Behind The Scenes

Чимин знает, что это манипуляция. Он знает, что не должен вестись. Но этот манипулятивный план, сука, работает безукоризненно, как швейцарские часы — совершенный в своей точности, надежный механизм, проверенный веками. Чимин ломается под его давлением. Хрустит и сыплется, как хрупкий хрусталь, под убийственно-тяжелыми взглядами Чонгука. Когда тот снисходит до того, чтобы посмотреть на него, вместо того, чтобы вымораживающе игнорировать сам факт существования Чимина. Чимин не хочет играть в эту игру. Она ему априори не нравится и неприятна. Он считает себя взрослым и разумным человеком. И он ненавидит, когда Чонгук начинает вести себя, как маленький избалованный маменькин говнюк. Но в то же время он чувствует себя виноватым. Потому что Чонгук обижен на него. Потому что Чонгук на него зол. Потому что Чимин причинил ему боль. А теперь не знает, как попросить прощения у его затылка или спины, которой Чонгук поворачивается к нему каждый раз, как он пытается робко приблизиться. Чимин думает, что его извинения Чонгуку на хрен не сдались. Он хочет услышать от Чимина не это. Но того, чего Чонгук хочет, Чимин ему дать не может. По многим причинам, объективным и сугубо личным, — не имеет смысла перечислять их все. Просто ответ Чимина "нет". Нет, они не могут встречаться. Встречаться по-настоящему, как пара влюбленных друг в друга молодых людей. И Чимин больше всего жалеет, что с дуру озвучил одну из причин "почему-нет" вслух. У Чонгука было такое лицо в тот момент… Хуже, чем когда Чимин действительно его ударил — первый и последний раз, в тот дождливый вечер в студии. Чонгук тогда сорвался, а Чимин поддался. Это был переломный момент в их отношениях. Сейчас же у Чимина крепнет страх, что это их конец. Со дня рождения Чонгука проходит тридцать два часа — полных бессонницы, тошноты и больных мыслей в голове. Чимин не может спать даже в самолете во время долгого перелета, хотя обычно его вырубает моментально, как только падает атмосферное давление. Но не в этот раз. В этот раз они с Чонгуком сидят отдельно. Рядом с Чимином тихо похрапывает Хосок, запрокинув голову назад и надвинув на лицо бейсболку. Чимин избегает смотреть через проход — там Чонгук, слушает музыку на своем телефоне — и поэтому смотрит в иллюминатор. Чимин хочет думать о красоте неба, но думает об их ссоре. Хотя сложно назвать это ссорой. Чонгук, более пьяный, чем ему стоило быть, в приподнятом настроении после того, как они отлично справили его день рождения с мемберами, выбрал самый неудачный момент, оставшись с Чимином наедине, чтобы просто взять и сказать: — Хён. Чимин-а... Ты мне очень нравишься. Давай встречаться. Чимин, к сожалению, тоже выпил. Ему лучше было оставаться трезвым, потому что тогда он смог бы придумать способ, как спасти эту патовую ситуацию. Но в тот самый момент, когда Чонгук своим признанием выбил у него воздух из легких, стер мысли из головы и выдернул землю из-под ног, тупой Чимин не придумал ничего лучше, как сказать: — Нет. Чонгук нахмурился. До него дошло сразу, но почему-то твердый и резкий отказ Чимина показался ему недостаточно убедительным. И он потребовал объяснений: — Почему нет? — Чонгук весь — сгусток напряжения, непонимания, обиды, тревоги и крепкого алкоголя. Кошмарное сочетание. Хуже не придумаешь. Чимин чувствовал себя так, словно в последние секунды обратного отсчета выбирал по цвету провод на бомбе, который ему нужно отрезать, чтобы предотвратить катастрофу. Он выбрал не тот цвет. — Потому что… Чонгук-а, мы не можем. — Почему мы не можем? — Чонгук, как обычно, проявил свое природное упорство. Он никогда не сдается без боя. И в обычной жизни это хорошо — это помогает ему двигаться вперед, развиваться, преодолевать трудности и достигать целей. Но в тот момент ему лучше было не задавать уточняющих вопросов, если он не готов был услышать на них ответы. — Я ведь нравлюсь тебе. И это взаимно. Разве нет? Нам хорошо вместе. Можешь это отрицать, но я не слепой идиот. Почему нет, Чимин? Никаких гонорификов. Чонгук ясно дал понять, что говорит с ним сейчас не как со своим хёном. И встречаться он ему предлагает на равных. Но проблема в том, что они не равны. — Ты замечательный, Гукки, и действительно мне нравишься. Возможно, даже больше, чем было бы разумно и уместно, но… — Чимин отчаянно пытался сгладить ситуацию. Как прекрасно известно, у него ничего не вышло. Потому что Чимин — сплетение оголенных нервов, вывернутой наизнанку души, открывшихся старых ран, страха и крепкого алкоголя. — Но что? — Чонгук помрачнел еще больше и, кажется, протрезвел. Он больше не выглядел веселым и беззаботным восемнадцатилетним обалдуем, очень радым тому, что он теперь может самостоятельно покупать алкоголь и законно бухать. А еще, очевидно, предлагать встречаться кому-то, вроде своего хёна. — Ты слишком… — Чимин резал не провод, а по живому. — Ты еще слишком маленький, понимаешь? — Маленький? — Чонгук естественно и ожидаемо взорвался. — Я слишком маленький для тебя, хён? Вот как ты думаешь? Что я недостаточно взрослый? Недостаточно зрелый? Что я импульсивный, бестолковый и бесполезный ребенок, с которым тебе просто весело проводить время и дурачиться, но на самом деле это несерьезно? И ничего серьезного между нами нет? Это ты мне хочешь сказать? Чимин промолчал. Ему было страшно. Страшно сказать что-то еще, потому что Чонгук и так бился в агонии. Чимин знал, что заденет его чувства своим отказом. Он знал, что рано или поздно Чонгук заведет разговор о том, чтобы не только назвать то, что между ними происходило, конкретными словами, но и внести определенность и вектор развития в их отношения. Но чего Чимин не знал, так это того, что его страхи окажутся намного больше его любви к Чонгуку. Он мог все спасти в тот момент. Он мог спасти их. Но выбрал молчание, которое Чонгук принял за согласие со всем, что проорал ему в лицо. В итоге Чонгук замкнулся, закрылся, отстранился, дистанцировался и пугающе спокойно сказал: — Я понял тебя. Хён. Развернулся и ушел, не грохнув дверью, как обычно, а тихо прикрыв ее за собой. У Чимина душа упала в пятки, когда спустя секунд десять он осознал, что только что произошло. Что он натворил. Что Чонгук ушел. Ушел из его жизни — и между ними уже ничто и никогда не будет так, как прежде. Потому что Чимин жалкий трус, недостойный его любви. Потому что Чимин проебал свой единственный шанс стать по-настоящему счастливым. Но Чонгуку мало этого. Чонгуку хочется его наказать. Добить. Причинить ту же боль, которую он испытывает по вине Чимина. И первые десять часов Чимину это казалось нормальным. Честным, что ли. Он старался держаться в стороне, лишний раз не попадаться Чонгуку на глаза, дать ему время остыть и успокоиться. Но это не помогло. Чонгук принял решение — уже на трезвую голову. Его скверное настроение — не последствие похмелья, чем его первое время подначивают мемберы, не ведающие о том, что произошло в комнате Чимина, где Чонгук собирался в очередной раз переночевать. Тэхён был слишком пьян, чтобы заподозрить неладное, когда блудный Чонгук пришел-таки спать в свою кровать, еще и проигнорировал его "споки-ноки". Но утром Тэхён все понял. Как и остальные протрезвевшие мемберы. Стоило только посмотреть на Чимина, как в воду опущенного, растерянного, дезориентированного, с отсутствующим взглядом и выражением лица, у которого все постоянно валилось из рук. И на Чонгука — такого злого, каким они его еще ни разу не видели и видеть бы никогда не хотели. Это была злость, которая не потухла ни через десять часов, ни через тридцать шесть. Вместо того, чтобы орать, крушить все вокруг или пытаться Чимина особо жестоко избить, Чонгук становится все отстраненнее, холоднее и страшнее. К нему не решаются лезть даже беспардонный Сокджин и бессмертный Тэхён. Никто не задает вопросов, хоть они и крутятся у мемберов на языках и буквально написаны на их встревоженных лицах. Но из-за плотного графика и перелета у них попросту нет возможности поговорить и все обсудить. Намджун выглядит обеспокоенным больше других: он знает, как настроения Чонгука и Чимина могут повлиять на их работу — в самом плохом ключе. Но интуиция подсказывает ему, что если он полезет, то окончательно разрушит тот хрупкий мир, в котором Чимину и Чонгуку удается балансировать, чтобы делать свою работу. Чимин рад, что его синяки под глазами идеально замаскированы щедрым слоем тональника, а выпитые еще в отеле диуретики сняли отечность с глаз и лица. И он надеется, что ему достаточно просто сидеть красивым на интервью с прессой — и никто ничего не заподозрит. Ему даже удается пару раз заставить себя улыбнуться на камеру — он механически тянет уголки губ вверх и в стороны. Надеется, выходит убедительно. Чимин с трудом сидит ровно на стуле, борясь с желанием то ли спрятаться под стол, то ли сбежать, когда Чонгук наклоняется вперед и начинает давить на него своим неподвижным взглядом. Этот жесткий взгляд обжигает кожу лица, и так воспаленную от слез, как огонь. Чонгук якобы смотрит на болтающего с журналистами Намджуна, сидящего между ними, но Чимин точно видит, на кого направлен его взгляд. Он его чувствует, как облизывающий плоть жар пламени. Чимин не находит себе места. Он желает оказаться как можно быстрее и как можно дальше отсюда — это впервые, когда ему хочется убежать от Чонгука и спрятаться там, где он никогда не сможет его найти. Но, возможно, Чимин бежит вовсе не от него. А от самого себя. Он сказал Чонгуку, что тот слишком маленький: незрелый, неопытный, не готовый ко взрослой жизни, к ответственности за принятые решения и к серьезным отношениям. Но, похоже, это все про Чимина. Ему так страшно. Страшно от того, как сильно Чонгук зол и обижен на него — от любви до ненависти тоже всего один шаг. Чимину страшно, что Чонгук его по-настоящему возненавидит, ведь Чимин столько времени добивался его внимания, напрашивался на что-то большее, а в самый важный момент, когда нужно было ответить за свои слова и поступки, позорно слился. Сразу видно взрослого и осознанного человека, да, Чимин? Одним словом, образец для подражания и повод для гордости. Первые тридцать семь часов Чимин продолжает убеждать себя, что не станет вестись на резко изменившееся отношение к нему Чонгука. Но где-то на отметке в тридцать семь часов и сорок две минуты Чимин понимает, что подходит к грани. Ему невыносимо находиться рядом с Чонгуком, когда тот смотрит поверх его головы, отворачивается, поворачивается спиной и в итоге всегда уходит. Когда Чимин в отчаянии хватает его за руку, уже готовый умолять выслушать его, Чонгук разжимает его пальцы и отталкивает его руку. Наконец смотрит на него: прямо, спокойно, равнодушно, как контрольный в голову. Ничего не говорит — но это и не нужно, — разворачивается и идет за остальными мемберами в комнату отдыха после финального прогона. Чимина трясет. Лихорадит. Он с трудом справляется со своим телом и абсолютно не способен обуздать свои эмоции. Тридцать восемь часов без Чонгука — его предел. Чимин все еще не знает, что ему делать. Возможно, ему ничего и не нужно делать. Чонгук рано или поздно остынет и справится со своими чувствами. Вряд ли они смогут быть настолько близки и открыты друг другу, как прежде, но, по крайней мере, Чонгук перестанет относиться к Чимину, как к пустому месту или досадной помехе. Разве не этого Чимин хочет? Самый идеальный вариант. Безопасный, разумный, правильный. Когда Чимин сказал "нет", он ведь хотел, чтобы они не переступали черту дозволенного и допустимого. Как, черт возьми, его решение поменялось за каких-то тридцать девять часов? Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Чимин надеется, что на сцене, где они с Чонгуком всегда оказывались на одной волне и сливались в едином порыве; где могли быть честными, свободными и счастливыми, окрыленными, вдохновленными, влюбленными и лишенными страхов, предрассудков и предубеждений — что на сцене Чимин сможет наладить их связь. Оживить ее. Почувствовать себя вновь живым. Но Чонгук непреклонен. Он демонстрирует ему только свою злость. Душит его своими взглядами, так что Чимин не решается поднять головы, и замораживает все его мысли своей ледяной яростью. Пожалуйста, не смотри на меня так… Чимин пытается утешить и приободрить себя, повторяя: это лучше, чем равнодушие. Чимин не верит, что за каких-то сорок часов и двадцать четыре минуты они могут стать друг другу абсолютно чужими людьми. Чонгук пытается вырвать его из своего сердца и выбросить вон из своей жизни, несмотря на все неуверенные попытки Чимина не дать ему этого сделать. Но у Чонгука ничего не получается. Как у Чимина не выходит сдержать слез. Они ранят друг друга. Снова и снова. Чимин старается сосредоточиться на выступлении, но не может. Не может ни о чем думать, кроме Чонгука. Едва ли проходят двое суток, а Чимин уже хочет взять назад свои слова. Хочет рассказать Чонгуку, как сильно его любит и как на самом деле отчаянно хочет его любви в ответ. "Ты мне очень нравишься. Давай встречаться" — мучительно повторяется в голове Чимина вместо слов песни, которую Чонгук поет. Не для него, а в битком набитый фанатами зал. Чимин снова — он сбился со счета, который раз за последние сорок два часа — видит широкую спину Чонгуку и взъерошенный затылок. Чимину кажется, будто он вот-вот потеряет сознание. Как в тот раз. Он выдержал десять дней без еды. Но двое суток без Чонгука пережить не может. Чимин действует. Пробует заигрывать с Чонгуком в танце, но тот двигается механически и избегает зрительного контакта. Чимин ищет повод перехватить его взгляд и привлечь его внимание во время свободной импровизации, но в который раз проваливается. Когда Юнги в перерыве передает Чонгуку воду, которую попросил Чимин, Чимин думает, что ее не получит. Он боится попросить снова, когда бутылка оказывается в руках Чонгука. Боится отказа. Боялся ли Чонгук, когда набрался смелости и первым предложил Чимину встречаться? Думал ли он, что Чимин способен сказать ему "нет"? Чимин безропотно ждет. Чонгук отдает ему воду — все с тем же убийственным лицом и демонстративной небрежностью. Чимин старается глотать — и воду, и готовые вот-вот навернуться на глаза слезы. Впереди еще половина концерта… Чимин не знает, справится ли. В тот момент, когда Чонгук выходит за пределы периметра сцены в проход между фанзонами, Чимин следует за ним. Чонгук неожиданно присаживается на корточки, решив, видимо, стать чуть ближе к фанатам. Чимин понятия не имеет, что ему говорить и делать. Но уже попросту не может молчать и бездействовать. Он присаживается напротив Чонгука. Чонгук смотрит куда угодно, но не на него, хотя Чимин прямо перед ним. Чонгук устал и тяжело дышит, его лицо блестит от пота. Оно неестественно бледное — не спасают даже румяна. Чимин понимает, что выглядит не лучше, но визажисты сделали все, что было в их силах. Спасибо им за это. Чимин злится. На Чонгука. Но на себя больше. Он выключает головной монитор, чтобы не передавать звук на вышку, и говорит, стараясь прикрыть серьезность шутливой подачей: — Чон Чонгук. Не ты ли говорил, что уже повзрослел? А ведешь себя, как ребенок. Прекращай давай. Он хлопает его по колену, желая заставить посмотреть на себя. Хочет показать свое недовольство. Хочет скрыть свои истинные чувства. Это так глупо — учитывая все то, что происходило между ними до этого времени. Чонгук наконец реагирует. Смотрит на него — бесконечные секунды. Отвечает Чимину молчанием и острым разочарованием во взгляде. Он ждал другого. Выключает микрофон, монитор и, низко опустив голову, на выдохе произносит: — Отвали от меня. Он резко встает и уходит, включая обратно оборудование. Чимин закрывает глаза, чтобы не видеть этого: это повторяющееся из раза в раз действие попросту невыносимо. Как наказание плетьми — удар за ударом, срывая плоть слой за слоем и подбираясь к костям, которые уже трещат и крошатся. Чимин вот-вот сломается. Чонгук рядом, но бесконечно далеко, и Чимин не может к нему приблизиться. Между ними пропасть. Чимин переползает ее на карачках, не смея поднять головы. У него нет сил подняться на ноги и гордо выпрямиться — ему хочется рухнуть на колени, закрыться руками и разрыдаться. Прямо на сцене. На глазах у тысяч людей в зале и сотен тысяч по ту сторону экранов, кто увидит концерт в записи. Чимин запоздало понимает: снова не тот цвет. Нельзя трогать красный. Почему он наступает на одни и те же грабли? Почему ему так страшно посмотреть Чонгуку в глаза и просто сказать правду? Такую простую, банальную, прекрасно известную. "Я люблю тебя". Вот и все. Так просто. Почему он так безумно хочет сказать "да" и согласиться встречаться, но в состоянии произнести только деревянное и лживое "нет"? Почему он такой жалкий трус, когда дело касается Чонгука и чувств к нему? Чимин смахивает с глаза одинокую соленую каплю, конечно же, пота, встает на ноги, быстро включая монитор, и уверенно вступает в свою партию. Они на работе. Им нужно закончить это выступление, которое не может стать провальным. Они не могут подвести всех только потому, что злятся друг на друга. Они давно не дети. И Чимин вынужден признать, что Чонгук вырос и возмужал за этот год куда больше, чем Чимин замечал до этого момента. Чонгук больше не тот стеснительный, неуверенный в себе и хорошенький мальчик, которого хотелось оберегать, немного дразнить и много тискать. Он мужчина, который знает, чего он хочет, и знает, что ему сделать, чтобы этого добиться. Его тактика срабатывает наверняка. Чимин сдается. Он не справляется. Еще одна ночь без сна — и пистолета не потребуется, чтобы покончить с собой. Он сам приходит к Чонгуку в номер в отеле. Стучится неуверенно и робко спрашивает разрешения войти. Чонгук бросает короткое "заходи", и хотя оно звучит холодно и отстраненно, это лучше, чем "отвали". Чимин не готовился к этому разговору. Он не знает, как к нему вообще возможно подготовиться. Ему сложно говорить о своих чувствах. Но он чувствует, что это именно то, что ему нужно. Выговориться. Быть услышанным. И, возможно, понятым. — Мы можем поговорить? — спрашивает он спокойно у Чонгука. Тот лежит на кровати поверх одеяла, в халате после душа, с полотенцем на плечах и еще мокрыми волосами — и с телефоном в руках. Чимин видит темные тени под его глазами. Не один он, похоже, не спал двое суток. Чонгук выглядит вымотанным и выжатым до последней капли, словно вот-вот отрубится. Чимину не хочется его беспокоить, но он понимает, что не заснет, если они наконец не поговорят. Возможно, Чонгук это тоже понимает: из-за Чимина ему тоже покоя и отдыха нет. Поэтому кивает. Чимин подходит и садится в изножье кровати, скрещивая руки на груди. Он может нацепить маску и показать то, что хочется: отсутствие эмоциональной вовлеченности и плохо скрываемое раздражение из-за нехватки терпения. Но это будет ложью. Если он начнет играть лицом, Чонгук вышвырнет его вон из своей комнаты — а потом и из своего сердца. Он не потерпит лжи. Не от Чимина. Не после того, что Чимин сделал. — О том разговоре… — Не было никакого разговора, — отрезает Чонгук. — Чонгук… — Чимин смотрит на него тяжелым, мрачным взглядом. Чонгук отвечает ему тем же, глядя волком исподлобья. — Хватит. Я прошу тебя. Мы можем поговорить нормально, как двое взрослых и трезвых людей? — Поговорить о чем? — едко интересуется Чонгук. — Ты ясно дал понять, что говорить нам не о чем. Между нами ничего нет. Разве не так, хён? Его колкое "хён", которое он буквально выплевывает Чимину в лицо, заставляет Чимина поморщиться. Хоть что-то не меняется: Чонгук до сих пор умудряется оскорблять его, даже обращаясь к нему в вежливой форме. — Ты знаешь, что это не так, — едва слышно произносит Чимин. Его голос звучит слабо и почти бесцветно. Чонгук внимательно изучает его: Чимин чувствует, как его въедливый взгляд проникает под истончившуюся, хрупкую кожу. Что Чонгук видит внутри? Вряд ли что-то, кроме кровавого месива. — В тот раз, в больнице, ты сказал своим родителям, что я больше, чем твой друг, — говорит Чонгук. — Я тогда не понял, что это для того, чтобы позлить или задеть твоего отца, но когда ты это сказал… Я радовался, как дурак. И я был серьезен, когда говорил, что ты для меня тоже больше, чем друг, Чимин. Разве я хоть раз дал тебе повод усомниться в моих чувствах после этого? Сколько раз я должен повторить, что ты нравишься мне, чтобы ты мне поверил? Я скажу еще раз. Ты мне нравишься. Не только как мой хён, друг и человек, Чимин. Но и как парень тоже. Чимин с трудом не отводит взгляд. Он выдержит. Он справится. Иначе не пришел бы сюда сам и не начал этот разговор. Так ведь, да?.. — Ты понимаешь, как это будет сложно? — спрашивает он глухо. — Скрывать наши отношения. — Ну, мы как-то справлялись все это время, — раздраженно отвечает Чонгук. — И все уже привыкли к нашей непреодолимой тяге друг к другу и фонтанирующему "фансервису". — Потому что нам нечего было скрывать, кроме своих настоящих чувств, — говорит Чимин. — А когда мы начнем встречаться, это будет уже совсем другое. — Чувства нельзя скрыть. Уж тебе это должно быть прекрасно известно, Чимин. Чонгук встает с кровати. Чимин напрягается: боится, что тот подойдет. Чимин не знает, что Чонгук может сделать. Но тот только обходит его и собирается вернуться в ванную, чтобы досушить волосы. На Чимина волной цунами накатывает паника. Если он снова увидит, как Чонгук уходит, повернувшись к нему спиной, его сердце попросту не выдержит. Он ловит его за руку в неосознанном, отчаянном порыве. Чонгук замирает и смотрит на него удивленно сверху вниз: у Чимина все читается на лице. Он не прячется за своими привычными масками и не боится показать Чонгуку, как сильно ему страшно, больно и плохо. Как сильно он нуждается в Чонгуке, в его прощении и особенно — в его любви. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Это правда. Это самая главная из причин, из-за которой Чонгук услышал от него отказ в тот вечер. Чимин просто был слишком пьян, чтобы сформулировать свои мысли четко и внятно. Чимин чувствует себя ответственным за Чонгука. Потому что он старше, потому что изначально был тем, кто добивался взаимной симпатии; потому что в итоге он ее добился, и теперь страдают они оба. — Чимин-а… — Чонгук не пытается скинуть его руку, но Чимин все равно судорожно сжимает пальцы все сильнее. Чувствует, как пульсируют под чужой горячей кожей вены. Он помнит, как Чонгук не раз избавлялся от его прикосновений за последние дни. Каждый раз — как ножом по сердцу. — Ты боишься, что я не смогу защитить тебя, потому что недостаточно взрослый? Ты не доверяешь мне? Не уверен в моих намерениях или в моей честности? Боишься положиться на меня? — Тебе все равно, что с тобой будет? — Чимин упрямо смотрит на Чонгука снизу вверх. Он не дает ему перевести тему. — Не все равно, — медленно проговаривает Чонгук. — Но я знаю, что без тебя быть не хочу. Вот и все. Какая разница, что со мной будет, если тебя не будет рядом? Ничего страшнее этого со мной уже произойти не может. Почему ты этого не понимаешь? Эти два дня… Ты меня попросту убиваешь. Чимин поджимает дрожащие губы. Он не хочет плакать, но в переносице уже давит, а лицо Чонгука мутнеет за пеленой слез. Он не моргает, но горячие слезы все равно чертят дорожки по щекам. Почему-то только Чонгуку он может позволить увидеть себя слабым, испуганным и разбитым. С ним Чимин больше не притворяется, что он железный и несокрушимый. Чонгук тут же оказывается рядом, крепко обнимает его, и Чимин рыдает у него на плече — так громко и надрывно, словно переживает самую страшную потерю в своей жизни. Он вцепляется в мягкую ткань халата на спине Чонгука, сжимая его в своих руках, боясь, что Чонгук снова уйдет, растворится, исчезнет… Что весь этот кошмар, пережитый за последние дни, окажется его жизнью — какой она теперь будет всегда. Чимин больше не способен существовать без Чонгука. Если его не станет… это будет страшнее всего на свете. — Прости меня… — выдыхает Чимин в мокрое от пролитых слез плечо Чонгука. Тот продолжает мягко гладить его по спине и волосам, стараясь успокоить. — Прости, Гукки… — Все хорошо, — слышит он тихий голос Чонгука над своим ухом. Чувствует, как губы Чонгука касаются его волос, целуя. — Не плачь, Чимин-а… Я… Если ты не уверен… Все нормально. Я готов подождать. Чимин мотает головой. Он не хочет ждать. Он хочет быть с Чонгуком — так близко, как тот ему позволит. А все остальное… плевать. Чимину плевать на свою жизнь и какой она будет без Чонгука. — Прости, что… так вел себя, — продолжает Чонгук глухо, зарывшись носом в волосы Чимина. От его горячего дыхания у Чимина мурашки по всей коже. — Ты очень сильно меня… — Он не может сказать "задел" или "обидел", не хочет Чимина ни в чем обвинять, поэтому переформулирует: — Ты единственный человек, который может убить меня одним словом. Я очень боюсь вновь услышать его в ответ. — Нет… — шепчет Чимин. — Ты больше его не услышишь. На пару секунд повисает тишина. Чонгук отстраняется, потому что хочет видеть лицо Чимина — зареванное, мокрое, самое прекрасное. Он помогает ему вытереть щеки и обнимает их горячими ладонями. Чимин замирает, все еще громко шмыгая заложенным и текущим носом. — Ты мне очень нравишься, Мин-а, — спокойно и серьезно говорит Чонгук, смотря в покрасневшие, блестящие от слез глаза напротив. — Ты будешь встречаться со мной? В этот раз Чимин делает правильный выбор. Он выбирает Чонгука и говорит ему "да".