Искупительная жертва

Он говорит: я присутствовал в процессе, я был соучастником, если вам будет угодно. Хью старательно выбирает слова, чтобы не скатываться в мелодраматичную чушь, в заламывание рук и закатывание глаз: произошедшее было достаточно омерзительным само по себе, оно не заслуживало ни слов, ни описаний вовсе. Все эти «ужасы», «катастрофы», «трагедии» — их должно оставить журналистам и прочей мелкой швали, кормящейся от бед. Для джентльмена это все было в первую очередь — недопустимо. И именно это слово он веско, громогласно произносит: — Недопустимо для вас, Сэр Хеллсинг, позволить этому повториться. Я и так тянул до последнего, не рассказывая вам. Надеялся на то, что магия вашего отца пересилит его дурной характер. Поначалу так и было, вы сами знаете. Но за последние несколько лет… не мне напоминать вам обо всех «инцидентах». Он снова теряет над собой контроль. Мы его теряем. Он ловит себя на раздражении: девчонка дурно воспитана, расхлябана, вскормлена собственным самодурством и распущенностью. Каков отец — такова и дочь… и, разумеется, в этом повинен он сам. Она хватала свою свободу обеими руками с тринадцати лет, последние семь лет упивалась ею, отрастив многоглазую тень, повинующуюся любому ее движению. Подобную свободу нужно, необходимо было пресечь, но пока… пока она требует от него подробностей. Стиснутые губы, насупленные брови, непокорный абрис подбородка, вздернутого и выпяченного — как мало в ней женственного, послушного и покорного, как сильно она похожа на Артура в эти моменты — он мог бы спутать их в моменты вопиющего упрямства. «Свобода, свобода!» — кричит все ее существо. Ах, как я привыкла решать сама, куда покатится жизнь моя — как сильно, как чудовищно это противоречит требуемому замыслу! Хью начинает рассказывать, как это было, более тридцати лет назад. — Артуру даже не пришлось разыскивать на все готовую девушку на стороне, — произносит он резче, чем того требует ситуация. — Она была среди нас, порывистая, юная. Она была моложе вас, Сэр Хеллсинг, на три года. Чистый, непорочный сосуд, как сказали бы древние. Она заняла место почившего сэра Пелинор, как того требовал древний обычай, приняла его присягу, взяла его место — несчастный старик не имел сыновей, трагедия случилась лишь по этой причине. Морщится, передергивается — современная молодежь раздражает его этой склонностью наворотить проблем и все назвать «самостоятельностью» и «независимостью». Да, это было горем, мисс (не сэр, о нет — мисс!) Хеллсинг, что такой почтенный отец не оставил после себя сыновей. Ноша, что ложится на плечи девушки в таком окружении — немыслима, кощунственна, греховна! Мы знаем, что нам предстоит гореть в Аду за все, что мы решаем. Вы до сих пор не понимаете этого. Не понимала и мисс Пелинор, и ее участь была отвратительна втройне! — Артур же до последнего скрывал от нас происходящее. Мы видели по отчетам, видели по зверствам, что чинил… ваш подопечный, — он выделяет слово «ваш», пытается намекнуть, что и на ее плечах ноша, но (о, безумие молодости!) она вовсе не желает ее чувствовать. — Он не уничтожал цели, но потрошил их, расчленял. Не пил их кровь — он пожирал их. Мы затребовали злополучный фотоотчет полицейского департамента, оказавшегося на месте преступления — я до сих пор не могу позабыть. Распластавшийся на земле, точно паук, с раздутым брюхом, с окровавленной пастью. Он поднял голову на вспышку — в его клыках было зажато сердце, а взгляд был пустым, неподвижным, мертвым. Он убил фотографа. Он схватил его за плечи и разорвал пополам, а после сожрал его гениталии, печень и глаза. Он швырнул его кишки в сторону коллеги и расхохотался. А потом, по их же свидетельствам, как ни в чем ни бывало поправил галстук и уточнил, где точка сбора, ему обещали обеспечить автомобиль. Мы узнали об этом случае. Обо всех случаях, где обошлось лишь виновными жертвами. Мы потребовали от него объяснений. И он не мог соврать нам, уклониться от ответа… из-за этого. Хью Айлендз закатывает лацкан перчатки, просто чтобы показать Интегре Хеллсинг в который раз — я пытаюсь быть с тобой на одной стороне. Уродливая Печать выжжена клеймом и на твоей ладони, на тыльной ее стороне. Она беспокоит тебя чаще, чем нас всех, но не думай, что она хоть кому-то дает о себе позабыть! Мучила она и юную мисс Пелинор, эту хрупкую, прекраснодушную девушку! Как мучилась она болью, как страдала. Рана от ожога кровила и не заживала у нее более месяца. Она побледнела, но лишь преисполнилась осознанием своей избранности. Бедная, бедная девочка — именно эта рана сподвигла ее на грех столь непростительный, столь низкий, что ее хоронили вне семейного кладбища. — Зверь, что кроется в вашем подопечном — зверь укрощенный, прирученный, озлобленный, но до поры послушный, — подергивая щекой, произносит Хью. — Но Дьявола невозможно скрыть. Невозможно укротить Зло, можно лишь на время его усыпить. Он требует для себя искупительной жертвы. Нет, сэр Хеллсинг. Даже целая река крови, даже целый Лондон жертв не утихомирит его. В Рыцари Круглого Стола попадают лишь самый чистые помыслами и душой. Лишь грехопадение может его успокоить. Артур сказал мне лично — эта тварь хочет смотреть каждому из нас в глаза. Хочет видеть, сколь мы уродливы и гнусны. Хочет, чтобы это было уродливо и гротескно, выпячено, выворочено из глубин нашей души. Чтобы все свои пороки мы выволокли наружу. Он хочет смотреть. Он будет упиваться. Поэтому он и тянул с Искупительной жертвой. Так это назвал ваш дед, так он установил. Она напряженно курит, но все еще усмехается. У Хеллсингов кривая усмешка — реакция на любое горе, на любую трагедию. Скорее вырвет себе сердце, что позволит ужаснуться на публику — что ж, им на руку такая самоуверенность. Грехопадение должно быть тяжелым для того, кому оно предстоит. Пока же она спрашивает: что, и дедушка тоже на подобное решился? Усмешка становится гримасой, сигарета в пальцах дотлела почти до самого фильтра. Правда горька, точно пробуждение, и сэр Айлендз поит ее из этой чаши, не давая отнять губ. — Нет, разумеется. У него не было в этом необходимости. Есть вещи похуже нарушения личных границ, сэр Хеллсинг. Его Искупительной жертвой стала его возлюбленная. Артур сказал мне однажды, что лишь поэтому связь монстра с рассудком и продлилась столь долго: проведи они обряд над сэром Хельсингом, его не хватило бы надолго. Он был крепкий муж, его бы это не взяло. Джентльмен остается джентльменом, особенно в компании соратников и братьев по оружию. Но любимая женщина — другое дело. Монстр торжествовал. Он пиршествовал. Он видит в ее глазах вопрос: что, сэр Айлендз, папа не был достаточно джентльменом, не так ли? Стыдите его заочно, за глаза, когда он уже не может ответить? — Да, — отвечает он безжалостно. — Но дело не в трусости. У нас с вашим отцом хватало разногласий, сэр Хеллсинг, но я никогда и никому не позволил бы обвинить его в малодушии. Это было его принципом, его кредо, его ненавистью. Никогда и ничто он не пожертвовал бы темной магии, пусть бы она и сковывала его с монстром с самого рождения. Я предлагал принести в искупительные жертвы сэра Ричарда, — берет он на себя часть вины за произошедшее, делит ее с очередным Хеллсингом на своем веку, — но Артур очень быстро отказался, потому что никогда не любил брата. Думаю, он поучаствовал бы в обряде не без торжественного злорадства. Нет, сэр Хеллсинг, он не был ангелом, особенно по отношению к близким и друзьям. Но жену — о, он так любил свою супругу, так лелеял ее… он просто не позволил бы… не смог бы. Он хотел воздать монстру по его делам — по его безумию. Я видел, как он наслаждается его страданиями, его метаниями. Видел, как он счастлив, что монстр даже от крови, от чужого несчастья не может насытиться, ублажить себя. Я всегда думал — он хочет, чтобы тварь горела живьем, изжарила самое себя на огне страстей. Но… — Но мисс Пелинор пришла нам на помощь. Она вызвалась — безупречно чистая душа. Готова была принести себя на алтарь, на заклание. Артур сопротивлялся, но ее твердость была подобна алмазной — она лично договорилась с каждым из нас. Она заручилась нашей поддержкой. И, разумеется, мы не могли отказать ей, когда отечество в опасности, когда в опасности само наше бытие. Сэр Айлендз ненадолго замолкает, опустив голову. Он не был юношей в те годы, он видел ужасы Войны, но даже его последовавшее безумие задело. Все свершившееся тогда было отвратительным, как и положено оккультной практике, но… это был настоящий пир чести. Вызов ко всей грязи и подлости, что подступается к Круглому столу. Во всем этом была прелесть подвига, его таинственная, будоражащая красота. Как никто не назовет «самоубийцей» человека, который бросается в крутое пике, никто не посмеет упрекнуть мать, сгорающую в огне вместо своих детей — произошедшее в тот вечер за закрытыми дверями было прекрасно, пронзительно, лишено всякой пошлости. Но… — Последним участников обряда является сам монстр. Он открывает круг своей жаждой и запирает его. Он начало нашей силы и наша слабая сторона. Он завершил свою часть. — Он убил ее? — бесстрастно спрашивает сэр Хеллсинг, отщелкивая в сторону обуглившийся окурок. — В каком-то смысле. Ее убила магия обряда. Она не терпит подмен и полумер. Ей нужна была жертва Хеллсингов, а не сэра Пелинора и его крови. Как только монстр закончил, она закричала. Ей было больно, бедняжке, больно каждую секунду, но она сдерживалась. Но после этого Печать, что скрепляла наш союз, вспыхнула. Ее свет был столь ярок, что я подумал, будто девушка горит живьем. Но нет: мгновением спустя ее разорвало на куски. Изнутри. Некоторое время он молчит, понурив голову и давая ей понять всю серьезность. — Ваш дед, человек великий — был не менее тщеславным, — размеренно произносит он. — Магия замкнута на его крови. Насколько мне известно, ничего подобного с госпожой Вильгельминой после свершения обряда не произошло. Это должны быть вы, сэр Хеллсинг. Вы — или тот, кого вы любите всей душой. Либо же вы запираете монстра в подвале. Вы не можете не видеть того, что происходит. — Жертва не была принесена двадцать семь лет назад, — отвечает она резко. — Все это время он… — Он двадцать лет пробыл в подвале под влиянием магии вашего отца. Я был там. Я видел, как он его Сотворял. После случая с мисс Пелинор, пока мы искали замену ей среди самых дальних родственников, ему удалось потянуть время, в которое уместились еще три убийства, более кровавые, более отвратительные, чем то, о котором я вам рассказал. Неудачный обряд озверил, оскотинил монстра до крайности. Вы знаете, его характер никогда не был легким, после такого предательства со стороны вашего отца он стал истинным чудовищем. Ваш отец заковал его в цепи, жег его огнем, словом и магией, заставлял его корчиться и гнить живьем. Я сам видел, как его глаза стекли от жара в череп, но он до последнего продолжал смотреть на Артура. Он ненавидел его. И сейчас он будет точно так же ненавидеть вас — что бы вы ни выбрали. Про себя сэр Айлендз добавляет: мы с вами товарищи, и я не стану винить вас ни за один из выбранных вариантов. Каким бы ни было наше единство, оно должно быть полным. И не спрашивайте меня, что выбрал бы я — я не имею права решить за Хеллсинга. Но, Господи Боже» Говорить, думать о чести, когда напротив тебя — сущий великовозрастный ребенок, максималистичный, спесивый, заносчивый! Решивший, что все тяготы мира для нее лишь препятствие на пути. Сэру Айлендзу жутковато от мысли, что она столь долго кормилась из рук монстра, что не могла не привыкнуть к его власти. Быть может, развратилась настолько, что и ее постигнет печальная участь. Он не мог знать всех магических тонкостей, но единственная удачная попытка — леди Мюррей, леди Хеллсинг. Человек, чья душевная чистота и благодетель вошли в апокрифы Круглого стола. Жертва искупительная, к которой не могла пристать грязь и мерзость. Но его место во главе Круглого стола. Не по ту сторону цепи, которая сковывает, пусть и слабо, монстра. Он уже видит ответ по глазам сэра Хеллсинга. Ему остается лишь протянуть ей для пожатия ладонь, когда она отводит взгляд. — Мы оба с вами понимаем, что у нас нет выбора, — голос ее звучит почти уверенно, но все-таки дает слабину в конце. — Искупительная жертва…