Искупительная жертва

…прямо ему в глаза. Но он настаивает на этом. Если бы можно было — он схватил бы ее за волосы и крутанул разок, звонко пришлепнув по ее сочной заднице. Он хочет видеть ее глаза, заглядывать сверху вниз. Мусолить большим пальцем нижнюю губу, оттягивать ее в сторону и разглядывать ее зубы, подрагивающий от волнения язык. Жаль, что он может просить ее только взглядом. Жаль, что с каждым последующим ее ебарем в комнате становится все темнее, темнота скрадывает детали, которые ему так хочется разглядывать. Он чувствует, как она устала. За ним остался всего один человек, у нее буквально разъезжаются и подкашиваются ноги. Она не сходит, а почти падает со стола между его ног. Он чувствует ее смятение, жалостливую мольбу о помощи: всем своим телом, нервно дрожащей грудью, безвольно изогнутой поясницей она молит о помощи, о передышке: пожалуйста, сэр Мордред, молю вас, сжальтесь надо мной, позвольте вам всего лишь разочек вздрочнуть. Но нет, нет — он, сэр Мордред, настроен весьма определенно и решительно. Все эти вялые ублюдки по обе стороны от него, конченые импотенты и жалкие недомерки, давались ей в руки легко, кончали быстро и просили до смешного мало, даже подставлялись. Коль уж у них такое братство, то он намерен был попросить для себя самый большой, самый сочный кусок ее плоти, на который никто просто не смел покуситься. Джентльменские замашки, рыцарские повадки — смешно. Он-то всегда знал, чего каждый из них хочет, глядя на нее. Эти ее жесты, словечки, усмешки. Бабство в мужском пиджаке — посмотрите, какая я большая и сильная, насколько я вам ровна, а то и поровнее многих. Спесивая, самоуверенная блядь, мелкая соска на побегушках у собственного вампира, которая чуть что — прячется под его хуй и всем оттуда показывает язык. Он знал, он верил, что уж ему-то воздастся за все те унижения, которые приходилось терпеть за одним столом с такими-то полудурками, которые сиську от булки не отличают, знай себе посасывают свои сигаретки да блеют, что со всем-всем согласны. Отлизывают ей по полной из страха, а в глубине души мечтают выебать ее поперек стола, поверх всех подписанных резолюций, как их самих ебали начальнички повыше. Где, спрашивается, верховная справедливость, если какая-то смазливая шлюшка, которую едва-едва видно в папенькином пиджаке, что-то там диктует целой своре мужиков, часть из которых держит ключики от ядерных чемоданчиков? Она бесила сэра Мордреда с первого дня, как не бесил даже ее папашка. Эти вояки много о себе мнят, не ставя ни в грош внешнюю разведку. Артур Хеллсинг как-то высказал ему, что шпики-де лишь мнят о себе, что они ловкие и хитрые интриганы, а на деле приторговывают жопой оптом и в розницу, подкладывая ее под нужный делу родины хуй. Тогда они едва не начистили друг другу рыло — вмешался старый пердун Уолш, который врезал каждому по очереди. Сэр Мордред запомнил все сказанное, но ему нечего было противопоставить «заслугам» старшенького Хеллсинга хотя бы потому, что все его личные дела были засекречены, если бы он просто попробовал козырнуть чем-нибудь из своей биографии, то мог бы и не выйти из зала заседаний. А потом — эта пигалица, это тощее пугало, которое переняло у папашки все манеры! Черт его раздери, если он не держал на каждого толстенную папку с компроматом, и она рылась в ней, она все знала! Она гнула под себя свою линию, самодурскую и ебнутую, как все ее семейство. Бесполезно что-то толковать о длительных перспективах, о долге, о чести — мелкая, а уже бабенка. Тупая, как пробка, но уже упрямая. К его раздражению, она росла хорошенькой — это лишь добавляло ей спеси. Будь она таким же страшилищем, как в юношестве, он бы надавил на нужные точки, прогнул бы ее под себя, а так — ах-ах, какие у меня волосы, какие сиськи, какая жопа! Все понесла вперед, смотрите и хотите меня, а сделать-то ничего не получится! Да неужели? Сэр Мордред с операции в Афганистане не испытывал такого острого удовольствия, как в эту ночь. Как быстро стекла с ее мордашки спесь, как поубавилось самоуверенности! Наконец-то на его глазах Хеллсинг занял положенное ему место, съежился у его ног, подобострастно смотрел в его лицо и молил сжалиться, не трогать лишний раз, смилостивиться!.. Сэр Мордред был счастлив. Он раздвинул колени пошире и приказал ей взглядом — повернись. Перекинь волосы через плечо. Упрись ладонями в стол. Расставь пошире ноги. Он с упоением смотрел на ее худую, подрагивающую спину, на кожу, натянутую позвонками, на чуть изогнутую поясницу. Без костюма, без сигареты, без своих надутых воинских званий — вот так она выглядела так, как ей и полагалось, как подобало. Слабая, чуть не поскуливающая от усталости, уже на все готовая девица с оттопыренной симпатичной попкой, а ведь для нее вечер еще очень далек от завершения. И он в партере, в первых рядах — как же чудесно, когда чьи-то надуманные заслуги стремительно лопаются. Она вздрогнула, почувствовав, куда направлен его взгляд. И старый Хью Айлендз сказал ему, что она не имеет права ослушаться, просто не может этого сделать. Для этого вечера был ровно один запрет — жаль, он взял бы ее в эту ее мокрую пизду. Она была бордовой от стыда, но, черт его побери, если это не так — она текла, как последняя сучка, в такую мокрую, ноющую от недоеба щель можно было бы затолкать руку по локоть, проскочила бы со свистом. Жаль, премного жаль, что у вечера не будет продолжения, в котором она так и останется лежать на столе, оттопыренной задницей вверх, где каждый желающий мог бы засадить ей в задницу, до обоюдного поросячьего визга. Вот она, демонстрация покорности, привыкли, сволочи, лежать под старушкой Тэтчер, корчат из себя благовоспитанность — кто довольствуется простенькой дрочкой, кто целомудренным отсосом, но на ее задницу покусился лишь он. О да, на заповедную, нетронутую задницу — сэр Мордред отлично читал по людским лицам, это было частью его профессии, что бы там ее папаша ни нудил. Он отлично видел, что сэр Хеллсинг, эта самоуверенная выскочка, до сего вечера хуи если где и видела, то только на картинках. Готовилась, наверное, к вечеру, почитывала что-то, а сама чуть в осадок не выпала от одного вида вздернутого сморчка престарелого Хью Айлендза. Ее и вылизали впервые — сегодня, и она была так этому удивлена, что чуть не кончила с перепугу, да одумалась в последний момент: ведь ей, приличной воспитанной девочке, не пристало кончать, как последней шлюхе, под коллегами. Ей вовсе запрещали кончать в какой-нибудь школе с монашками-учительницами, не так ли? Лучше бы эти самые монахини научили ее, как разрабатывать задницу, когда ее потребует мужик, умеющий над этими задницами работать. Она все еще не верит. Покачивается из стороны в сторону, кренится, наверняка, кусает губы. Он хотел бы заставить ее развернуться к себе лицом и трахнуть ее так, но подлокотники будут мешать. И потом, все равно нельзя ее подхватить, дернуть на себя, насадить хорошенько. Нельзя дернуть за волосы, куснуть за шею, за ухо, за распахнутый в немом стоне рот. Но разве нет особенной пикантности в том, что ей все, абсолютно все нужно сделать самой? И он смотрит, как она неуверенно, слишком медля, слишком очевидно испугавшись, берет себя за правую ягодицу, отводит ее в сторону. О да, прелестное зрелище пугливой готовности ко всему: ей наверняка противно, даже мерзко, он-то видит, что она боится даже возбуждаться и стыдиться простой физиологии. Каково это должно быть под пристальными взглядами обессилевших, но все еще готовых с интересом за тобой посмотреть увальней? Сэр Мордред оценивает обе ее дырки, прекрасно ему видные: хороши. Тугие еще, не изношенные. После сегодняшнего вечера она так и не решится кому-то их продать подороже в браке, да и слухи (ха-ха!) уж точно разойдутся. Уж он-то знает, что все эти престарелые вояки и бюрократы болтливые, точно кумушки в супермаркете. О готовности леди Хеллсинг сношаться в любые щели скоро узнает последний подзаборный бродяга, и он будет счастлив максимально широко распространить эту новость. Уже после. После того, как… Он смотрит, как она опасливо, будто проверяя, надавливает мизинцем и безымянным пальцем на анус. Как он сжимается в такт ее неровному дыханию. Как она разводит ноги еще шире, задерживая дыхание. И как ловит его член другой рукой, неуверенно, без малейшего опыта, помогая этой самой рукой лишить себя девственности с одного из концов. Он заходит в нее туго, через явную боль для обеих сторон, но он давно привык в любой боли получать удовольствие. Он смотрит, смакуя каждую секунду, как медленно она насаживается на него, как его член скрывается в ее тугой, болезненно растянутой заднице, до упора, до влажного соприкосновения ее бедер и его. Она и в самом деле мокрая — то ли от пота, то ли от выступившей смазки. Членом он чувствует, как судорожно сжимается все у нее внутри, как перехватывает дыхание. Он знает, что у нее выступили слезы, распахнулись до упора глаза. Он знает, что все это видят — и жалеет лишь о том, что не может подхватить ее ладонью за талию — руки буквально просятся туда. Схватить ее за талию, стянуть с себя, глядя, как мокрый от натекшей с ее пизды смазки член по дюйму выходит из пульсирующей задницы — и снова дернуть, насадить на себя, до упора, до треска в жопе. Он хотел бы иметь ее размашисто и сильно, не давая передышки, чтобы трясся стол, чтобы ходуном ходили сцены — а приходится терпеть ее робкие движения. Сглаживается это лишь явным ее нежеланием, почти сопротивлением. Ей приходится преодолевать себя. Он видит, как он пытается дышать, как одна ее ладонь стискивает край стола, как пот капает с ее ключиц на пол. А еще он видит их взгляды. Видит то, что видят они — наследница рода «Хеллсингов», этих колдунов и волшебников, торчит у него на члене и чуть дышит, распертая изнутри до упора. Это ли не доказательство превосходства? Он мог бы продержать ее так не один час — о да, Артур, тот твой пассаж был исключительно из зависти, в твои-то годы ты на подобное не был способен. А он мог бы. Мог бы, но эти старперы уснули бы под звуки звонкой ебли. Ему было достаточно четверти часа — он насмотрелся. Ее худая спина, елозящая у него перед глазами. Ее приноровившиеся, смиренные движения — вот так, деточка, воспитывается в бабах покорность. Ее невероятная задница, которую он планировал еще не раз и не два поиметь — узкая, сжимающая его, настолько аппетитная, что ему и самому пришлось подышать, чтобы не кончить слишком рано. И если сиськи ее были буквально исписаны автографами коллег, то на ее ягодицах след оставил он один. Прелестное напоминание о том, кто в самом деле должен возглавлять эту организацию, не так ли? Сэр Мордред окончательно расслабился. Он не был уверен, что кровь ему померещилась, а если и так — это повод задержаться на воспоминании подольше. Сладкая податливая шлюха — вот кем она в итоге оказалась. Закономерно и полностью…