Когда приходят великаны

С завтрашнего дня Игн уже не был нахлебником, а вовсю промышлял в бору, откуда тащил кабанов, зайцев и тетеревов. Уманка только и успевала мясо солить. Перекрыл Игн просевшую за зиму крышу ее избы и, не успела хозяйка глазом моргнуть, пристроил к дому горницу, чтобы стало просторнее. Освоились челубеки в деревне и стали свои порядки наводить. Срубили под корень деревянную фигуру Первоматери. Та уж много лет в центре селения стояла меж амбаром и домом знахарки да мхом поросла. Спалили тотем и пепел развеяли со всем почтением. Издавна челубеки знали, что жизнь зароняет отец, а не мать. А потому уд почитали. Все деревянные божки у челубеков на манер уда восставшего к небу колом торчали. Вырезали им лицо, а сверху шапку надевали, чтоб головку обозначить. Вот такого бога они и вырезали из цельного дубового ствола и на место прежней богини поставили. Плакали старики, а чего тут сделаешь? Девицы поворчали-поворчали, да и стали дары новому идолу приносить. Не уберегла их Первоматерь от бед, так может Отец убережет? О богах Уманка знала мало и не шибко в них верила. Что за недобрые боги поместили её к Атаву на погибель? Уж проще думать, что их и нет вовсе. Перед брачной ночью девичества её лишили волхвы в бане топленой и рассказали, что жизнь внутри женщины зарождается, если великая Первоматерь так повелит. Атав ей быстро разъяснил: без его семени богиня ничего повелить не может. А потому слушаться надо только его, ведь он сильней Первоматери и знает, как жить надо. Вот и все, что по юности знала Умана о небесном устройстве и укладе её новой жизни. Теперь порядок иной стал, и к челубекскому божку она подходила с благодарностью. Повезло ей с Игном, не обижал он ее, хотя и мог своей силой пользоваться. Быстро великан с Уманой друг к дружке прикипели. Всюду Игн ее с собой брал – и в лес за дровами, и к реке за водой, и даже на охоту. На дерево ее посадит, пусть глядит, ногами болтает, а сам оленя выслеживает или косулю. Приглядывал за ней издали, когда та с бабами яблоки собирала, одну надолго не оставлял. Сначала – чтобы не умыкнули собратья-великаны, жадные до свежей щели. А к лету так привык, что уж и расставаться не хотелось. Много Игн разных девах на сук насаживал, но мало кто ему в душу западал. А эту, незнамо почему, обижать не хотелось. Было особенное что-то в ее запахе и в том, как она его кол сжимала. Часами они говорили и все наговориться не могли. А если молчали, то мирно и без умысла. Рассказал он ей без утайки, как жил почти сорок лет и что повидал. Что дети у него уже взрослые, а любви за жизнь так и не приключилось. Про челубеков поведал, и что век у них долгий: до ста годков, а то и больше живут. Уманке все любопытно – и про дальние страны, и про приключения, а Игну радостно на ее расспросы отвечать. Никто его прежде так не расспрашивал, да и кому бы? Единственно о чем не хотел девице рассказать, так это о том, что за амулет на шее носит. Странный то был амулет и видом напоминал бутылек с рунными символами на грубоватом кожаном шнурке. – Это так, в помощь вещица, – отмахивался Игн. – Придет срок, расскажу. Пойдём-ка лучше смородины соберем, чтоб не с пустыми руками из леса возвращаться. Когда ходили за грибами, ягодами и кореньями в рощицу, Уманка сильно отставала – трудно ей было за Игном поспеть. У того ноги длинные, шаг широкий. Он сначала на руки ее подхватывал и нес будто дитё куколку, чтобы быстрей до поляны дойти. Потом догадался, что на плечах катать сподручнее. Сядет челубек в траву, Уманка на плечи ему прыг и от восторга ну пищать – высоко сижу, далеко гляжу! А что ему, девчонка легкая, ходить так быстрей, да и руки свободные. Он может набрать даров леса. А она тем временем ему виски размять, бороду расчесать, а если голову запрокинуть, то за щеки обнимет и поцелует. – Что, оседлала тебя девка? – потешались другие челубеки, завидев их. – От рук отбилась и катается на тебе, как на коне? Ты, если надо, кликни, командир, мы ее поучим! Другие великаны хищно поглядывали на Уману и делали грубые знаки. Игн только хмурился: – Своих самок учите, а эта – моя! – и уходил в лес со своей наездницей на плечах. Досадливо плевали на землю другие великаны, уж больно им хотелось недоступную Уманочку взнуздать. Многих девок в деревне челубеки напоказ пользовали, брали, где удалось застать, а порой и делили меж друг другом. Уманка же была под защитой Игна и никто не смел к ней притронуться. Никому не хотелось связываться с воеводой да бед на свою голову искать. Так и узнала из слов других великанов Умана, что Игн – командир челубекского отряда. Властью своей он не бахвалилися и среди собратьев держался на равных. Запрещать другим великанам девок портить он не стал. Понимал, что взбунтуются челубеки, обозлятся. Само собой вышло, что стал Игн главой деревни, хотя порядок наводить в ней не спешил. Впервые за долгие годы он жил мирной жизнью. А разум его теперь занимали не битвы и сражения, а округлый круп Уманки. Однако же пришлось Игну бразды правления в свои руки брать, когда встала в жара и засуха по лету. Пересохла речушка единственная в округе, откуда воду носили. Собрал Игн своих челубеков, стали они совет держать, где воду достать. Решили копать колодец. Справили с десяток грубых лопат и через три дня управились, докопались до воды. Глубокой получился колодец, если камешек уронить, то и плеска внизу не услышишь. Деревня только диву давалась. В другие годы от засухи неурожай терпели, молились, ходили за семь верст к другой реке, а колодца такого сделать не сподобились. Трудная это работа, да и кто знает, где она есть под землей, вода-то? Челубеки же, не в пример людям, такие вещи чуяли. Знали, что ветру шепнуть, чтобы шапку не сдул, как дерево срубить, чтобы не обиделось и выросло новое на будущий год. Как сеять, чтобы по три урожая кряду снимать. С охоты обильно приносили свежую дичь, рыбу ловили с хитрецой, та сама в ловушки прыгала. Зажила людская деревня с челубеками сытнее, чем в былые годы. В достатке и под защитой. Ведь кроме людей больше нет дураков с великанами связываться и войной на них идти. Переименовали деревню из Кряжевки в Челубековку, надпись резную справили да на дороге установили. По нраву пришлось великанам житье с девками, не хотели они домой возвращаться. Одна беда - бабам покоя не было. Не каждая могла смириться с ежевечерней пыткой сажания на кол. Мазали они чресла барсучьим жиром, чтобы лучше великанские уды скользили. А все едино - мученье оно мученье и есть, как его не умащивай. Поговаривали девицы, что ежели челубека сильно разозлить или раззадорить, то дубина его в такое превращается, что и сказать страшно. И вот как-то раз порвали одну девку великаны насмерть. Замучали бедную у ночного костра, забавляясь всей ватагой, и померла та к утру, истекла кровью. Что с ней делали, того Уманка не знала, а Игн ей не говорил. – Ни к чему тебе, – сдвинул он брови, – это знать! Еще испугаешься и меня потом к себе не подпустишь. И пошел разнос чинить. Показал Игн командирский гнев. Собрал всю ватагу и приказал Лихону – самому старшему после себя, всыпать виновникам плетей на глазах у собратьев. Рвал и метал, грохотал так, что слышно было за высохшей рекой. А что проку? Девку не воскресишь. С тех пор поостерегались челубеки девах мучить. Таких узких щелок, как у человеческих самок, ни у кого больше нет, а до этого дела великаны ох какие охочие. Вот только хрупкие девки и слабенькие, только ткни и порвется. Не любили в деревне Енаву, дерзкая она была и непочтительная. Может оттого челубекам и хотелось ее унизить и всей гурьбой взять. Да только где это видано, чтобы за непочтительность карали смертью? Если так и дальше пойдет, кто следующей станет? Затаили девицы на челубеков обиду за умученную до смерти подругу. И раз ночью, когда весь хутор спал, устроили тайный совет. Никому не хотелось умирать на великанских палках. Стали девки думать и гадать, как дальше быть. – Надо от этих челубеков проклятущих избавляться! – стала подзуживать баб скорая на словцо и на расправу Алика. – Тот, что в моем доме живет, надоел пуще горькой редьки! Ног не моет, по ночам пердит, а лечь на печи мне не разрешает. Спи, говорит у меня под боком, мне так теплее! – И меня умучал челубечище, – поддержала дочку немолодая, но все еще статная Рулла. – Мне уже не семнадцать лет, чтобы по три раза на дню сношаться. А этот черт с меня не слазит! И ладно быть хоть приласкал или приголубил, так нет! Плюнет на руку, смажет между ног и ну давай наяривать. Сил уже никаких его терпеть! – Страшно, девоньки, – заныла Юнона, – а вдруг мой тоже меня с дружками решит поделить? Его-то дубину я худо-бедно могу впустить, но две сразу – хоть убей, не влезут! Умана слушала женщин и холодела. Как же так? Они страдают, а она будто сыр в масле катается! Игн и добр к ней, и заботлив, и ласкает так, что ничего слаще с ней в жизни не было. Засыпать станет – руку широкую ей под голову подкладывает. Просыпается – нежности на ушко шепчет. То рассмешит ее, то похвалит, а уж как содрогается на его колу Уманка, так от одной мысли жарко становится. Рыжие сестры-близняшки Олла и Юлла переглянулись и заявили в один голос: – Надо устроить в честь великашек пир да и отравить всех скопом! Девичьи головы повернулись к сестрам. Все заговорили хором: – Но как мы это провернем? – Это сколько же отравы надо на таких здоровяков! – Какой грех страшный так поступать! – А что будет с деревней? – твердо спросила Умана. – Об этом вы подумали, сестры? Они нам колодец выкопали и от засухи спасли, вы что, совсем добра не помните? Без челубеков нам будущую зиму не пережить! Мужчин у нас нет, одни дети и старики. Запасы великаны все подъели. Охотятся они на славу и собирают быстро. Только этим и сыты. – Проживем! – отмахнулась Рулла. – Станем коров резать, – осклабились близняшки. – Тебе хорошо говорить, тебя твой челубек любит! – заголосили остальные. – Да, он тебя на плечах катает, это вся деревня видела! От последних слов Умане защемило сердце. Неужто и впрямь любит? Но думать сейчас надо было не о том. Надо было баб вразумлять. – Нельзя челубеков травить! Давайте договариваться! Челубеки – тоже люди, понять должны! Вы с ними говорить-то пробовали? Просить языком человеческим? – настаивала Умана, водя глазами по лицам. – Да чего с ними говорить, – загалдели девки, – они и слушать не станут, хвать за это дело и поехали! – Какие же они люди, – вскричала Джера, – разве люди уморили бы Енавку? – Люди еще и не такие ужасы способны, Джера, – напомнила Умана. – Чем мой муж Атав лучше? Он меня не за один вечер уморил, а три года измывался, чтоб до смерти довести. Все голодом и холодом морил по заветам святого страдотерпия! Я к началу войны только мечтала о быстрой смерти, лишь бы это закончилось! – То другой разговор, – подбоченилась недалекая Джера. – Вера – дело святое! За святое можно и пострадать! Долго плакались друг дружке женщины, кричали и все никак не могли договориться. Одна Феба молча крутила соломинку в руках. Умана подсела ближе к кареглазой девице с чуть заметно округлившимся животом. Великан, с которым та жила, времени даром не терял. – Феба, а ты чего молчишь? – А чего кричать понапрасну? – вздохнула та. – Меня Лихон мой не обижает. Наоборот. Давай на ушко скажу… Она приблизила губы к уху Уманы и щекотно зашептала: – Мы с ним валетом ложимся, он меня к себе на рот сажает и целует между губ так, что я от неги кричу и сжимаюсь. Сладко, сил нет! А я облизываю головку его елдака длинного, и такое начинает твориться, ни один человек так не сможет! Ну да ты наверное сама знаешь… – Не знаю, – удивилась Умана, – что такое, расскажи! Феба таинственно ухмыльнулась. – Твой наверное тебя до поры пугать не хочет. Можно позавидовать. Лихон в первую же ночь мне показал, где раки зимуют, ох и кричала же я… Пусть лучше Игн сам тебе откроется, не буду прежде времени тебя накручивать. Умана взволнованно охнула. Неужто это то самое, чем Енавку замучали? Почему же тогда Феба такая довольная? Стала она у девицы допытывать да испрашивать, чтоб тайну открыла. И тогда Феба зашептала ей еще тише, чтобы не услышали в девичьем кругу: – Ствол мужской он ведь орудие, как нож. А ножом можно и хлеб нарезать, и человека убить. Что получится, решать тому, кто нож держит. Лихон вот знает, что со своим инструментом делать. Игн тоже наверняка не лыком шит. Так что не бойся. Если хочешь, приходи как-нибудь ко мне на двор, чаю заварим и поговорим без лишних ушей, пока все будут в поле работать. Я-то теперь в поле не хожу, мне ребеночка беречь надо. – Челубеночка, – с нежностью поправила Умана. – А ты не боишься что от великана рожать будет трудно? – Нет, что ты, – заулыбалась Феба, и огладила свой живот, – от них младенцы даже меньше людских рождаются, зато растут быстро! Лихону мать рассказывала. Она тоже человек… Обе поглядели на квохчущих девок, озабоченных своими бедами. Чуть не до рассвета судачили, жаловались и плакали, так ничего и не решили. Чудом удалось Умане убедить женщин со своими челубеками начистоту поговорить, авось чего и поймут. Вернулась Умана домой под утро, неслышно скользнула в избу, разделась и забралась к Игну под крылышко. Тот во сне засопел, обнял ее и прижал к сердцу. А на утро разыгралась буря. Только продрала Уманка глаза после ночи бессонной, стал Игн ее пытать: – Ну что, красна девица, рассказывай, где ночью шастала! Она аж обмерла. Нельзя было про девичий совет говорить. Коли узнает челубек, что отравить его ватагу хотели, житья девкам не станет. – Так я же к Енавкиным сестричкам ходила, утешала… Плачут они, что сестру ихнюю загубили, – начала было она. Хитер был Игн, а хитрость свою скрывал за напускной простотой. Догадывался он про тайный совет и страсть как разозлился, что стала Уманка ему лгать. – Был я у Енавкиных сестричек, – сказал он в сердцах, – их поутешал и сам поутешался! Да только тебя там не было! Кипучая ревность обожгла Уманке сердце, как услышала она такие слова. Привыкла она что Игн только с ней желание утоляет, а к другим девкам не ходит. Возомнила себе невесть чего. Может и зря? Может быть, пользуется ей челубек, как и другими самками в захваченной деревне? Больно ей стало, не признавалась она себе, что к великану душой приросла. – Ах ты так?! – вскричала она, и слезы подступили к горлу, – так и я тоже тешилась вчера с твоими собратьями! Всю ночь до утра! – Что ты мелешь! – взревел Игн, не веря ей, – а ну правду говори, а не то сейчас так тебя проучу! – Кто ты такой, чтобы меня учить! – дерзит Уманка, – я тебя в свой дом не звала, явился – не запылился и хозяином сказался! Возвращайся откуда пришел! Рассвирепел Игн не на шутку. Ремень с поясницы стянул и ка-а-ак хлобыстнет по столу: – Ну сейчас ты у меня получишь! Уманка от страха запищала и стала к двери пятиться. Да только разве от челубека ускользнешь, да к тому же от воеводы? Схватил ее Игн в охапку пригнул за шкирку задом к верху и ну давай ремнем охаживать. Плачет Умана: – Пусти, не тронь меня! – кричит. Не слушает Игн девчонку, а чего ему – он большой, а она маленькая. Присел на пол, на колени ее себе животом уложил и поучает. Платье задрал и по голой коже лупцует. Злится Игн да все же силу в руке сдерживает чтобы милой не навредить. – Будешь правду говорить?! Ну?! – Злой великанище! – визжит Уманка. – Ничего я тебе не скажу! Зарычал Игн, накалился яростью. Звенит его ладонь, об девичий тыл ударяется. Краснеют нежные холмики. Ишь, что удумала, хамка! И за меньшее он дома челубечек к коновязи привязывал рядом с лошадьми и порол. А только челубечкам все едино – кожа у них грубее девчачьей и норов несгибаемый. Что бей, что нет, все равно по-своему сделают. Их пороть – столько себя утомлять. То ли дело человечью девку стегать – и самому радость, и ей наука. Голые Уманкины ляжки перед глазами ходят. Распалился Игн, а девка все кричит. Надобно ей рот заткнуть. Развязал он штаны и оттуда толстый дрын выпрыгнул. Взял он девчонку за голову и стал ей в рот своего гиганта пихать. – А ну-ка умолкни и язык достань! – велит. Уманка носом крутит, плачет. Широченная налитая головка ей в роток лезет, душит. Раскрыла она зубы до самого предела, натянулись губки и втиснулся кончик дубины великанской внутрь, о нёбо трется, хлюпает. Стонет Игн, а руку с затылка девичьего не убирает – крепко держит, чтобы не убегла. А для острастки девку по заду ремнем потчует. – Вот так-то лучше! – недобро ухмыляется, – вылизывай как следует! Сейчас узнаешь, от чего я тебя берег и что мои собратья с тобой могли сделать! Задрожала Уманка от страха, но уд послушно лижет. Чуть только замедлится – как тут же ремень на нежные бедра опускается. Слово сказать хочет, прощения запросить и пощады, но язык елдаком великанским занят… Сосет девица щуп исполинский. Приноровилась она так его заглотить, что головка почти вся в роток заходит. Но где там! Не залезть ей целиком в девичьи уста, слишком велика. Мучает девку челубек, по заду поясом стегает, губ разжать не дает. Наговорилась, полно, хватит, пускай теперь для дела свой рот займет. Всхлипывает Умана и кружится ее голова. Коленки в стороны разъехались, а на пол дощатый уж капают соки. Вроде и обидно должно быть за ремень и за суровое поученье, а вместо этого хочется ножки шире развести. Подставить под шлепки свои прелести. Видит челубек, как девка изнемогает под ремнем да ка-а-ак хлестнет меж ног, чтоб не наглела. Писк, визг, слезы на елдак капают. А все равно сосет, ай да умница. И вдруг стала головка щеки девчонке распирать, да изо рта выскользнула. Разделилась она на две половинки. Смотрит Умана и глазам поверить не может – что же делается? – Работай языком, раз такой он у тебя длинный! Пролизывай как следует! – приказывает Игн. Дышит тяжело, мычит от наслаждения. Делать нечего, вылизывает девка уд раздвоенный, плачет, слюной капает, а он все глубже раздваивается, до самого основания, и вот уже два конца перед ее лицом жаром пышут. Ремень кожу жжет, а меж ног все же мокро от неласковой науки. Так вот он, тот секрет великанский, о котором Феба говорила! Везде у великанов больше пальцев, чем у людей, не только на руках да ногах. Не утерпел тут Игн такого возбуждения, подхватил девчонку и на стол широкий на спину уложил. Только припал он к ней, чтобы потрогать, как рука заскользила. Не думал он, что девка от порки такое озеро соков напустит. Стал он ее меж булочек умасливать, да палец внутрь осторожно проталкивать. Всунет и вытащит – хорошенько ее раскрыть надобно, чтоб не верещала на всю деревню. – Не надо, я боюсь! – пищит Умана, – Я хорошей буду, честное слово! Только Игну уже не до слов, забыл он их все. Грудки ее посасывает, каждую целиком заглатывает, шею кусает и пальцем все глубже лезет. Давно он хотел эту самочку на скобу насадить с двух сторон, да все жалел неженку. Как бы чувств от такой радости не лишилась. Но теперь уж сама напросилась, будет знать, как воеводе лгать. Вспомнил Игн про свой талисман, ухмыльнулся и каплю маслица на ладонь взял из пузырька, что на груди всегда носил. Растер на своих отростках и девку смазал. – Ты хотела знать, зачем я на груди амулет ношу? – ухмыльнулся он, – сейчас узнаешь! Приставил Игн к обеим дырочкам свой щуп раздвоенный и давай девке соски кусать, чтоб пытку подсластить. – Ай, бою-уусь! – заплакала пуще прежнего девица, когда две головки стали растягивать ее меж ягодиц и меж губок одновременно. – Пусти меня, чудовище! Но тут впиталось масло в кожу девичью и полыхнуло жаром. Полились из ее врат соки в три ручья. Проткнул великан непокорную девчонку точно вилами с двумя зубцами. Глаза у самочки на лоб лезут, а соски, как зернышки крепкие, у Игна на зубах катаются. Вот теперь он ее имеет целиком, вот теперь ворвался в каждое отверстие! Как закинет он ее ножки стройные себе на плечи да как начнет засаживать без удержу! Тут-то Уманка и узнала, как громко может вопить и сколь сладостно мычать, когда роток зажат. Вспахивает ее великан в две борозды и хрипло стонет на ней по-звериному. Страсть глаза ему застилает, а все же помнит он, как зол на самку. Ремень давно на полу валяется, так он ее ладонью по заднице как огреет! Запищит деваха да задрожит, а сама течет и под ладошку просится. Узко у самочки в щели, а в гузке так еще уже. Скользит внутри великан и так ему хорошо, что вечно бы из девчонки не вылезал. Засаживает он ей в обе дырки и по ляжкам лупит. – Будешь еще врать? Ну, девка бессовестная?! – Не бу-дууу! – стонет, задыхается. – Я стану послушной! – Еще бы, станешь! Я из тебя всю дурь выебу! Умана ручонками в край стола вцепилась и мукой сладостной мается. На скобу челубекскую попасть – это не шутки! Совестно стало великану, что без жалости самочку пользует. Приласкал он ее лишь малость, плюнул под живот девахе и растер. Покружил пальцами по ее лепесточкам, а та вдруг как затрясется и ну кончать на его дубинках. Видно масло его особое помогло, разогрело. Мигом как рукой злость сняло Игну. Ох как радостно стало, что девчонка на нем кончает, да так резво, будто челубечкой родилась. Ну и пусть ее, пусть мелет чепуху, лишь бы и дальше так сжималась на нем и лепетала губами искусанными. Лишь бы тянулась к нему нежными ручками, прося прижать к себе. Лишь бы стонала на ухо грозному челубеку свои девичьи глупости. Такие, что сердце у воеводы великанов тает, как ледышка на солнцепеке. Взял он ее на руки, на пол сел и на себя сверху усадил. – Попрыгай, девонька, раз послушной обещала быть! А Уманке только того и надо. Уже обо всякой обиде позабыла, скачет на великанских двух стволах, насаживается. Себя пальчиками ласкает, как ее Игн научил. Знает теперь, как радость свою усилить. А Игн ее под ягодицы схватил и растягивает, на скобу надевает. Распирает девку изнутри, да только боли она не чувствует, всю чудо-масло сняло. Вскинула Умана личико и ухнула в бездну взгляда великанова. Никогда она прежде не видела глаз того, кто в нее уд макал, а тем паче – два! Не передать, какую силищу она в глазах челубекских увидела безграничную и желание нечеловеческое. И страшно ей и сладко, что ее такое чудище о двух членах берет. Словно не взаправду все, а во сне. А Игн и впрямь уже озверел, хочет он в самочку кончать, трется в ней, изнемогает. А как глянула она на него своими невинными глазенками, так кораблю его разума штурвал и сорвало. Зарычал Игн и всадил ей свой раздвоенный корень так глубоко, как только мать-природа позволяла, прижал к себе и пошевелиться не дает. Корчится, пихается в нее и льется, льется… Потекло по бедрам Уманы семя челубекское, и почуяла она, как хорошо Игну. Все не верилось ей – неужто от меня маленькой такому большому и суровому челубеку хорошо? Неужто от моих прелестей он так разум теряет? Услышала она, как тот ее по имени в забытьи кличет и точно молнией ее ударило. И вот уже с новой силой сжимается девка вокруг пронзающих ее колов. Стонет, кричит – еще, еще, ах, еще немножечко! Так и сцепились они, влились друг в друга ртами, трутся мокрыми чреслами, а блаженство из одного в другого солнцеворотом катится. После, когда лежали на теплом деревянном полу избы, отдыхая, долго говорить не хотелось. И так все было понятно. Солнце было уже высоко, пора было вставать и заниматься домой да хозяйством. Тогда решился Игн сказать: – Ты прости меня, что злых слов наговорил. Не ходил я ни к каким енавкиным сестрам. На кой ляд они мне сдались, когда ты у меня есть? Забилось сердце Уманки, отозвался стук в ладони великана, что на ее груди лежала. – И ты прости, что неправду говорить стала. Я же не оттого, что тебе довериться не хочу. Просто бед наделать боюсь… – С бедами управимся, не впервой, – пообещал челубек. – Только не надо больше чуши пороть. Уговор? Отныне только правда. – Уговор. Чуши пороть не будем, – ухмыльнулась Умана, – а вот меня иной раз можно… И вот гладит ее по краснющим ляжкам челубек, смеется: – Откуда ты, чудесница такая, взялась на мою голову! Рассказала Умана великану про то, что недоброе девки задумали и отраву челубекам хотят от обиды подсыпать. Схватился Игн за голову. – Что же я за воевода! – сокрушался он, – совсем позабыл о своих, пока с тобой тут забавлялся! Позабыл порядку их учить, как в дивном сне с тобой потонул! Не уследил, что девиц ваших довели! И сладко Умане от таких слов, и горько, что Игн себя за дело корит. А деревню спасать надо. И девиц от челубечьих копий, и великанов от девичьего гнева. Как быть? Долго они кумекали, как помирить две стороны. Игн хитер, на пять шагов вперед видит. А Уманка молодая, наивная. Решил он свое упущение в выигрыш обернуть. – Не хотят ваши самки заодно с нами жить! – говорит. – Насильно мил не будешь, не спорю. Я военному делу обучен, а не шашни крутить, это по вашей, по женской части в отношеньях разбираться. Вот ты, женщина, скажи, что делать будем? Призадумалась Умана. Понимает она, что если сам воевода ее совету доверяет, нужно не оплошать. – Есть в селении пары, которым хорошо вместе… – молвила она. – Вот, к примеру, Лихон с Фебой. А может и другие, это узнать надо. Что они делают иначе других? Нужно всех великанов научить их хитростям. – Верно, – согласился Игн, – надо эти пары ставить другим в пример. – А еще лучше – подхватила Умана, – переженить! Тем более, что Феба уже в тягости ходит. В деревне все девки друг другу родня, а кто же станет мужей своих сестер травить! – Умница ты моя! Так и сделаем, – обнял ее Игн крепко, а про себя подумал, что отцов своих детей самки травить тоже навряд ли станут. А потому надо братьев-великанов надоумить, чтобы надули своим девицам животы да поскорей. Смутилась вдруг Умана и замолкла. Видать догадалась, к чему великан разговор ведет. – Чего притихла? – спрашивает Игн. – Тебе-то со мной хорошо? – Да… – тихонько шепчет Умана. – А замуж за челубека пойдешь? Умана от счастья покраснела и сказала еще тише: – Пойду... На другой день догадалась Умана, что делать нужно, дабы бабскую долю под челубеками подсластить. Надо раздобыть того масла чудодейственного, что у Игна в амулете и достать много, чтобы каждой девке в селении хватило с избытком. Как он ее вчера ни мучал, как ни растягивал ее дырочки, никакой боли не приключилось. Летала Уманка по дому, порхала вокруг челубека и хлопотала по хозяйству с утроенным запалом. Расспросила она Игна про то масло, которым он свой уд смазывал, чтобы ей в гузку вставить. Оказалось, тайный это рецепт, челубеками хранимый много веков. Нужно собрать плоды юкового дерева, что зовут юквами. Очистить кожуру и достать внутренние орешки. Обжарить их, перемолоть в жерновах и дать маслу стечь. Чтобы малую бутыль такого снадобья сделать, нужно много труда и пять пудов юквы. Одобрил Игн Уманкин замысел и велел ей девиц на сбор юквы поднять. Вот и нашлось для женщин деревни занятие, не было им печали! Прежде они юковое дерево стороной обходили, несъедобные плоды, что с них проку. А теперь всю округу обчистили, сто корзин юквы набрали. В радость был труд, ведь знали бабы, что масло чудесное их чресла от боли спасет. Твердила им Уманка, что не только спасет, но еще и в радость им утехи с челубеками сделает. В такое верилось девкам с трудом, но отлынивать от работы никто не стал. А вдруг сработает чудо-масло? Каждой хотелось так светиться, как Уманка, и все ей втайне завидовали. Как закончили сбор юковых плодов, тут и летнее солнцестояние подошло. Настал день праздничный, на него-то свадьбы челубеков с девками и назначили. Шесть пар в деревне нашлось, что соединиться желали по собственной воле. Знать, не так уж больно терли уды челубекские узкие щелки, раз столько девок во вкус вошло. В застольях челубеки знали толк! Пир устроили горой, таких в селе прежде не видывали. Караваев напекли, бочки медовухи из погребов выкатили. Разбудили старика-волхва. Как без волхва-то венчание проводить? Он погудел древнюю как мир песнь, на варгане поиграл. Надел венки цветочные на головы молодым и заставил дуб высокий три раза вместе обойти. Вздохнула деревня с облегчением, соединились великанский род и человеческий. Теперь уж не захватчики и селянки вместе жили, а одна большая семья. А в какой семье ссор и споров не бывает? Только с врагов один спрос, а с родичей – другой. Мудрое решение принял Игн, и братья его поддержали. Да и сам он, чего таить, был рад, как юнец, когда Уманке колечко на палец надел. “Моя теперь девка, – ухмылялся он в бороду, – никто из братьев не тронет, это правило крепко. Пока гуляет самка ничейная – бери кто хочет. Но жену воеводы трогать не смей.” Одну на всех большую свадьбу гуляли весело: с бубнами, с дудками и хороводами под настойку из мухоморов. А как разгулялись все и про обиды позабыли, решили плесы устроить. Все молодые ринулись к реке – плавать, брызгаться, веселиться в воде нагишом. Кто один к берегу спешил, кто с подругой, новоявленные мужья невест подмышкой тащили. Визг стоял, крики и песни разудалые. Всегда на плесах новые пары складывались. Кто же сможет устоять, когда все голые в воде своим хозяйством сверкают! Купается народ, плещется. Челубеки под водой к приглянувшимся бабам подныривают и в губехи их языками влизываются. А потом на отмель волокут и под возгласы собратьев покрывают. А под деревом у воды Игн свою суженую к себе задком прижал, на бок уложил и руку между бедер греет. Смотрит Умана, как на песке у реки челубеки с разгоряченными праздником девками кувыркаются. Вот Ниога молодая в одном исподнем купаться пошла. Белый лён тело ее пухлое все облепил, соски торчат. Вытащил ее челубек статный и черноокий на берег, лезет к ней, наседает. К песку телом прижал, груди ласкает, а та только в цвет вошла, брыкается, ножки разводить не хочет. Пищит, отбивается, а тот смеется. – Как думаешь, возьмет он ее, раскроет? – шепчет Умана мужу да под его ласковые пальцы подставляется. – А чего же не раскрыть, – хмыкает Игн, – целку сорвать – это тебе не город построить… Неподалеку за редкими камышами стоны и шлепки слышатся. Смотрит Умана, а то Феба на своем рыжебородом муженьке скачет. Дергается ее головка, рот распахнулся в длинном стоне. Мощно Лихон жену новоявленную дрючит, не щадит, за груди щипает. Ходит под ней тазом точно конь под наездницей. И вдруг почуял молодой великан, что глядят на них, и голову в сторону Уманы повернул. Вонзился в нее бесстыжий прямой взгляд исполина с огненными космами. Глядит Лихон меж раскрытых ног Уманы, где пальцы его командира елозят. Ухмыляется и пуще прежнего свою Фебу наяривает. Краснеет Умана от смущения, а взор отвести не может. Уж не первый раз Умана на мужа Фебы засматривается, больно тот силен и крепок. Юн он еще по великанским меркам, а от того резок, быстр и свою Фебку скорее всех обрюхатил. А Игн все растирает вишенку Уманы, скрытую нежными лепестками. Ждет, когда сама ее проткнуть молить станет. Смотрит он на реку, там Юлала голенькая, белая, худенькая как деревце купается. Тут закинул ее на плечо пожилой седобородый челубек, крепкий как гора. То Атман, бывший командир ватаги, что Игна всему обучил и после себя верховодить поставил. По приходу в деревню себе Атман двух самок выбрал, сестричек, и с ними одним хозяйством жил. А только где теперь те девицы, под кем стонут? Одно Игн знал, что Юлалы среди них не было. Ручищей челубек ее зад оглаживает, на берег несет. Уложил великан Юлалу в траву и в грудки ее ртом впился. Уразумил воевода своих братьев: нельзя девок еть с размаху да на сухую, надо сначала ублажить, а там они и сами ножки раскроют. Атман хоть и опытный воин, а о такой простой военной хитрости раньше не знал. Игн на них глядит, а у самого елдак штаны распирает, того и гляди лопнут по шву. Знает он, что плесы закончатся новыми детьми и новыми свадьбами, он приказ своим ребятам дал недвусмысленный. Извергнутся они в щели своих девкам, и будущей весной народятся в деревне новые челубята. У великанов, чтобы новую жизнь посеять, ритуал особый был. Мало было просто внутрь самочке спустить, надо было богов плодородия призвать в помощники. Оно и хорошо, что ненароком пузо не надуть, хоть девице все нутро семенем залей. А все же и плохо, ибо на природу не положиться, и решение надо самому принимать. Сам Игн Уманке заделать детеныша не спешил, ждал что сама она о том заговорит. А спросить, хочет ли, не решался. Ей-богу робел воевода грозный перед девчонкой, что самому смешно делалось. И, как водится, властно с ней обращался, чтобы робости не показать. А Уманка между тем задком о его пах трется, просит. Глядит Умана как одна за другой пары соединяются, и такой у нее жар в животе разгорается! Поглядывают на молодых и другие челубеки, но не шибко любопытно, у самих дел полно, вон сколько самочек плещется! А все же ловит Умана великанские взгляды на ее чреслах, обжигают ее взоры жаждущие. Стонет она и в руках Игна мается: – Мммм! Мммм-аааахх! Может вон в тех кустах спрячемся ? Только Игн уже терпеть не может, конец из штанов достал, жинку свою ярить хочет. – Пускай смотрят, – рычит он ей на ухо, – пусть знают, что моя!