик защищал. Бронник то был шипастый, и челубек, увидав испуганный девичий взгляд, стал расстегивать заклепки. – Ох и устал я от этих военных прибамбасов… – приговаривал он, глядя на нее так, будто она была свежим ягодным пирогом. – Сниму-ка, чтоб ненароком тебя не поранить. Умана от страха и в толк взять не могла, что такие взгляды означают. А как уразумела, уж поздно было. Скинул челубек свои доспехи и остался в просторной белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнем. Стал надвигаться на нее, точно ожившая гора. Веяло от великана ощутимым теплом, словно от очага. Умана не могла того не чувствовать, несмотря на жуткий страх перед эдаким исполином. – Давай-ка сюда! – велел тот и ухватил девицу за ногу. За вторую потянул, перевернул да и бросил девку на кровать задом к верху. – Не надо! – заголосила Умана, – забирай что хочешь, а меня не трожь! Хотела она было уползти, вырваться из захвата великана. Но здоровенный бугай хватко держал ее в своих лапищах. Заскользил по ногам большими горячими руками все выше, заголил пышные бедра. – А может я тебя хочу! – усмехнулся страшный челубек, – ты в зеркало давно глядела? У меня уже кол на тебя стоит! С этими словами великан одной левой прижал девицу к ложу и закинул подол сарафана ей на голову. Зеркал в этих краях делать не умели, и мало знала Умана о собственной красоте. – Смилуйся, ты же не злой! – заплакала девица. Задергалась точно лисица в капкане. Насел на нее великан, но не всем весом, а легонько собой накрыл, чтобы не задавить. С мертвой девахи будет немного толку, да и не привык челубек почем зря девок умертвлять. К тому ж мольбы девичьи его изрядно забавляли. – Конечно, не злой, что же злого в том, чтобы самочку попользовать, дуреха! – хохотнул он, – Ноги разводи! Заплакала Умана от страха и отчаяния. Когда муж по первости ее брал силой, ох и саднило же у нее внутри и болело. Но у великана в штанах наверняка не свиристелька, как у Атава, а целое полено. Ой, что будет! – Не надо, прошу тебя! – выла Умана, – пощади! – Черт вас разберет, девок человечьих, – проворчал великан. Он силой раскрыл бедра непокорной самки, что изо всех сил брыкалась, лежа на животе. Зажмурилась та и сжалась, изготовилась терпеть боль нечеловеческую. Сейчас как разорвет ее пополам бревно великанское! И тут вдруг задохнулась девица от неожиданности. Стал челубек оглаживать своими ручищами ее ягодицы – каждая хорошо умещалась в его ладонь. Раздвинул он дрожащие полушария и опалил междуножье Уманы горячим дыханием. Лизнул большим теплым мокрым языком. Лизнул снова и снова. Умана, с которой отродясь никто так ласково не обращался, запричитала какую-то несусветицу: – Аааааа! Ты что творишь, окаянный! Черной магией меня взять решил?! Челубек молча лизал. Он приподнял Уману на коленки и заставил ее выпятить зад. Придерживал за ноги, чтобы не уползла. Быстро, жадно и влажно лизал, проходился длинным языком от горошинки меж губ до срамного отверстия. Бросило девку в жар, обуяло странным восторгом. Не иначе колдовство, кто же радуется перед пыткой? Но отчего же так приятно? Пылкая искристая волна прокатывалась от живота девицы вслед за шершавым языком великана. Заныло внутри сладостно, засвербило промеж ног. Не знала прежде девка таких ласк и теперь от изумления была готова чувств лишиться. Вдруг ее нежную щелочку стало что-то растягивать. Что-то вторглось внутрь, пока жаркий язык вылизывал ее до поросячьего визга. – Аааааа! Пусти меня, великанище! Не смей! – застонала Умана, извиваясь на вошедшем в нее пальце. У великана тот был не меньше человеческого члена. Челубек только хмыкнул да пальцем задвигал туда-сюда, чтобы раковинка поскорей раскрылась и пустила его внутрь. Человеческие самки были вкуснее тех, что остались дома, и всегда ему были любы. Бабы из великанш были по вкусу словно квашеные помидорки. Вкусно, но Игн больше любил сладкое. Людские самочки были куда слаще, а эта к тому же оказалась пряной и свежей. Текла чистым медом. Дубина в штанах Игна уже давно налилась силой и рвалась в бой. Но был великан в таких делах мастак, брал человечек далеко не впервые и мог потерпеть, пока те взмокнут. По мокрому и елдак внутри скользил приятнее, и меньше опасность порвать. Тесные были женщины из людей в отличие от челубечек, узенькие, тугие. Обхватывали толстый уд плотно, как тиски. Вот почему Игн давно уже позабыл про свою жену из родного челубечьего селения – у той меж ног было широкое, раздолбанное им и другими великанами дупло. Девица тем временем уже обильно источала нектар, хотя и кричала, что не хочет. Тут челубек осторожно вставил ей в мякотку второй палец, и самочка взвыла. Заскулила щенком, запросила отпустить. Такая она была хрупкая и ранимая, что Игн решил, будто у нее первый. Неужто такую пригожую девку мужики не брали? Странные эти люди, не знают как жить приятнее, все бы им только воевать и козни чинить. Стал Игн исподволь свободной рукой развязывать шнуровку на портках. Заголился и потянул девку за бедра к себе. Та обернулась и в глазах ее полыхнул ужас при виде его толстенного древка, торчащего к потолку избы. От испуга все знакомые ей наречия в голове смешались. – Н-не надо, пан! До-добрый господин! – заикаясь, прошептала девица, – ты же меня порвешь! Орудие свое Игн не считал большим сверх меры, но сознавал, что обхватом оно будет с руку человека. Однако знал он, что прежде и помельче росточком самки под ним стонали и дрыгались с большим удовольствием. А на второй раз уже по доброй воле ножки раздвигали. А потому поранить девку он не боялся, разве что напугать до смерти. – Тихо будь! – Велел он грозно, – не боись, ты течешь, как ручей, тебе будет хорошо! Он приставил к сжатой от страха ложбинке головку своего орудия размером с девичий кулак. – Не надо, Создателем тебя молю! – заревела белугой девчонка и попыталась выскользнуть из под челубека. – Не голоси, глупая! – пригрозил ей Игн, – хочешь чтобы на твои визги мои братья по оружию пришли и всей гурьбой тебя поимели? Он прижал ее твердой рукой, придержал и погладил по спине. Девка негромко плакала в подушку. Челубек стал елозить своим поленом по густой росе на губках самочки. – Не надо, не надо, – исступленно твердила она, а сама будто бы уже подставлялась под елдак. Зарычал Игн не в силах более терпеть и ринулся внутрь. Накрыл собой девку и моськой в подушку ткнул, чтобы на крики не сбежалась вся ватага. Нехорошо выйдет, если испортят такую славную и чистую человечку. Но никто не прибёг, отряду и без Уманы хватало женщин в селении. Многие, ох многие из них сейчас так же страдали под великанами, плакали, распоротые их здоровущими копьями. Засаживает челубек девчонке, и хорошо ему, как в сказке. Будто плывет по молочной реке с кисельными берегами с масляным блином во рту. Оно, конечно, нельзя человеческой девахе присунуть на всю длину ствола, нет у нее там столько места. А все же лучше на полшишки самочке из людей вставить, чем великанше задвинуть по самый корень. И стонет девка, и задом крутит, и сдавливает его гарпун, будто пойманная рыбешка, ух, как сжимает! И молит, и просит вытащить из нее уд, а только без толку Игна просить, все равно ведь уже не отпустит. Растягивает он ее все сильнее и протыкает все глубже, а та все кричит, извивается. Да только чует Игн, что течет ее дырочка и горит, а значит, паять уже можно. И стал он самочку паять под ее писк и вой. Выгибается та гибко, и еще краше становятся ее пышности. Содрал Игн с новой подруги сарафан через голову, чтобы любоваться. Некрасивую-то можно было и так взять, а эту разглядеть хотелось. Ухватил за грудки одной рукой. Обе в ладошку помещаются, хорошо! А соски круглые, точно вишенки, о пальцы трутся. Вот бы их пососать. Ну да еще успеется. – Прошу, вытащи! Больно! – хнычет Уманка. Не может она поверить, что великан ее натягивает, и кричит больше от страха. Боль уже почти растворилась в жаркой истоме. Крючит ее всю от незнакомых чувств, соски звенят от грубой ласки челубека. – Да что ты заладила, больно да больно! А ну замолкни! – размашисто шлепнул Игн крикунью по заду. Заалел на коже след шести пальцев. Взвизгнула Умана, затряслась так, что дрожь великану передалась сладким трепетом. Нравилась девка челубеку – и сильно. Захотелось ему, чтобы стало ей приятно. А потому плюнул он на широкую ладонь и просунул пальцы девице под живот. Стал губехи мокрые натирать да между ними наглаживать. От такой ласки все самки человеческие млели, это Игн усвоил еще в далёкой юности. Он верил, что когда вспахивает девку, та вбирает в себя его суть – и плохое, и хорошее. За жизнь успел он набедокурить и немало повоевал. А потому плохого в нем было с избытком, в том он себя не обманывал. Выжечь плохое и оставить хорошее могло только огниво. Потому-то Игн всех девок, что брал, старался распалить, чтоб меж ног у тех загорелся огонь очищающий. Чтоб содрогалась самка на гребне его да искрилась. Ведь если только о своей радости думать, и до огня самку не раззадорить, зло изнутри ее разъест, испортится у той характер и волосы выпадут. Не прогадал Игн, ебливой оказалась девица, когда ласку распробовала. С гортанным воем начала подаваться навстречу, когда он ее горошинку теребить стал. И вот уже сама под пальцы подставляется и не просит пощадить. – Ах, как хорошо! Что же это такое! – пищит, – как же сладко, разве так бывает! Оказалось – бывает. Долбит самку челубек, глубоко долбит, в самую маточку тыкает, хрипит, наслаждается. – Отведай уда челубечьего! – приговаривает. – Что воешь, нравится? – Ды-да-ааа-ааахх! Уманка уже вся дрожит, волосы разметались, щеки горят, первый раз ей под мужчиной хорошо. Тот свое дело знает, кол у него крепкий и может, если надо, обождать, пока деваха свое получит, не расплескаться прежде времени. А Умана уже себя не помнит. Пальцы великана кружат меж ее губ, расковыривают негу, в глубине запрятанную, а она от удовольствия в голос кричит. И уже не важно, прибежит ли кто на крик, лишь бы прижаться к челубеку покрепче. Околдовал, не иначе! Мерещится Умане, что лезет она все выше по волшебному ростку, что до неба достает, и хочет до самой маковки добраться. Замедлил Игн себя и застонал. Еще миг и уж не вытерпит, слишком тугая девица внутри, слишком сильно дрожит. И тут слышит – заохала, запела птицей, запросила добавки. Почувствовал Игн, как щель разгоряченная обхватывает его ствол и понял, что получила самка радость. И уж не осталось сил терпеть, давно он в такую раскрасавицу не спускал. Переполнилась через край сила великая, обострила на кончике уда трение и ка-а-ак хлынет потоком! Рычит медведем Игн и в девчонку человеческую великанское семя глубже вколачивает… Знай, девка, что такое с челубеком ложе делить и свое место знай. И вдруг как хрустнет под великаном то самое ложе, как накренится худо сколоченная кровать, да и рухнет на пол под весом богатырским. Налег он на тельце под собой, но спохватился вовремя, что задавит. Освободился от сладких пут, вытащил из девахи стержень, и полилась из нее белая река. Отдыхает великан, на самку любуется. Загляденье девчушка! Ресницы длиннющие, улыбка сахарная, смех заливистый. Лежат и смеются – это же надо! Так любиться, что кровать развалить! Только вдруг от обилия чувств смех девичий всхлипами и слезами обернулся. Плачет Уманка, заикается и льнет к великану, уже не отталкивает. И не от того ревет, что зачать от челубека боится. А оттого что открылось ей: на мужском уду не только больно бывает. – Я ведь раньше н-никогда-ааа! Такого чу-ууда и не знала! К-как же это..? – Ты чего же, целенькой была? – охает от запоздалого раскания Игн. По встрепанной головке ее гладит, большими руками обнимает, как нежную зверушку. – Да нет же, замужем я, муж у меня есть, – плачет Умана, заливается пуще прежнего. Голову на широкую грудь челубека положила, ногами всего обвила, не боится уже. Чего бояться, когда отпаял и обесчестил. Тут от Игнова злого удивления изба задрожала: – Так что это за муж, что такую сочную девку не берет?! И рассказала Умана ему про Атава и про то, какой мукой были три года жизни со страдотерпцем. Игн слушал, не перебивал, только иногда как стукнет с досадой по стене, что домишко зашатается. Не мог он Атава понять. Умана ему с первой минуты приглянулась. Стройная, глазищи сверкают, голос певучий, нежный, а уж между ног – что спелая слива, мягкая и вкусная, хочется лизать и кусать. Так он ей и сказал. Умана таких слов о себе и не слышала прежде. Зарделась, глаза спрятала. Знала, что вроде недурна собой, но чтобы мужчина так расхваливал? Да не просто мужчина, а целый великан! Удивительное дело. – Так, – строго сказал Игн, – теперь по-другому будет. Ты про этого Атава забудь, ясно тебе? Коли он в том отряде был, что на нашу станицу пришел, так его и в живых уже нет. А у челубеков так заведено: что приятно – то и хорошо. Жизнь дана, чтобы радоваться. Чем больше радости за жизнь соберешь, тем выше после смерти по небесному древу заберешься. – Скажи, все челубеки такие добрые, как ты? Не обидят они наших девок? – тихонько спросила Умана. Грелась она в объятиях врага рода людского и захватчика ее деревни. Ведь никто ее раньше так в своих руках не грел. Игн ухмыльнулся ее наивности: – Всякие есть – и добрые, и не слишком. Как и среди людей. Да только ты про других не думай. Ты мне лучше скажи, где топор взять и молот с гвоздями? Кровать новую справить надобно, да побольше, чтобы мне по росту была! А пока я буду мастерить, беги на кухню, я голодным быть не люблю! Работал Игн за пятерых, а ел за семерых. К ночи новая кровать с полкомнаты была готова, а три кастрюли жирной похлёбки с требухой – съедены. За столом и познакомились. Забавы – забавами, а из одного котелка хлебать разве можно, не зная, об чью ложку своей стучишь?