август посреди октября

На традиционных университетских попойках Бора всегда упивается до отключки. И после, находя себя с похмельем перед важным семинаром, оправдывается перед Юхён, что подобным сбрасывает усталость и тоску от напряжённой, заваленной учёбой жизни. То было правдой наполовину: Боре постоянно чего-то, кого-то в этой самой жизни остро не хватало, и она эту необходимость удачно заливала лаймовым соджу, а оставшееся свободное время – танцами, подработкой и нудными лекциями. Традиционные попойки были отдушиной. Местом отдыха. Бора наперебой рассказывает глупую шутку, слабо соображая о сказанных словах, приканчивает шестую рюмку соджу, допивает пиво и звонко, громко смеётся. Её смех подхватывает тоже пьяная Гахён; неподалёку потихоньку пьёт Юхён, боясь напиться слишком быстро и создать постыдные ситуации. На календаре середина осени, Хэллоуин. И на Гахён, что откинулась прядями красного парика на борино плечо, дешёвый, купленный на ибэй по скидке зелёный костюм Ядовитого плюща. Она, заглушая невразумительные слова какого-то первокурсника – кажется, того звали Ёнхуном, – горячо жалуется на преподавателей, на недавнюю взятую крохотную квартирку, на соседей и суетливо скачет с темы на тему. Где-то на половине Бора перестает понимать, о чём она болтает. Уводит взгляд в толпу – там ещё несколько облачённых в соответствующую одежду, некоторых Бора узнаёт, некоторых видит впервые. Их параллель большая, всех не запомнить. Бора поправляет длинный плащ. Ей становится до смертельного душно в маленьком клубе, набитом десятками пьяных студенток и студентов. Она окончательно снимает с себя тёмно-фиолетовую ткань ведьмовского костюма: этот наряд парой часов ранее впопыхах на Бору натягивала Гахён. Бора не любит причудливых маскарадов, но любит выпивать, потому согласилась. – Я схожу проветрюсь, – невнятно предупреждает она, не пытаясь перекричать шум. Гахён, вроде, услышала, кивнула, переключая своё внимание на других. Бора остаётся в одном коротком платье и широкой шляпе. Из плаща она забирает мятую пачку сигарет и на подкашивающихся ногах выползает сквозь плотную толпу, спотыкаясь и цепляя чужие плечи, на тускло освещённую улицу. На свежем воздухе, колючем, холодном, пахнущем опавшей листвой, становится легче. Бора пару раз глубоко вздыхает, прогоняя тошноту и головокружение, остывая заплывшие жаром щёки. И заворачивает в переулок. Там полутьма, свет от клубных фонарей достаёт едва, блекло освещая влажную от недавнего дождя щебёнку. Бора вытаскивает из зажатой в руке пачки сигарету, не с первого раза зажигая. Взгляд у неё, несмотря на отрезвляющую прохладу, по-прежнему размытый, осоловелый. Этим состоянием Бора упивается. Ей расслабленно, спокойно, хорошо. Она запрокидывает голову к небу, углядывая в узком пространстве между прижатых друг к другу кирпичных домов неяркие точки звёзд. Уединение разрезает из ниоткуда взявшийся полутихий, бархатный голос. Бора опускает взгляд, уставившись в темноту. Там, через сгущающийся чёрный цвет, едва прослеживается чужая высокая, худая, слегка зажатая в плечах женская фигура. Тоже чёрная, поглощающая в себя тьму. Волосы, костюм; глаза – но они, в отличие от всего, от блеска далёкого фонаря на миг загорели ярче городских звёзд. Фигура повторяет на тон громче, пуская медовым, будто поющим голосом нечаянные мурашки: – Не одолжишь сигарету? Бора приходит в себя. Неторопливо моргнув, говорит: – Да. Конечно. Она лезет оледеневшими пальцами в помятую пачку и никак не может ловко подцепить сигарету, не сломав её. Тем временем незнакомая девушка делает несколько тихих шагов вперёд. Краем глаза Бора ловит тонкие черты лица и неестественную бледность, что была самым ярким в полумраке ночи. Её необоснованно захватывает слабая тревога. Было что-то странное во всей ситуации, но пьяная Бора не понимала что. Наконец справившись с пачкой, достав сигарету и протянув, – Бора смотрит на эту девушку прямо, на близком расстоянии. Затуманенным разумом она не может думать, отчего звёздный блеск её мучительно тёмных глаз сменился на вспыхнувший, мгновенно потухший алый. Бора может только несильно удивиться, что чужие пальцы – длинные, изящные, такие же яркие бледным пятном – обжигают холодом её, Боры, пальцы, замёрзшие в осеннюю ветренную погоду, когда на секунду сталкиваются в касании. Получив сигарету, прикурив, отдав зажигалку, незнакомка тем же приглушённым голосом, от которого свербит волнение в животе, бросает благодарность. Затягивается. Бора, с пеленой тумана в голове, на дрожащих ногах, за ней наблюдает. И чувствует, как за ней наблюдают в ответ. Девушка скользит по её телу цепким, невыразительным взглядом, каким-то нахально-небрежным. Бора сильнее начинает ощущать тревогу. Кислую. Необъяснимую. Она не видит чужих глаз, но ощущает их на себе. Делает порывистый вздох. И вздрагивает, когда резкий взгляд встречается с её собственным. Долгую, томительную минуту обе не сводили глаз. Бора уже собирается закончить эту нелепую сценку, справиться со своим онемением. Но чужие глаза ползут ниже: переносица, скулы, щёки, губы, подбородок. И застывают на шее, открытой широким вырезом платья. Бора неосознанно сглатывает. И секундой погодя мысленно над собой усмехается. Опьянение сделало из неё сумасшедшую. Чего она трясётся от взгляда какой-то девушки? Что она ей сделает? Бора ведёт плечами, будто сбрасывая жжение, виновница которого стояла напротив, причём, казалось, приближалась незаметно по сантиметру всё ближе. Она хочет вернуться в клуб. Согреться. Избавиться от ненужных ощущений и страхов. Бора отрывается от стены, но не успевает сделать ни шага. Её припечатывают обратно к влажной, грязной стене. Бора упускает момент, когда незнакомка срывается с места, сбивая с толку внезапно до одури приятным запахом духов, чтоб тут же наклониться, прикладывая свои холодные губы к коже. Всё происходит слишком быстро – и сдавленный борин крик разрезает ночную тишину. В шею вонзается что-то острое и болезненное. Какого чёрта. Бора вздрагивает, вытягивается от боли и прогоняет шок за секунду, вцепляясь ладонями в узкие плечи ненормальной девушки напротив. Отталкивает от себя. Ведьмина шляпа соскальзывает с головы и плюхается в ноги. Шею невыносимо жжёт огнём. Боль распространяется по всему телу. Бора сжимает челюсть, глядя на безразлично стоящую в тишине незнакомку гневно, ошарашено, сжимая в кулак ладонь, будто готовится к удару. И незнакомка, никак не реагируя, безвольно покачивается, словно вот-вот упадёт. Тьма не дозволяет усмотреть её взгляда. Бора несдержанно рычит: – Ты ёбнулась? В полумраке во рту этой фрик-девушки блестят клыки. Бора сразу понимает, что она перебрала с алкоголем, нацепила фальшивые пластиковые клыки и теперь ведёт себя как полоумная. Поэтому Бора ненавидит Хэллоуин. Шея продолжает ныть, рождая новые, новые приступы злости. Но незнакомка не удосуживается ответом: она небрежно вытирает рот рукавом пиджака, не предпринимая новые попытки приблизиться. Она замирает. Будто обдумывая только что сделанное, либо вовсе от опьянения потерявшись. Боре не хочется искушать судьбу. Ещё взглянув исподлобья на чокнутую девушку, она спешит уйти, чтоб не пришлось вновь отбиваться от неясных нападок. Она что, пыталась её укусить? Прогрызть ей шею? Или просто упала, не справившись с тяжестью тела? Бора отгоняет от себя мысли; ничего умного пьяной она не додумает; а избивать напившуюся до неадеквата незнакомую девушку – будет совсем слишком. Но избавиться от желания ударить её по бледному лицу не получается. Громко ругаясь, она уходит к свету, прячась от темноты, в которой застыла фрик-девушка с пластиковыми вампирскими клыками. Бора возвращается обратно в бар, заказывая персиковый шнапс и успокаиваясь. Пальцы неосознанно тянутся к шее – к концу первой бутылки шнапса Бора обо всём забывает.        \        Она сразу жалеет, что поведала обо всём Юхён. Через пару дней, спустя выходные, когда произошедшее плотно улеглось в сознании, и они сидели в юхёновой купленной родителями квартире в высокой многоэтажке. – Тебя укусили? – из по-музыкальному тонких пальцев выпадает ложка, звонко бьётся об чашку с коричным чаем, и Юхён комично раскрывает карие глаза, пялясь на Бору, как на диковинную вещицу. – Только давай без твоих этих, – неразборчивый жест руками, – мистических штук. – Нет, подожди! – Юхён себя не контролируя подскакивает на стуле. Бора неприятно морщится, прикрывая глаза. – Тебя укусили! У тебя же следы от зубов на шее! Это прям как… – Юхён, – её голос полумольбой, полуугрозой. – Это был человек. Не вампир, – с нажимом говорит она. Юхён плюхается обратно на стул, надувая обиженно щёки. С Борой всегда спорить бесполезно. Даже если место под ухом сейчас прикрывает прямоугольный бежевый пластырь. – Нельзя быть таким скептиком. – Нельзя быть такой помешанной на оккультизме. Юхён фыркает в чашку. – И что тогда? Бора, очевидно раздраженная с самого утра, хмыкает: – Ты о чём? – Ну, не знаю. Это слишком странно. Даже для пьянок в универе. Может, стоит в полицию обратиться? Мало ли, маньячка какая. – Я им что скажу? «Офицер, меня пьяную в бревно укусила девушка, нет, лицо не разглядела, нет, я не знаю кто это, хотите, чтобы я проверилась у психиатра»? Юхён закатывает глаза. – Просто запишу случившееся для смешной истории на каком-нибудь провальном свидании и попытаюсь забыть, – Бора неосознанно касается кончиками пальцев пластыря. Стискивает челюсть. Её это безумно бесит. Помолчав, Юхён ничего не спрашивает, начав болтать о чём-то неважном, будничном, но шестым чувством отчего-то понимает, что это не конец.        Догадки подтверждаются на следующий день.        Бора с самого дня Хэллоуина ходит хмурой, вскипающей от любого писка, будто заразившись понуростью осени, и отталкивает от себя мысли в смутных воспоминаниях о бледном, светящимся луной чужом лице. Очертания нечёткие: размытые, как в давнем сне. И Бора одной ночью не выдерживает и с несколько часов старается в голове воссоздать образ, вспомнить, запомнить, найти и… Та девушка никак не уходит из головы. И не вспоминается настолько, чтоб набросать небрежный эскиз. Неясно, на что Бора злится сильнее: что на неё напала чокнутая девица или что она эту чокнутую девицу никак не забудет. Расспрашивающая обо всём, помешанная на мистике Юхён не помогала. Забрасывает Бору сообщениями, просит фотографию укуса и снова, снова скидывает статьи про вампиров, будто намерено выводя из себя. Рана от укуса продолжает ныть скорее надуманно, чем взаправду. Бора из принципа или гордости, или стопроцентной веры в свою версию не открывает статьи. Но Юхён не затыкается, не унимается и, поймав Бору в перерыве между парами, тащит в кафетерий, игнорируя недовольное пыхтения. У неё в телефоне открыты тысячи написанных помешанными на вампирах людьми посты в разных соцсетях, и Юхён светится, но не как укрывшиеся под тучными облаками солнце, а как нечто обжигающее. Бора от её энтузиазма вертит голову. – Я тут узнала… – начинает Юхён, и Бора прерывает её тяжёлым, грузным вздохом. – Что? Что укусы зарождают в тебе какого-нибудь вампирёнка? Или ты внезапно наткнулась на убежище этих вурдалаков и хочешь меня затащить в очередное заброшенное помещение? Юхён её игнорирует, с лёгкой улыбкой листая статью. – Скорее всего, укусом тебя обратить никто не сможет. Бора бьётся лбом от стол и мученически стонет. – В последнее время все говорят, что обращение происходит через поглощение вампирской крови. – Ты же понимаешь, что мне насрать? – О, а ещё- – Почему Бора выглядит так, будто хочет тебя убить? – раздаётся – как спасение – беззлобный и звонкий голос над их макушками, и следом Минджи присаживается за стол с подносом, ласково потрепав Юхён за щёку. – Я забочусь о её здоровье! – возникает Юхён, краснея. – Ага, да, – фыркнув, Бора распрямляется, укладывая голову на ладонь. – Твоя девушка сводит меня с ума. Сделай что-нибудь. – Ты что, никак не успокоишься? – минджин голос звучит с упрёком. Юхён пожимает плечами и утыкается в телефон. И замолкает, пристыженная. – Я, конечно, не отрицаю, что возможность существования вампиров не нулевая… – издалека начинает Минджи, протыкая стаканчик с красным чаем трубочкой. – Но не думаю, что вампир оставил бы Бору живой. Наверное. – Почему мы всё ещё это обсуждаем! – Бора вскипает; Бора едва сдерживает эмоции. Ей нужно поскорее забыть о случившемся, но с её подругами, кажется, такое невозможно. – Я к тому, что бесполезно пытаться найти информацию на сомнительных сайтах. Бора, ты хоть в больницу сходила? Бора невнятно мямлит, накалывая на вилку салат. – Со мной всё нормально. Давайте закроем тему. У Минджи оставались нравоучительные слова, но она, послушавшись, и впрямь закрывает тему, вынудив Юхён убрать телефон. Проблем было много и в реальном мире, далёком от любимых Юхён вымышленных существ. Близилась сессия, у Боры намечался важный проект по постановке танца, а Минджи никак не могла отыскать подходящую подработку. И, слушая Минджи, наблюдая мельком за ней, приканчивая обед, Бора замечает в толпе зашедших студенток чересчур знакомую фигуру. Еда встаёт поперёк горла. – Это она, – резко и неосознанно хрипит Бора, прерывая минджину речь. – Что? – Минджи оборачивает туда, куда стеклянным взглядом пялится Бора. Юхён следует её примеру. – Ты о чём? – Та чокнутая девушка, – Бора с некой неприязнью выплёвывает слова, не спуская глаз с чужой фигуры. Минджи хмурится: – Шиён? Серьёзно? Бора не находит в себе сил отвернуться. Как и сил что-то сказать. Она смотрит, пялится, пожирает взглядом, и её захватывают странные, вихревые эмоции, от которых тошно, дурно, кружится голова и немеют кончики пальцев. С расстоянии нескольких метров Бора усматривает её улыбку. Непринуждённую, полуширокую, не совсем искреннюю. Но голоса не слышит: слишком далеко. Та болтает с друзьями, покупая еду. Бора узнает её, даже не услышав голоса. Бора узнаёт её, просто почувствовав. Это чувство проходит зарядом тока по всему онемевшему телу.        Просто потому, что эта фрик-девушка под дневным ярким светом оказывается до внеземного красивой.        – Откуда ты её знаешь? – спрашивает Юхён. Её вопрос возвращает Бору в сознание. – Да, – она выдыхает; тихо, почти беззвучно. И отворачивается. – Откуда? – Мы в прошлом семестре на курсах были в одной группе. – Поздравляю, ты общалась с сумасшедшей, – несдержанно вырывается от Боры. Она прячет трясущиеся руки под стол и терпит невыносимое желание вновь посмотреть назад, там, где чужая улыбка, высоко уложенные чёрные волосы – точно такие же непростительно ночные, из-за которых цвет бледной кожи кажется совершенно болезненным. Но Бора замечает, что под лампами её кожа едва загорелая, будто медовая, но всё равно – как фарфор. – Ты точно уверена? – недоверчиво, осторожно спрашивает Минджи, бросая краткие в сторону Шиён взгляды, как если бы заранее извинялась за вот такое вспыльчивое борино поведение. – Я узнаю девушку, что оставила мне синяк и укус на шее, Минджи. – Но ты была пьяна, и… – она замолкает. Выдыхает. Ловит на себе испепеляющий взгляд Боры. – Просто… Шиён, конечно, немного странная, но не настолько. Она бы не полезла, напившись, кого-то кусать. – Значит версия про вампира снова в силе? – Может быть… Юхён смеётся, словно сказанное Минджи было не растерянностью, а шуткой. Но у Боры по-прежнему мрачное выражение лица. И Юхён замолкает, в неловкости сжимается в плечах, прячась с бумажным стаканчиком с прогорклым кофе. Изводить Бору рассказами про вампиров – весело; но не тогда, когда она за любое неправильно сказанное слово сейчас может накричать. – Ты ошиблась. Это точно не она, – заключает Минджи. Бора кривит губы, но не спорит. А – оборачивается через плечо, воровато, исподтишка, и скользит по шиёновой фигуре, будто проверяя свои ненадёжные воспоминания. Подмечает на её открытой причёской шее тонкие линии тату. Во рту становится сухо. Но она не останавливается; смотрит на её лицо. Оно знакомо настолько – что скрытый под пластырем укус ноет с новой силой. Острый вырез чёрных глаз, идеальный нос, припухлые, изогнутые в улыбке красные губы, выраженные скулы, тонкие брови, на которые падают непрошенные тёмные пряди. Бора готова поклясться, что Шиён – та ночная девушка, неудачно встреченная в переулке клуба. И это знание рождает совсем противоречивые чувства. Ей нужно отвести взгляд, чтоб не чувствовать себя такой идиоткой, не ощущать, какими влажными стали ладони, какими красными уши и щёки. Бора должна на неё злиться. А не сидеть прибитой к скамейке в кафетерии, засматриваясь бесстыдно на узкие плечи, изящную шею и на до неправильного красивое лицо. Но отворачивается она не потому, что решила – хватит. Сердце в груди замирает, пропускает удар, когда Бора неожиданно, нехотя и то ненавидя, ловит ответный на себе взгляд, глаза в глаза, что в мгновение сменяется с удивлённого на лукавый. На губах Шиён проступает лёгкая полуулыбка, почти насмешка. Говорящая: «Как долго будешь на меня смотреть?» Бора с пылающими, но уже не смущением, а возмущением щеками резко разворачивается. Поймана врасплох. Словно унизили. Отмахиваясь от вопросов подруг, она утыкается взглядом в недоеденный обед и слишком чётко слышит у уха низкий, бархатный смеющийся голос. От чокнутой Шиён она и сама горазда стать чокнутой.        \        Две точки на шее, где горячо и быстро бьётся пульс, заживают с каждым днём стремительнее: в один день Бора подходит к зеркалу в общажной ванной, привычно потянувшись рукой к укусу и в удивлении понимает, что напоминанием остался лишь тусклый под жёлтыми лампочками синяк и едва видные круглые раны. Но каждый раз, когда Бора ненароком встречает в коридорах университета невозмутимую, усмехающуюся Шиён – боль, фантомная, ненастоящая, возвращается. Возвращается запах дождя, табака, дорогих итальянских свежих духов, и ощущение, ощущение в сотый раз сводит с ума. Ощущение холодных и мягких губ на тонкой коже. И острое, вонзающееся, пугающее своим чувством смерти. Потому у Боры каждый раз покрывается ледяными мурашками спина и затылок. И вместе с этим, в противоречие, будто издеваясь, каждый раз горит лицо, бьётся смятённое, запутавшееся сердце, и Бора пялится молча на Шиён, держась на расстоянии, думая о минджиных словах. Быть может, она ошиблась. Перепутала. И тогда – Шиён просто демонически красива, Шиён ей просто понравилась, и Бора просто может к ней подойти, познакомиться, завести беседу. Но Бора не может. Присутствие Шиён – наводит безосновательный ужас сильнее, чем злость. Бора злилась первые дни, но потом, покопавшись в том вечере, припомнила всё: алый блеск, острые клыки, запах спирта, тяжёлое тело на своём, и как сквозь опьянение её инстинкты требовали бежать. Бора уверена, что не ошиблась. Глаз с Шиён сводить она не перестаёт. На лекциях, в кафетерии, в длинных путанных коридорах, в холле, на заднем дворе. Бора её как-то неосознанно находит взглядом, даже не желая. Или чувствует. Понимая, что она рядом. И бросает беглые, скрытые взгляды. Раньше, за полтора года обучения, Бора её ни разу не замечала. И теперь, по наступлению холодной, цветастой, пахучей кострами осени, Шиён будто повсюду: там улыбается, там молча и одиноко сидит за дальними партами аудитории, там спотыкается, сонно моргает, держит на лице потрясающее бесстрастие, закутывается в худи, длинные накидки, рубашки, и каждый раз умудряется вводить в ступор просто показавшись издалека. И бледность её, и мерцающее звёздами, луной, непроглядной тёмной ночью глаза её манили, манили так неумолимо, что Бора была как безмозглый мотылёк, затерявшийся в ослепляющем, но отчего-то чёрном, а не ярком свете. Со временем эти всколыхнувшие всё её естество чувства притихли. Не исчезли, но игнорировать их стало проще. До тех пор, пока Боре не начали сниться эти сны. От которых она вскакивает посреди ночи вспотевшая, с прилипшей чёлкой, с пересушенными губами, со сжимающими яростно пальцами влажный пододеяльник и с мокрым, бесстыдно мокрым бельём. И не может уснуть повторно до утра, мучаясь бессонницей, стыдом, гневом, ненавистью и по-глупому засевшими голосовыми галлюцинациями её, только её глубокого, проникновенного до души голоса. Во снах окно было нараспашку открыто и мягкий, пряный запах осеннего холода лижет покрытую мурашками распалённую кожу. Во снах – Бору касаются любовные, но кусачие, но как осень холодные нещадные поцелуи на бёдрах. Попеременно поцелуи остаются на виске, зарываясь губами в распущенные цвета карамели волосы, и на ухо она выдыхает долго, протяжно, с хрипом, смехом, пуская мурашки – но уже обжигающие настолько, что Бора, в ночи проснувшись, продолжает чувствовать себя в огне. Во снах длинные пальцы скользят по телу, и Бора им навстречу поддаётся, ища своими пальцами её лицо, лишь бы… Лишь бы притянуть, поцеловать холодные, вкусом крови губы, смазать помаду или вовсе что-то красное с её лица, поймать широкую улыбку и целовать, целовать, не замечая пронизывающий осенний ветер. Но сны всегда заканчиваются раньше, чем Бора может. И поутру она, разбитая, лёжа в помятой от ночных агоний постели, не знает, как ей со всем этим дальше. Дышать.