Искупительная жертва

…будет принесена. Руки его дрожат, пальцы не слушаются, язык сковывает судорога, стоит ему лишь подумать о клятвах приносимых, о Тех, Кто Присутствует незримо меж всеми Рыцарями. Тени великих предков, что поклонялись Христу меж дикими холмами, породившие Англию в хороводе видений. Где прелестница оборачивается Ши, где дикая лоза указывает путь, где сакральное знание скрыто в камне, в древе, в воде и в земле — прародительская кровь взывает к каждому из них, приведенному провидением за стол, но сильнее всего к нему, к сэру Ивейну, что в отражении ежедневно, еженощно видит великого своего предка, взывающего к крови ради Спасения и Обретения. Сэр Ивейн вскормлен в неверном пламени свечей, в тяжелом и сладком запахе ладана — в кузнице из мягкого струящегося черного шелка, в будоражащей тяжести темных волос, которыми он играл, припадая к груди. Он помнит все это, помнит круговой надрез вокруг сосца, что дал ему сил, помнит каждую вычерченную на белоснежной коже матери руну, помнит, как они сочились кровью, когда она кормила его, когда лелеяла и баюкала его гимнами на языке, что древнее гэльского и латыни, древнее тех, кто когда-то легионами ступил на заповедную землю. И она, прекрасная, вечно молодая и черноокая, улыбалась, верткий ее язык плясал меж жемчужно-белых зубов, пока алая кровь мешалась с белым молоком на его устах, пела о временах, когда сапоги римских легионов выгнали ее из-под земли, чтобы своими плясками, своими кудрями и прелестью гибких своих членов она очаровывала их, одного за другим, повергала в пыль у своих увитых плющом ног. Ее волосы были увенчаны папоротником и остролистом в те времена, и пока они пили ее сок, ублажая ее языком, пока она брала из члены в рот, чтобы напиться досыта семени, пока она вскрывала их животы (и они, околдованные пламенем и танцем, продолжали целовать ее между ног, ласкать, кусать и щипать, чтобы она звонче и громче смеялась) — на в тугом переплетье их кишок она читала свою судьбу сотню, тысячу лет спустя. Она предсказала, что однажды он предаст ее, чтобы потом, через три поколения, вернуться к ней. Она рассказывала ему, как меняла тела, проживая жизнь за жизнью. Она отнимала его от груди, чтобы он рыдал, поднимала его над своей вечно юной головой, запрокидывала голову и смеялась, являя свой лик: Ведьма, Дама из высокого народца, Ши, Бааван Ши. Она клала его в постель рядом с собой каждую ночь, чтобы он, напившийся молока и крови, смотрел, как мужчины ублажают ее, как она ублажает их. Чтобы благоговел пред совершенством женской природы: безупречная нагота груди, перетекающая через тонкость, хрупкость ребер к лону, к жизни, к колыбели всего и вся. Вот она, раскрытая, разверзнутая прелесть его, розовые жемчуга и нежность шелка, влага соков, изысканный, мускусный запах, коего ищут, добиваются мужчины, к которому так стремятся — ртом, пальцами, членами. Приникнуть, слиться с ней, пахнущей древом и землей, к той, которую не измерить тесными мерками убогой христианской морали. Как загнать в нее вершительницу жизни, что из этих соков и жалкого, липкого, беспомощного мужского семени созидает внутри себя жизнь? Пламя и кровь, что порождают новую жизнь, если женщина того пожелает! Глядя каждую ночь на то, как мать его совокупляет очередного беспечного, счастливого, несведущего, в этом будуаре темного шелка и грез, он рыдал лишь потому, что безмерно сожалел — ему не посчастливилось родиться женщиной. У него нет полных, тяжелых грудей, что вскормят жизнь, нет у него сияющих белизной, покрытых нежнейшим пухом бедер, меж которыми вершится таинство, распахнутые створки в вечную жизнь, вершащие момент перерождения — чрез лоно свое любая женщина бессмертна, всесильна, ибо перерождается в том, кому отдала тепло свое, свое молоко, свои соки и кровь. У него есть жалкий, никчемный отросток, свиной хвостик, которым ему до скончания жизни придется вслепую шарить по жизни. Он будет засовывать его повсюду, будет стремиться этим жалким, убогим ключом разомкнуть столько женских врат, чтобы и ему стать сопричастным к чьему-то величию! И есть ли шансы, что он добьется хоть каких-то результатов, хоть чего-то? Ах, нет, нет. Мать его, темнокудрая фея, ведьма из ночного леса, упорхнула из его жизни, когда ему было пять лет. Он посмел прикоснуться к ней спящей, посмел припасть губами к ее губам, и она, расхохотавшись, прокляла его одиночеством и вечной скорбью. Она растворилась меж ночными тенями, оставив ему от себя лишь гримуары, полные тайн, которые он не мог прочесть, лишь острые ритуальные ножи, ароматические свечи, вытесанные из дерева разных пород руны и фаллосы. Наутро он вдруг узнал, что у него есть отец, вспомнил о нем, ведь одурманенный красотой поклонением, он не замечал этого убогого, тщедушного мужичонку, «чиновника для особых поручений», дипломатишку, который твердо наметил и для него эту стезю. Сэр Ивейн не сопротивлялся — удел любого мужчины скорбь. До тех пор, пока ему позволительно изучать оккультное искусство, он готов быть дипломатом любой руки и для любых поручений. Играючи он добивался успехов на этом поприще, ведь его, в отличие от всех прочих однокашников, помешанных на собственных членах и о том, в чей рот, зад или перед их пристроить, оберегало Знание. Соблюдая святость всех Врат, он не прикасался ни к одной женщине — ничтожность собственных потуг, жалость его собственного ключа умаляли его до простой функции служения. Он лобызал руки Матриарху всей страны, допущенный лично, за все те же «особые заслуги». Он трепетал от восторга, сменив на своем посту отца, слишком престарелого для службы за Круглым столом. О, сэр Ивейн как никто ощущал, чувствовал разливающуюся в воздухе Магию. Допущенный до общения с Тварью, он быстро понял, что это не более чем миньон. Ловкое оружие, но лишь в руцех знающего. И он с жалостью смотрел на Артура Хеллсинга — несчастный! Он кичился своим положением, хоть и не произносил этого вслух. Гордец, хвастун, злопамятный вредитель, но все такой же бесполезный мужчина! Что толку поклоняться закрытому сундуку: о да, он был наслышан от своего отца и об Обряде, и о том, кто скрыт теперь в Подвале за Печатью. Бить кулаком по столу и заклинать окружающих былыми свершениями — как это по-мужски! Как это бесплодно и жалко! Ладони его пусты, но помните, что когда-то ладони эти держали отрубленную голову монстра, бойтесь памяти о ней, ею вас заклинаю! А меж тем сэр Ивейн ждал. И не описать словами обуявший его трепет, когда на место во главе стола вступила та, которой надлежало быть там с самого начала. Гибкая ивовая ветвь, лицо, отмеченное от рождения знанием, которое глупцы назовут пороком, развращенностью — юная, прелестная, исполненная жизни, она знала, своим нутром, своим лоном, самой жизнью своей, что ей надлежит стать Сосудом, вобрать в себя все то, что окрестят грехом. В неосознанности, невинности этого знания было нечто столь прекрасное, что сэр Ивейн мог лишь задыхаться, глядя на нее. И вот — Таинство! К которому он будет допущен! Теперь, на еженедельных собраниях, где он продолжал молоть свою «чушь особых поручений», он не мог не разглядывать. Слухи ползли меж престарелыми рыцарями, пускали корни в их грязные сердца. Он знал, он чувствовал, он читал по узору птичьих крыльев в небе, по свечам, по выпотрошенным крысам, что для них грядущее событие — лишь повод причаститься столь зовущей, столь прекрасной женской плоти. Глупцы, низводящие божество до жалкого тотема, до фетиша своих фантазий. Там, где они видели изгиб ее ягодиц, округлости ее невероятных, манящих грудей, капризный изгиб ее повелевающего рта — он видел чашу, он видел Грааль. Сосуд, исполненный грехом, но им не тронутый. Чаша, кою предстоит выпить каждому из них — перевернутая, манящая, словно грудь матери. Будто в камне застывшее божество, точно античная статуя, окропленная кровью жертвенной овцы, но — живая, трепещущая, зовущая исполнить свое предназначение. Сэр Ивейн стоит у зеркала и нервно водит потной ладонью по своей лысине, крутит своими усами из стороны в сторону и в последний раз раскидывает камни, глядя, каким боком ляжет сердолик, как сверкнет перед ним агат. Сегодняшним вечером, когда на их Круглый стол ляжет тень огромного, выжженного у каждого из них на ладони Пентакля, каждый из них должен будет выбрать, как обратиться к нему, чтобы получить заветное, но бесполезное в чьих угодно руках и устах — кроме нее. Она, живое божество, воплощенный танец жительниц всех окрестных холмов, изволит предложить ему начало. И он захочет ее грудь. Пусть она расстегнет лишь три верхние пуговицы, отогнет тонкую чашечку лифчика в сторону. Он буквально видит, как от холодного воздуха сосок ее станет крохотным и твердым, как после станет мягким и нежным от его теплого дыхания. Он скажет ей высечь клинком по коже тонкую руну кеназ, чтобы дать новое рождение всем, кого она осенит своим благоволением. А потом он припадет к этой груди. И будет пить ее. И будет ждать, когда она соизволит, наконец…