Искупительная жертва

…на своем месте. Почти медицинская процедура, знаете ли. У него дома — целая флотилия этих баночек, пластиковых, с удобной завинчивающейся крышечкой, полезно в наши-то годы, когда крови на анализы забирают больше, чем остается в жилах. Если это настолько необходимо, если отечество не переживет — он готов был сдать материал и прийти на обряд полностью готовым. Он, в конце концов, джентльмен! Его не так воспитывали! И — вы только подумайте! — как воспитывали ее! — Неужели вам не стыдно, лорд Айлендз? — гневно выговаривал сэр Шелби Персиваль Пенвуд. — Как вы докатились до этого предложения?! Нет, я решительно не понимаю. Я не хочу понимать! Разумеется, никого не интересует его мнение — всего-то адмиральский чин, кто я посреди столь великих Застольных мужей! Но есть альтернатива — она всегда была! И нечего делать вид, что вы не присутствовали при том унижении, при этой отвратительной мистерии, которая разыгралась в подвале особняка. Я был тогда молод, я подпал под влияние сэра Артура и его истории. Все мы подпали под нее! Я не могу простить себе того, что сотворил с бедной мисс Пелинор. Я не позволяю себе оправдываться тем, что был не в себе — так оправдываться могли бы и нацисты! Ах, подпали под действие приказа, можно ли нас судить! Сколько таких историй было на Нюрнбергском процессе, помните? Так вот если можно отправить нечисть в подвал, если можно запереть его там, сгноить — пусть. Пусть его, человечество веками справлялось с монстрами! Сэр Артур двадцать лет уничтожал всех вампиров, что встречались на его пути, одной только силой ума, ловкостью! Он был настоящим джентльменом, который не станет обращаться к Дьяволу, чтобы прикурить от адского пламени! И вы не просто вынуждаете — вы подбиваете ее на этот непростительный, преступный шаг! — Я даю ей право выбирать, — ответил сэр Айлендз. Он всегда так отвечал! Третья сторона — сторона того же зла. Так считал сэр Пенвуд, так он сказал вслух. Ибо непротивление злу суть потворство ему! Ах, сэр Айлендз, вам ли метаться, мучиться выбором! Вам ли не знать, что нынешний сэр Хеллсинг, при всех ее очевидных достоинств — молода! Она ребенок, она хуже ребенка, ведь верит в то, что она совсем уже взрослая! Вы знаете, как она привязана к своему питомцу — ни для кого за Круглым столом это не секрет. Вы не позволили ей завязать с ним исключительно деловые отношения, вы дали ей прикипеть к нему! Вы, Глава Круглого стола — а годами отговариваетесь от этого! Вас послушать, так все в Империи решают Хеллсинги, а мы лишь спускаем им бюджеты и технику для работы! Я категорически несогласен с вашим выводом, с вашим подходом с вашей трусливой позицией! Я могу быть десятки раз плохим стратегом, никудышным управленцем — так про меня говорят, верно? — посредственностью! Но я не трус и могу вслух признать, что вампиру место в подвале! Пусть как бренные мощи, как напоминание о великих свершениях! Как экспонат под стеклом! Но не… ах, да вы же меня совсем не слушаете! Сэр Айлендз проигнорировал тот их горячий разговор. На следующий он пришел со скупым сводом правил: они оба знали, что мисс Хеллсинг пойдет на что угодно, лишь бы сохранить вампира при себе. Вот в чем главная ее проблема, ее незрелость — она уверена, будто она без него не справится. Жаль, жаль, он ведь так надеялся на ее благоразумие. Но если она не намерена его проявлять, то… — Сэр Пенвуд, — строго прервал его сэр Айлендз, — никакие, как вы выражаетесь, «баночки» с материалом не помогут здесь. Если бы все ограничивалось забором спермы, мы организовали бы его в частном порядке и на дому. Искупительная жертва требует унижения, подчинения и признания силы Печати. Искупительную жертву приносим все мы. В том числе — поступаясь собственными принципами. Он не стал ничего более говорить. Скупо перечислил, что нужно делать (в общем-то, как раз ничего). Сэр Пенвуд шел на этот вечер с тяжелым сердцем, он отвечал невпопад, все это абсурдное, лицемерное и похабное действо он закрывал глаза, пытался не слушать, сосредоточившись на биении своей крови. Но когда она впервые вскрикнула, надрывно, как будто от боли, он невольно открыл глаза. Даже привстал, готовый кинуться на помощь, но… Но помощи она и не приняла бы. Он был последним, она шла к нему нетвердо. Ноги ее подкашивались, дыхание сбилось. Встрепанная, загнанная, изможденная, она была так мало похожа на себя обычную, бойкую, живую и языкастую. Сердце его стиснула жалость, он сам едва не застонал, увидев потеки на внутренней стороне ее бедер. Зрелище оскорбительное, невыносимое — он представлял себе, что так пытали в концлагерях, на оккупированных территория. Ее лицо осунулось, взгляд, прежде такой острый, был мутным, далеким — словно она смотрела куда-то далеко за границы его представления. Она натолкнулась на кресло, в котором он сидел, чуть не упала. Кажется, меж сидевшими рыцарями прокатился шепоток неуверенности. Он видел десять распахнутых глаз над креслами тех, кого считал ранее соратниками, а теперь мог назвать только предателями, гнусными приспособленцами. Он сам был даже хуже, наверное, потому что считал себя вправе осуждать их. Эти распахнутые глаза засвидетельствовали грех каждого из них, они смотрели жадно, упивались, наслаждались происходящим, но… но Шелби Пенвуд просто не мог злиться на них. Что взять с чудовища? Как злиться на хищную гиену, на тигра, на голодного волка? Они животные, у них нет морали — вампир был точно таким же. Шелби говаривал с ним прежде и вынес для себя, что он сродни натасканной собаке. И нынешняя хозяйка изрядно ее разбаловала, за что и поплатилась. Шелби резко выдыхает. Он вспотел так сильно, что пиджак проще выбросить сегодня же, его руки и ноги затекли от неудобного положения, поясницу ломит, стреляет в висках от духоты. От него не укрылось, что некоторым из присутствующих произошедшее понравилось. И он, разумеется, никогда не подаст этим людям руки при встрече. Но в его силах ускорить этот процесс, не доконав ее окончательно. Он не намерен унижать ее сильнее, чем это сделали присутствующие, он найдет способ загладить в будущем свою вину. И он всем своим видом, жалостливым взглядом, прикушенной нижней губой дает ей понять: милая, хорошая моя, мне не нужно много. Мне, по чести говоря, вообще ничего не нужно. Есть простейшая медицинская процедура, хорошо знакомая каждому присутствующему, вот ее и проведи. Шелби готовился к этой процедуре, чтобы не смущать ее лишний раз и не заботить, как и каждый раз перед походом ко врачу. В предыдущий вечер он переусердствовал с лекарствами настолько, что несколько часов не мог отойти от унитаза. Он даже побрился, до скрипа, до раздражения, чтобы ничем ее не стеснить и не превратить процесс в отвратительную клоунаду. Если бы он мог встать во весь рост, наклониться, упереться в стол — тогда все кончилось бы в считаные минуты. Но обряд позволяет ему только сползти и раздвинуть посильнее ляжки, пока она неслушающимися руками стаскивает с него брюки. Ему тяжело даже думать, что она испытывает после нескольких часов мучений и оскорблений. Сама мысль об этом задевает его столь сильно, режет его душу столь болезненно, что он и не замечает неловкое движение. Кажется, она поцарапала немного его задний проход, он после долго пытался проверить это. Странным образом ему стало легче. Пусть бы и так. Это несоразмерно малая плата за творящийся ужас, но хоть какая-то. Ее липкие, отчего-то холодные пальцы неуверенно мнут его промежность. Один давит, почти больно, на мошонку, другой, туго, неудобно, входит в анус. Шелби терзается мыслями о том, что пока он сидел в кресле так долго, так мучительно долго, он пропотел от усов до самой задницы, белье хоть выжимай. Ах, если бы она выбрала его первым, то не было бы этой мерзости! Ее палец, будто почувствовав эти мысли, вздрагивает внутри. И если все, что она делала до этого, было неловким и неправильным, то это неожиданное движение вдруг попадает именно туда, куда нужно. Шелби всеми силами, не скатываясь в похабщину, пытается сообщить ей, что она все делает верно. Еще разочек повторить и… Ну до чего нелепое должно быть зрелище! Престарелый боров с пузом елозит в кресле с пальцем прелестной нимфы в заднице! Кажется, он изливается от стыда — непростительно быстро и неловко. Удивительным образом ему становится легче, когда она выпрямляется, бросая на него прощальный, какой-то загадочный взгляд. Ему кажется, будто одним своим унижением (а в глазах многих ублюдков за этим Столом это было именно оно) он словно бы отвлек внимание на себя, перетянул его. Пусть их, пусть перемывают его кости, пусть фантазируют насчет других извращений, которые он практикует, пусть тренируются в остроумии, гадая, как он заполучил свой пост. Шелби знает, что унижение мужчины в их-то крохотном душевно уродливом кружке весит куда больше, чем унижении женщины: когда унижают женщину, это нечто привычное, обыденное, само собой разумеющееся. Наверное, он единственный не хотел позволить случиться всему… этому. Наверное, он один. Наверное… Шелби сухо сглатывает, когда она вновь шагает на стол. Когда чуть медлит, прикасаясь к «его» букве на столе. И когда одним решительным жестом стирает ее, будто перечеркивая свою жизнь, разделяя ее на «до» и «после». Алые глаза горят над их головами. И тень, что до этого незримо окутывала их сведенные друг к другу мизинцы, их ноги и ступни — тень эта, наконец, обретает привычный облик. И Зверь предстает перед ними — во всем своем обнаженном уродстве, во всей своей оргиастической, похотливой красоте. «Господи, — молится Шелби Пенвуд, чувствуя, как за его спиной распахивается ненасытный красный глаз, — Милосердный и Всеблагий, помоги мне, помоги ей — дай нам пережить все то, что ты отмерил нам, позволь мне закрыть глаза. Позволь мне все это забыть, позволь мне…»