Костяника

когда вселенная слышит твой тяжелый вздох, о несчастной любви, проблемах, сломанной карьере, где-то на небе грустит одинокий бог, веря в тебя, как ещё ни в кого не верил. и когда ты думаешь, что весь мир — лишь горький его смешок, рыдаешь, всю жизнь кляня, обхватив колени. он шепнет: «у тебя теперь всё будет хорошо, в этом больше нет никаких сомнений». Аня Захарова

      Стиралка, хоть и новая, почему-то всегда плохо отжимала Костькины плавки. Он, пнув ее с досадой, выгреб мокрое белье в таз и пошлепал в ванную отжимать все вручную, а потом бережно развешивал на сушке. Четырнадцать пестрых, иногда до абсурдного смешных плавок разных ядовитых расцветок и форм. Он, по секрету, больше всего любил те, что с веселыми огурчиками, и еще те, что с Кермитом на причинном месте, но надевал их только на пляж, не в бассейн. Все эти волшебные труселя когда-то усердно дарил ему Колька — так он мотивировал любимого вернуться к его призванию. Несколько недель таскал ему эти смешные трусишки и как-то несколько раз доведя Костика до исступления ласками, но упорно не давая кончить, вытянул из него таки обещание пойти к тренеру и в деканат.       Колька вообще любил покупать Костику подарки. Тот вначале напрягался, переживал каждый раз, думая и даже спрашивая иногда:       — Ты же не из-за того?..       Но тот смеялся и отмахивался:       — Просто я вижу что-то красивое или милое и сразу думаю о тебе. Ну и покупаю.       И не всегда это, прямо скажем, были вещи, которые и Костик считал красивыми или милыми, но он все равно бережно хранил все, что дарил ему муж. Да, именно муж. По-другому они друг друга и не называли, не думали друг о друге в ином ключе. Они чувствовали себя глубоко женатой, семейной парой. Зная друг друга с малых лет, столько испытав и преодолев, они были родными, настоящей семьей, супругами. Костя часто, гладя любимые щеки и руки, шептал в полузабытье:       — Мне кажется, я родился только для того, чтобы любить тебя.       И всегда слышал в ответ:       — И я.       Веселенькие плавочки аккуратно покачивались на сушке, а Костик продефилировал в кухню. Теперь это уже не была пустая голостенная комната. Все тут было тепло и уютно, удобно для обоих. Шкафы под рост, кресло с ноутом в углу — Колька любил работать именно в кухне почему-то, и тут же стоял его любимый золотой торшер, один вид которого вызывал у Кости зубовный скрежет, но что уж сделаешь, если ему в любимые достался такой декадент. Щелкнув выключателем, Костик заглянул в духовку, удостоверившись, что кура его с картошкой не сохнет, а томится, и достал из холодильника бутылку вина. Сегодня особенный день. Он наконец-то закрыл последнюю сессию, впереди только диплом... и новые победы.       Тогда только благодаря упорству Кольки он встретился с тренером, разработал с ним план своего восстановления. Было решено, что учиться он будет заочно, а плавать с тренером вдвоем — и год вышел успешный. Костик быстро вернул форму, экзамены щелкал только так и к четвертому курсу вновь был в строю и поехал на свои первые после долгого перерыва соревнования. Родители так переживали и гордились им, что отец даже с ним тогда поехал поддержать, и Костя, придя вторым, вернулся уже окончательно в федерацию по плаванью как подающий большие надежды спортсмен, мастер спорта, а годом позже и международный мастер. Да, бывали разные моменты, и не скажешь, что все давалось легко, и печать прошлого ни разу не проявилась на его судьбе, но... выстаивать удары теперь было в разы легче. У него был тыл, надежный, крепкий, уравновешенный и готовый любого в клочья загрызть за Коську.       Он и забрал его тогда так же, не колеблясь ни секунды. Просто приехал спустя неделю со дня похорон и того судьбоносного разговора и с порога заявил:       — Собирайся.       Дома зашумели, мол, как же так, куда, зачем?       — Да и до работы далеко, — заметила мама.       — А он не будет работать, — весомо заявил Колька под растерянным взглядом Костика.       — Ты чего все за меня-то решил? — взбрыкнул тот.       — А ты против? — обезоруживающе улыбнулся Коля, и Костик пошел собирать сумку.       А потом был ремонт!       Господи, как же они ругались! Как две склочные бабки из подъезда. Ну совсем у них были разные представления о красоте и стиле, сходились пока только на комфорте. В итоге все было поделено на разные зоны влияния. Гостиную, большую, высокопотолочную, обставлял и украшал Костик. Скрупулезно выбирал цвета, интерьер, гамму — все приглушенно-синее, но с яркими деталями и большой красивой люстрой, не комната, а фото с обложки журнала о дизайне помещений.       Спальню заграбастал Колька, и там все было очень спокойно: кровать, комод, шкаф с огромным зеркалом — ничего лишнего, но все разноплановое, шкаф такой, кровать сякая, белье вообще караул — вырви глаз. Но какое это имело значение, когда Костька вгрызался, залюбленный, зубами во фламинговую наволочку, крича от наслаждения и любви. Он даже смирился с плюшевыми монстрами, всегда огромных размеров, и методично загонял их по утрам в шкаф-купе, чтоб не маячили. А Колька любил их, обнимал акулу свою дурацкую и любовался из кровати, как Костик перед зеркалом голышом специально выхаживает, наклоняется, попку свою напоказ выставляет, пока у Кольки не кончалось терпение, и он, отбросив зубастую рыбину, не набрасывался на своего искусителя и не брал его чуть ли не в шкафу с разбега, под наигранно возмущенный крик: «Сдурел?!»       Вообще, секса было много, очень много, так много, что первый год они частенько оба с трудом могли ходить и сидеть, но любили все равно друг друга до изнеможения, словно наверстывая, никак не могли пресытиться телами друг друга, нежностью, страстью. Бывало, Костик с тренировки возвращался таким уставшим, что не чувствовал спины и рук, но стоило увидеть, как Колька переодевается или просто с работы шею и торс водой обмывает, как все тут же наливалось желанием и хотелось его до звезд из глаз. Так и нагибал его пару раз, сам еще до конца не раздевшись с порога, скручивал над раковиной, едва успевая презик вытащить, и въезжал в жаркое, тоже всегда готовое тело, покусывал нежно загривок и млел от вида сильной спины под своими ладонями и широко расставленных татуированных рук, целовал, целовал и брал с силой, неизвестно откуда взявшейся, пока ноги не подкашивались.       Но так было, конечно, не сразу.       Костик помнил их первый раз во всех подробностях. Никогда не забудет эту робость и нежность, эту трепетную хрупкость момента и неловкие вопросы.       — Я почитал тут что нужно, но ты ведь подскажешь? — говорил тогда Коля, тревожно ерзая в кровати, стыдливо прикрывшись одеялом.       — И что вычитал? — лукаво спросил Костик, сев на него поверх одеяла и покачивая бедрами, бесстыже демонстрируя свой стояк.       Колька полыхнул щеками и, смешно зажмурившись, просипел:       — Ну... презерватив покрепче, смазки побольше и… ох... ооо... — не выдержал он развратной картины ласкающего себя Костика и потянулся к нему руками.       Никогда еще не было у Костика такого нежного секса, как тот, их первый. Коля ласкал его бесконечно, гладил, вылизывал, готовил, шептал что-то невообразимое и вновь целовал, отсасывал с упоением, что Костик только диву давался его прыти, но тот водил своими сумасшедшими губами, дразнил, вылизывал и брал так глубоко в рот, что глаза закатывались у Костика, а мысли превращались в желе. Он знал, всегда верил, что первый раз с любимым будет особенным, и что будет легко и не больно. Коля вошел в него так бережно, что Костя засомневался вообще, происходит ли все на самом деле, не мерещится ли ему эта истома, этот жар, что невозможно терпеть.       — Сильнее, сильнее... — просил он и подался вперед сам, но Колька придержал за бедра, зашептал что-то несвязное и склонился, чтобы поцеловать в очередной раз.       — Не торопись, — прикрыл он блаженно глаза. — Ты же первый у меня, ты единственный, — горячо шептал Коля и входил медленно глубже, так медленно и нежно, что Костика выгибало от желания, от сладости обладания, все внутри полыхало, и когда Коля стал двигаться, несильно раскачивая бедрами, наслаждение стало нестерпимым, и Костик дернулся, простонал ему в шею, в губы и кончил, так остро было все, так на пике эмоций. Коля замер от неожиданности и, тут же впившись в его губы поцелуем, стал двигаться быстрее, резче, словно поняв наконец, КАК его хотят, КАК любят, КАК чувствуют. Он весь затрясся, кончая, и забывшись, цапнул Коську за подбородок, и тот рассмеялся       — Животное! — и цапнул его в ответ. — Я не хрустальный, — говорил он, выводя на взмокшей груди Кольки узоры пальцами, а потом и языком. — Не хочу, чтоб ты считал меня каким-то инвалидом. Хочу, чтоб трахал как хочешь, не боясь.       — Ща я водички попью... — рассмеялся тот, — и оттарабаню тебя так, что уползать будешь.       — Или ты от меня, — вылизывал его соски Костик, урча как сытый кот. — Я-то тебя жалеть не стану, — хищно куснул он розовую вершинку.       — Ты не посмеешь! — смешно выпучил глаза Колька, игриво натягивая простынь до подбородка. — Я девственник! — показал он любимому язык и метнул в него подушку.       — Видали мы таких девственников, — усмехнулся тот, уворачиваясь. — Но я счастлив и горд сорвать твою ягодку первым, — облизнулся он и потянул Кольку на себя за ноги.       — Ягодка это ты. Тяяяночка... — скрестил на его плечах ноги Колька, подаваясь бедрами навстречу возмущенным губам.       — Ах ты ж... Ну все, ты договорился! — фыркнул Костик и без предупреждения нырнул языком в самую Колькину глубь, так, что тот охнул и стыдливо прикрыл лицо руками, но через минуту уже стонал в голос и вплетался пальцами в спутанные волосы, заходясь в ласковой неге, в пожарище, во влаге, в сладости запретной, в открытости любимого, в его беспощадной ненасытности, и когда Колька уже был на пределе, а член просто колом стоял от жадных ласк, Костик ловко надел на него резинку и оседлал так быстро и резко, так шало задвигался на нем, что Колька кончил почти сразу, ревя как тигр и вцепляясь пальцами в крепкие бедра, что вытворяли на нем небывалые скАчки восьмерками.       — Ты пиздец! — откинувшись на подушки взвыл он. — Чума, мать твою!       Костик порочно облизывал свою руку, перепачканную собой же, и со страстью глядел на распластанного под собой Кольку.       — Я мечтал об этом полжизни, Коль. Было время попредставлять как да что.       — Я люблю тебя. Люблю, — изнемогая кричал Колька и прижимал Костика к себе.       И с теми же словами, едва Костик открыл дверь, он ворвался сегодня в его рот, заласкал чуть красные от вина губы — Костик глотнул немного, открыв бутылку, и теперь они алели как два раскрывшихся цветка.       — Я люблю тебя. Люблю, — влетел в него Коля, поднял над полом и понес в спальню, не переставая лапать и целовать на ходу.       — А ужин? — смеялся Костик.       — Потом, — хрипел тот.       — А духовка, вино...       — Все потом, — порыкивал Коля, стягивая с Кости футболку и впиваясь в его грудь кусачими поцелуями, тут же выбивая из головы Костика все мысли, все возражения. — Я хотел тебя весь день, как мальчишка, ей-богу... — осыпая его поцелуями, шептал Колька. — Даже передернуть пришлось в кабинете, позорище... — стягивал он с Костика джинсы. — Сладкий мой, хороший, маленький...       — Вот ты бешеный... — прыснул Костик, подставляясь и тоже хмельно раздевая Кольку. — В первый раз, что ли?       — С тобой всегда как в первый раз... — урчал тот, закидывая длинные стройные ноги себе на плечи. — Бо-о-о-же-еее, бо-оо-ожеее...