Костяника

поцелуй твой, как волчьи ягоды цвет последней июльской нежности, год пылится в шкафу на вешалке, как безликий парадный костюм вспоминая тебя почти прежнего обнимать тебя почти бережно никому тебя не отдам... Южное Юи

      — Костик, выходи и помоги мне вылезти, — бабушка качнулась на заднем сиденье, тучно продвигаясь к выходу. Костя распахнул дверцу и выставил наружу ноги. — Ох, вот не думала, что придется встречаться по такому поводу, — тяжело вздыхала бабуля. — Дай руку, Кость, скользко вон как, — Костик протянул ей руку и, вытягивая из машины, помог выйти. — Жить и жить еще... — шмыгнула носом бабушка, опираясь на Костин локоть.       Под ногами застыла ледяная корка. Зима стояла лютая, те дни, что в народе зовут крещенскими морозами. Ветер дул со всех сторон, хлесткий, колючий, залетал во все щели и воротники. Бабушка в неповоротливой шубе цепко держалась за Костину руку, ноги то и дело разъезжались на не посыпанной песком парковке Южного кладбища. Уже полдень, но воздух был хмурый, словно солнце и не вставало, все еще спало за низкими тучами. Серые стены ограды и дальше кресты, кресты, стеллы, памятники.       Обычно принято считать, что над кладбищем летают вороны, но тут, может, от того, что это Петербург, а может, потому, что недалеко была огромная свалка, в этом будто придавленном к земле небе громко стенали только чайки.       Отец вышел из машины и, пикнув сигнализацией, взял маму под руку — так они и спускались, разбившись на две пары, по ступеням и дальше к администрации, где их должны были встретить Сергей и тетя Оля. Шли медленно — грустная, бледная, мутноокая процессия, шаг за шагом, не поднимая глаз от земли: скользко, оступишься — упадешь. Но и по сторонам смотреть тошно — мертвые силуэты обелисков возвышались кругом черными тенями в человеческий рост, и не за что взглядом зацепиться, не на чем отдохнуть глазам от этого леса могильных плит.       Две сгорбленные, съежившиеся от холода фигуры у двери невзрачного здания. Тетя Оля переступает с ноги на ногу, на ней павловопосадский платок, замотанный по-крестьянски теплым узлом сзади, и дядя Сергей в темном пальто, уши покраснели на морозе, не прикрытые твидовой кепкой.       — Ох не думала я, ох не думала... — причитала бабуля, семеня рядом с Костей. Он слушал вполуха, приобнимал крепко, удерживая вровень с собой. Дрожь пробивала все его тело, он трясся как в лихорадке и не мог сдержаться. — Совсем замерз ты, — заметила бабушка и сильнее прижалась боком, даря свое тепло, но Костику это не помогло, ему и шуба с ее плеча поверх пуховика сейчас не помогла бы, ничего не помогло б. Он дрожал не от холода, не от этих треклятых морозов, что сковали землю гранитом, и утром за завтраком Костик слышал по этому поводу рассуждения отца, что землю копать неизвестно как будут на кладбище — не земля, а камень. Костик передернул плечами. Все эти разговоры, эта скорбь, эти оханья... его трясло, трясло от всего, но более всего от страха, от неизбежности, от чудовищности момента.       Мама бережно обняла тетю Олю, расцеловала в щеки. Отец пожал крепко руку Сергею, а бабушка все-таки расплакалась, глядя на бледное, осунувшееся лицо Ольги. Костик стоял как парализованный, неуместный, остолбеневший, и только трясся и трясся, смотря в одну точку, в трещину на асфальте под своей ногой.       — Машина уже скоро приедет, — сказал Сергей и закурил. Белый дым будто застыл в холодном воздухе, словно он тоже замер в этот момент, не зная, куда себя деть — развеяться или осесть в снег?       — Мы быстрее приехали, а та машина большая, отстала, но сейчас уже должны... — тетя Оля не договорила и в очередной раз сжала в руке четные гвоздики.       — Ты грузчикам заплатила уже? — отбрасывая окурок, спросил Сергей.       — Вчера еще, — глухо ответил тетя Оля, вглядываясь в подъездную дорожку, куда выруливал небольшой микроавтобус с окнами, задрапированными черными шторками.       — Вон они, — кивнула она в сторону автобуса, и все не сговариваясь пошли в указанном направлении.       Костик сжался. Он не хотел идти, не хотел двигаться. Он еще утром почувствовал себя одеревеневшим, тело не слушалось его, будто потеряв подвижность всех конечностей. Словно в невесомости поднимал он руки и ноги, продевал их в черные брюки и пиджак, затягивал тугой хвост, жевал как пластмассу кашу, ехал в машине на заднем сидении, стеклянными глазами глядя в окно... и только одна мысль, только одна: «Не хочу! Не хочу туда идти! Не хочу!»       В его руках, как и у всех, тоже были гвоздики, такие скупые и невзрачные. Гвоздики красивые цветы, яркие, нежные, но хороши в букете, в большом, пышном, Костик как-то видел такой свадебный букет из белых гвоздик. А эти... Он где-то читал, что «гвоздика» с греческого переводится как «божественный цветок», цветок Зевса, символ невинно пролитой крови. Может, поэтому он и был выбран всеми как надгробный цветок, тот, что несут к монументам, к памятникам и могилам. Костику не нравились эти гвоздики. Длинные, слишком длинные стебли, вялые листья и резные лепестки, остроконечные как... как звезды.       «Вега, Хадар, Ригель, Альтаир…»       Нет! Только не сейчас! Только не здесь! Сердце заболело, заломило в висках и пальцах. Нет! Но моторчик был уже запущен. Как и всегда в последние дни, ему довольно было любой незначительной детали, любой мелочи, чтобы вновь екнуло в груди, чтобы зашлось сердце нестерпимой болью, так резко, что порой приходилось останавливаться на полдвижении, чтобы унять эту резь.       Они подходили все ближе и ближе к автобусу, молча и медленно. Левая дверь машины распахнулась, и вышел водитель, коренастый мужичок в маленькой черной шапочке и дутой куртке, а следом распахнулась и правая дверь, и Костик прикусил губу, и без того надтреснутую, незажившую, больно саднящую.       Коля спрыгнул с подножки на землю. Он был в таком же черном костюме, что и Костик, но без пальто, без куртки. «Замерзнет ведь», — мелькнула глупая мысль, и Костик несмело поднял глаза, тут же натыкаясь на пронзительную синеву, на бездонный чернильный океан, как разряд, как выстрел в упор. Костик все глубже и глубже погружался в эту синь и в свою тревогу, становясь все несчастнее и несчастнее, но все изменилось в один миг, в один ослепительный взмах ресниц... и Костик достиг в этот момент почти эпифании — не было в глазах Коли гнева, не было презрения и страшного отрицания. Как же боялся Костик этих глаз! Боялся различить в них горькую правду о себе, но все, что он увидел сейчас — это скорбь, припухшие веки и... мелькнувшую будто случайно за всем этим радость встретить знакомое лицо.       Коля подошел ближе, поздоровался со всеми разом и, выслушав тихие соболезнования, скупо кивнул, но тут же развернувшись к Костику спросил:       — Поможешь?       Костик так отчаянно закивал, что впору расслышать, как забарахтались, растряслись в его голове шестеренки.       Четыре грузчика и они вдвоем понесли большой коричневый гроб, позади шли тетя Оля, Сергей, семья Костика и еще несколько мужичков, седых и словно пришибленных горем и осознанием собственной старости.       Дед Саша умер внезапно — инсульт. Никто толком ничего и не понял, разобрались уже в больнице. Вышел утром в сад расчистить снег, да там и упал в белый пуховый саван, так его, все еще сжимающего лопату в руке, Колька и нашел в тот день.       Мало сказать, что это был для него удар — он буквально потерял почву из-под ног, ведь дед ему всегда был и за отца, и за друга, именно ему он не таясь рассказывал все свои горести и тревоги, делился радостью и первыми победами, от него получал самые серьезные взбучки и поощрения. И теперь он чувствовал себя осиротевшим. Мать страдала не меньше, оба, оба они осиротели, и, если б не Сергей, Коля думал, что мама совсем бы свихнулась от горя, но тот поддерживал ее так твердо и по-мужски, не давал рассыпаться. Взял на себя все хлопоты, всё организовал честь по чести, всем позвонил, выкупил место на кладбище, договорился о службе и обо всех процедурах в морге, отпаивал Ольгу успокоительными, да и Кольку не забывал — укрыл их обоих, как орел, широкими крыльями заботы, и это помогло всей семье не потерять опору, фундамент, которым всегда для них был дед Саша. Теперь этим фундаментом стал Сергей, и Коля, хоть и был подавлен, но бесконечно ценил этот подарок судьбы, этого сильного, любящего человека, что стал им родным во всех смыслах.       Костик шел впереди с Колей, по разные стороны от деревянного широкого гроба. Он ощущал тяжесть на своем плече и неудобно скрюченные пальцы, и даже с расстояния в эти жалкие полметра чувствовал горе друга. Все, что ему хотелось сейчас, это обнять его, прижать Колькину голову к своему плечу и дать возможность отпустить себя, выплакаться, обнимать его нежно и робко, качать в руках и шептать, что все будет хорошо, что он не один, все равно не один, что бы ни случилось, Костик есть рядом, даже если тот этого и не хочет.       Земля и впрямь была словно лед — острые глыбы и уже припорошенные снегом развороченные кучи грунта и песка. Ремни заскользили, лица грузчиков багровели от натуги — дед Саша был тучный, и гроб был тяжелым. Костя и Коля отошли в сторону. Оба, словно мальчишки, жались поближе к матерям, и у обоих было чувство, что вместе с дедом они провожают в последний скорбный путь и свое детство, свое веселое, беспечное лето юности, где нет места боли и обидам, и все твои проблемы — это ранка на колене, царапина от куста малины да поломанный робот. Детство кончилось так внезапно, так быстро, и теперь оба, не веря, смотрели в глубокую яму, уже закиданную слегка комьями земли. И время будто остановилось, словно наткнулось на новый рубеж, тот, где нужно решать, принять себя уже взрослым, мужчиной и, возможно, что-то изменить в своей судьбе.       Холодная земля сыпалась сквозь пальцы. Костик не мог плакать, он смотрел не таясь на Колю, прижимающего к себе ревущую мать, а Коля смотрел на него и тоже не плакал. Они оба больше не должны были плакать, они оба стали теперь совсем другие.       Погребение закончилось, все стали расходиться по машинам. Костик вновь сел на заднее сидение с бабушкой. Впереди их ждали поминки, а значит, Колькин дом, запах их дома, воспоминания... Этот бесконечный день когда-нибудь закончится, и Костя будет у себя в комнате, просто закроет глаза, просто надо все это пережить, вытерпеть, взять себя в руки. Быть спустя столько дней рядом с Колей... было страшно, было невыносимо, было эгоистично, было так горько, но Костику придется испить это до дна, возможно, в последний раз.       Колькин дом, хоть и отремонтированный весь и внутри, и снаружи Сергеем, все равно оставался тем самым домом. Неуловимые детали, зарубки, та же лестница в комнату Коли, где он теперь бывал, конечно, редко, но сколько с ней всего связано, сколько шишек набито, сколько секретиков рассказано на этих ступенях.       Сели за стол. Друзья-сослуживцы деда Саши говорили о нем много хорошего, вспоминали молодость и какие-то истории из военного прошлого — дед Саша в свое время прошел Афган, и послушать было что. Тетя Оля рассказывала про свое детство, про опеку отца, про то, как он взвалил на свои плечи все, что можно было после смерти жены, привез их сюда, в Петербург, учил, кормил, никогда не женился больше, даже и речи не заводил об этом, однолюб был — раз и на всю жизнь любил свою Сонечку.       Бабушка Костика тоже много говорила о деде Саше, о его радушии и щедрости, о том, как почти невозможно на старости-то лет найти друзей, а вот им удалось и дружили крепко... внуков вот воспитали. Костик тоже сказал немного слов о детстве, о металлоискателе, о суровости и доброте деда Саши, посмеялись, сглотнули ком. Костик хлопнул коньяка и пошел в уборную, а, возвращаясь, столкнулся с Колей в прихожей, впритык, лицом к лицу. Тот проехался по нему нечитаемым взглядом, глухо так сказал:       — Пойдем, — и стал подниматься по лестнице наверх.       Костик замер, сжался весь. Более всего он боялся остаться один на один с Колей теперь, хотел и боялся, не знал, как вести себя с ним, как говорить, куда деть глаза и руки, трясущиеся и похолодевшие. Но не бежать же в снег или мамины колени? Он поднимался медленно, как на голгофу, сосчитал про себя все ступеньки, чтоб хоть как-то усмирить вырывающееся из груди сердце. Пятнадцать. Пятнадцать ступеней. Дверь в комнату Коли старая, не заменили ее как везде, вся в наклейках и разрисованная, и внутри все как раньше, только Колька в середине стоит будто огромный, словно не вмещается больше в эту комнатку.       — Иди сюда, — тихо позвал он из темноты.       Свет не включил, а за окном уже темень зимняя. Снизу слышался разговор и — редко —приглушенный смех. Костик не дыша вошел внутрь и прикрыл дверь. Теперь вообще ничего не было видно, и он на ощупь пошел вперед, наткнулся на твердую фигуру и встал как вкопанный, дрожа и умирая... Но большие сильные руки вдруг обняли его, вжали в себя, втиснули лицом в шею, и Костик не выдержал... Всхлипнул, плечи его затряслись, слезы горячими струями потекли Коле за ворот рубашки. Он гладил Костика по голове, а тот шмыгал носом и никак не мог остановиться, комкал на спине Коли рубаху, утирал влагу об его кожу и дрожал, весь вздрагивал, всем телом, не пытаясь даже сдержаться.       — Кось, — тихо прозвучал Колин голос где-то в его спутанных волосах. — Прости меня, — он отстранился на миг и где-то пошарил рукой. — На вот, попей, — в руке у Костика оказалась бутылка воды, и он, постукивая челюстью, сделал несколько глотков. Коля за руку потянул его на пол, сел рядом напротив. Глаза, привыкшие к темноте, различили его силуэт и провалы глазниц. Коля сплел их пальцы и так и замер, с минуту молча поглаживая Костины руки. — Я ебу дал, когда ты мне рассказал о себе, — начал говорить он, а Костик вновь скукожился до размера пылинки. — Злился, так злился! На тебя и на себя. На тебя, что придурок неосторожный, что шлялся где-то, что любил кого-то... — он сглотнул рвано, — …не меня. А на себя за то, что молчал так долго, трусил столько лет. Столько, блядь, лет мозги свои же имел и твои. Ненавидел себя, думал сдохну... От всего этого, сдохну прям... — он сильнее сжал руку Костика, и тот сжал в ответ его, понимая, как непросто все это говорить Кольке, и как схожи их мысли. — Пил сначала, пиздец идиот! Чуть прав не лишился и сам... Не суть, в общем. С Сергеем подрался, еблан, — даже в темноте было видно, как тошно Коле вспоминать те дни и те поступки. — А дед… — Коля вновь замолчал, видно, тоже пытаясь справиться с подступившим спазмом, — он ведь будто предчувствовал что... Сказал мне, мол, чего ты маешься, а ну говори, с хера творишь хуету всякую? Я и не выдержал. Выложил все как есть и про себя, и про тебя... про нас. Все как было, чуть ли не с первых дней, блядь, выговорился. Дед в шоке был, конечно, он вообще такое не понимал никогда, и все равно... — Коля придвинулся чуть ближе, и Костик почувствовал, как их колени соприкоснулись. — Знаешь, что он сделал, когда я ему рассказал, что сбежал тогда от тебя? — Костик дернулся. Он не мог уже выносить все это, воспоминания о том дне стали выкручивать ему жилы, стало так больно и снова страшно. — Он ударил меня, — продолжил Коля. — Так вмазал, что я на полметра отлетел — рука-то как у богатыря была всегда, — он тихо, тепло усмехнулся. — Сука ты, говорит, последняя, трус паршивый. Не так я тебя растил, ох, не так, раз ты такое вытворяешь! Пиздишь про любовь тут, а сам?! Да разве ж такая любовь?! Щенок ты недоделанный. Титька тараканья, а не любовь! Люди без ног, без рук иногда с войны возвращались, ничего не могли, а их любили! Последнего гнилого зека и то иногда любовь к свету выводит, а ты! Наплел тут! «Всю жизнь...», «с малых лет...» да «только ОН...» А теперь, значит, что ж, не ОН?! Зассал? Шкуру свою боишься покоцать, или что? — Колька потряс головой да сильнее сжал в своих почти не живые Костькины руки. — Я тогда, Кось, чуть не выпилился, ей-богу, выл как псина, так хреново было, стыдно так. Облажался везде, где можно — тебя обидел, семью, деда, а главное, прав он был, прав во всем. Зассал я, тупо зассал, и так мерзко стало. Ведь идти к тебе хуже нет, не простишь ведь никогда. Кто такое снесет?! А без тебя хоть в петлю! Вот и шатался, не пил, а будто вдрызг, ничего не соображал. То метнусь в тачку к тебе ехать, на полпути возвращаюсь — стыдно, страшно пиздец и что делать-то, что делать?! А дед под конец улыбался: «Нормально все будет, щегол! — сказал мне. — Любишь если, вымолишь. Только уж держи крепче, если поверят-то и примут», — Колька вновь замолчал и все стискивал руки Кости, мял их как глину, то поглаживая, то вновь сжимая до косточек. — Я в тот день решился уже. Поеду, думаю, была не была, порог твой вылижу, но заставлю поговорить, а дед... Вот и не стало деда, — Костик услышал, как дрогнул голос Коли, дал плаксивого петуха, и придвинулся ближе, словно в вакууме, ничего не соображая. Только билась в висках еще недодуманная, непонятная, невероятная надежда. Коля вскинул голову и посмотрел прямо в глаза, в самое сердце, на донышко души, ничего не оставил... — Простишь меня? — спросил он и замер словно в ожидании приговора. — Ягодкин, — просипел, — руби уже, сил нет терпеть!       Костик хлопнул ресницами, поднял руку, едва ли вообще понимая, что произошло, но не в состоянии уже думать и тормозить. Легко опустилась ладонь на Колину щеку, погладила бережно.       — Я никого никогда не любил, кроме тебя, — тихо сказал он. — Никогда, — и прижался губами к сухим губам, жадно сцеловал с них робость и удивление и зашептал в горячую глубину рта: — Только ты есть, всегда был только ты. Где ты, там и я. Простить? Да это я сколько отмерено просить буду. Если позволишь, если останешься...       Коля обнял так сильно, посыпались поцелуи по лицу.       — Никому не отдам, — шептал он исступленно. — Мой теперь, слышишь? Как вот дед говорил, раз и на всю жизнь, понял? Все для тебя сделаю, все, Кось, ты тока прости за то, прости за трусость, за глупость, а я тебя всю жизнь беречь буду. Ты только сейчас мне скажи, сейчас скажи, что прощаешь, — Костик жался к нему, терся щеками, целовал, не давая говорить, и вновь гладил ладонями.       — Прощаю, — шептал он горячо. — Прощаю, прощаю... И ты меня. Скажи, что и ты прощаешь.       И Колька целовал уже страстно, шалея от любви и нежности, и кивал, кивал и повторял сквозь нестыдные слезы:       — Прощаю, прощаю, Кось, прощаю.       Снизу послышалось тихое пение. Друзья деда Саши негромко в унисон затянули армейскую песню, светло-грустную, ее сам дед часто напевал себе под нос, когда качал на стареньких качелях внуков — Кольку и Коську. И под эту же песню два обезумевших сердца слились в одно большое и раненое, и целовались до головокружения почти до зари.       А снег падал и падал, мокрый и лепкий — оттепель началась, и завтра поутру можно будет слепить снеговика, а после поехать домой... наконец-то вместе.