август посреди октября

После окончания основной практики, Бора остаётся в репетиционном зале, пустующим поздним вечером. Выматывающая хореография на время помогает избавить от мыслей о ней. Бора не прекращает, пока ноги не начинают дрожать, не выдерживая, подгибаясь, роняя тело на паркетный пол. Усталость сводит мышцы, распыляя приятную боль. Закончив половину песни, Бора, выключив музыку, накидывает на майку свитер, решив заехать к Юхён на квартиру, принять ванну там, выпить, отдохнуть – в их общежитие уединение почти невозможно. Она слишком устала бороться с паразитирующими в голове образами. Тихий вечер с Юхён, неловкой, милой, комфортной, вкусно готовящей чай, лучший способ отдыха. Собрав растрёпанные волосы в небрежный пучок, чтобы было не так жарко, Бора подхватывает рюкзак и запирает зал на ключ. Верхний этаж университета по-обычному пуст, тих, и звук шагов расходится по длинному, в полумрак погрузившемуся коридору. За окном сгущаются тучи, обещая ливень. И пройдя несколько метров вперёд – до Боры слабо доносится мелодия, лиричная, как если бы дождь уже начался и бился каплями об стекло. Бора замирает, прислушиваясь. Звук слышится чётче, громче, спустя секунды вовсе пленит собой, грустной песней клавишных обволакивая и усыпляя. Источник Бора, непроизвольно отправившись на звук, отыскала в одной из пустующих вечером аудиторий. За громоздким, блестящим тёмно-баклажановым фортепиано безмятежно – и как-то предрешённо, но не ожидаемо, – сидит Шиён, украшенная приглушённым светом наглухо задёрнутых плотных бежевых штор, раздуваемых слабым ветром. Её руки плавно танцуют над белыми и чёрными клавишами, то медленно, то замирая, то суетливо, так быстро, что неясно, как она не ошибается, не стопорится. А играет. Небрежно. Вполсилы. Прикрыв глаза, посматривая на свои ладони через тонкие и короткие ресницы. Бора втихую остаётся в дверях; ни шагу за порог. Она вцепляется рукою в лямку повешенного на одно плечо рюкзака, забывает, как делать вдохи, и лишь протяжно, беззвучно выдыхает, смотря на Шиён. В её тонкой белой рубашке, что колышется от ненароком зашедшего ветра, с её аккуратно наверх собранной причёски дорогой, тугой заколкой, с её лёгкой беспечной улыбкой на губах. И этот шиёнов изящный вид, такой безучастный, чистый, выбеленный, будто та сошла с картин великих мастеров прошлого века, будто совсем не она является виновницей бориных постыдных мыслей – пробуждает ту забытую, похороненную злость. Перевешивая страх. Бора из вредности, из какой-то выраженной по-детски обиды громко говорит: – Во внеучебное время запрещено пользоваться аудиториями. Шиён перестаёт играть. Поднимает на Бору взгляд. Сразу усмехается, в глазах искрится озорство. – Неужели? – хихикает она. И Бору выворачивает. Её голос вблизи Бора слышит впервые с той ночи. Слышит во второй раз или в тысячный, потому что во снах он похож, он слишком похож с тем, что тут, в реальности, когда Шиён приглушённо посмеивается, низко, певуче, бархатно, наобум сыграв несколько неподходящих нот. Бора слышит её голос, вконец, окончательно понимая, что это была она. Потерявшись в мыслях, она невовремя замечает, что Шиён встала из-за фортепиано, манерно поправив рукава белоснежной рубашки, под полупрозрачной тканью которой виднелось нечёткими очертаниями тонкое тело. Боре становится тяжело дышать. Шиён оказывается рядом бесшумно, подкрадываясь, словно иначе она не умеет. И Бора, как и в прошлый раз, вынуждена смотреть на неё с близкого расстояния, неспособная сдвинуться с места под взглядом этих острых чёрных глаз. Шиён останавливается напротив, и шаг вперёд, небольшой, краткий, и она сможет прижать Бору к раме двери, так, что не вырваться. Но она оценивающе скользит снизу вверх и тянет на губы невыносимую усмешку. И полусмехом чеканит: – Ты долго будешь продолжать так на меня смотреть? – Как? – огрызается она. Кажется, её интонация веселит Шиён сильнее. Потому что она подаётся вперёд, вынуждая Бору с глухим стуком припечататься к косяку затылком, и обдаёт запахом своих дорогих духов и влажностью дождя. Бора неосознанно втягивает носом воздух. Шиён замечает, вновь беззвучно смеётся усмешкой и на расстоянии жалких сантиметров вперивается прямым взглядом. После, медленно, будто жуя слова, отвечает: – Как если бы ты меня хотела, – она делает паузу, лукаво растягивая губы, и добавляет: – Убить. Бора ощущает, как чешутся руки вмазать по её красивому и самодовольному фарфоровому лицу. Но она сдерживается. Даже не отталкивает наглую девушку, даже не кричит на неё, а молча сносит её пронизывающий до костей взгляд, сужая собственные глаза, чтоб по достоинству дать ей отпор. – Ты по-прежнему передо мной не извинилась. – Извинилась? – Шиён выглядит взаправду озадаченной. – Да. И отойди от меня. Бора выставляет руку вперёд, и она замирает в нескольких миллиметрах от шиёновой груди. Бора нехотя туда же свой взгляд направляет. Под тканью рубашки видны контуры чёрного лифчика. Внизу живота знакомо скрутился тугой узел. Про себя Бора уже давно сорвала до хрипа голос. Но снаружи – она выжидающе пялится на то, как Шиён послушно отходит, побеждённо поднимая ладони. – И за что мне нужно извиняться? – Шиён слова растягивает, как карамель, перекатывает на языке. Звучит как изощрённый способ свести с ума. Бора протяжно выдыхает, хмыкает. Перемещает руку к высокому вороту бежевого свитера и, оттягивая до ключиц, чеканит, стараясь в каждый слог вложить всю свою злость: – Ты меня укусила. На Хэллоуинской вечеринке. Указательным пальцем по памяти она касается тусклого синяка с почти затянувшимися двумя точками. Шиён меняется в лице. Всего на мгновение. Теряет свою насмешливость, беспечность, суетливо облизывает губы, испуганно бегая глазами по Боре. И Бора теряется вместе с ней. Что за реакция? Но мгновение проходит. Шиён фальшиво улыбается. Натренировано. Невзначай опуская потемневший взгляд на борину шею. Знакомое с той ночи предчувствие возвращается. Бора вновь покрывается ледяными мурашками. Но по-прежнему – не может заставить себя сдвинуться с места. Будто пленена тем, как смотрит Шиён. Пленена тем, как выглядит Шиён, её лёгкой улыбкой, её уловимым свежим запахом зимы, опасными искрами в её чёрных глазах. Шиён делает шаг вперёд, и Бора вздрагивает. Не успевает возмутиться. Шиён клонит голову к плечу, и её улыбка становится шире, неестественней, оттого до застывшего сердца пугающей. И когда Шиён заговаривает насмешливым тоном, Бора понимает, что не ощущает чужого дыхания. – Прости, что укусила тебя, – смеётся она и, подумав, добавляет: – Я больше так не буду. Бора молча прожигает её взглядом. И закатывает глаза. Чтобы также молча, фыркнув, ловко ускользнуть из-под нависающей высокой Шиён, стискивая до скрипа зубы, сдерживая в себе клокочущую ярость.        \        Не думать о Ли Шиён для Боры становится делом принципа – каждый раз, когда ненамеренно в голове проскальзывали мысли о ней, борина надутая и чувствительная гордость терпела сокрушительные удары. Потому Бора показушно отворачивается, завидев Шиён в университете, даже тогда, когда девушка ловит её мельком прошедший взгляд на себе, возвращает, улыбается; и не совсем ядовито, просто и легко. Но Бора игнорирует её существование. Пытается. Ведь от снов спастись намного труднее. От них горит лицо, пылают щёки, ноют губы, селится желание узнать, каково ощущать шиёново тело под ладонями. И каково в настоящем – почувствовать её губы на своих. Бора избегает её повсюду, дожидаясь, когда возникшее внезапно влечение исчезнет. Оно не исчезает: несносная Шиён её, казалось, преследует и неделю, две спустя, Бора осознаёт, что в попытках отогнать от себя мысли о ней, успела выучить, сколько колец на шиёновых пальцах по вторникам, какую одежду она надевает в дождь, как много пьёт кофе – из странных, бумажных высоких стаканчиков с трубочкой, – за какими местами сидит в аудиториях, как часто смотрит на неё, Бору, исподтишка кидая нежданные прямые взгляды – за одну совместную пару она насчитала с три десятка. Из-за чего, когда Бора натыкается на Шиён посреди коридора второго этажа, попутно разговаривая с Гахён насчёт новой хореографии, она громче положенного фыркает, вздёргивает подбородок, отводя взгляд. Но прежде чем это сделать – она замечает проступившую мягкую улыбку на накрашенных красной помадой губах. Бора никогда не поймёт, почему Шиён ведёт себя так. Поначалу измывается, насмехается, чтоб несколькими днями позже приветствовать как старую подругу, зачаровывая своей светлой улыбкой. Шиён медленно приближается. Пьёт безмятежно кофе через чёрную, плотную трубочку, и Бора кривится от её прямого, искристого озорством взгляда. Подойдя на расстоянии двух шагов, Шиён собирается что-то сказать – манерно кривит губы в усмешке, придумывает то ли шутку, то ли заурядное «хэй». И Бора, видя её краем глаза, стараясь всё внимание сосредоточить на Гахён, собирается пройти мимо. Больно зацепить её плечо своим. Но Шиён, какой бы пленительной не была, по прежнему очень неуклюжа. Сделав шаг – Шиён спотыкается. И летит на Бору всем телом, сбивая с ног. Бора вскрикивает, через тьму слыша громкий голос Гахён и волнительный полукрик от Шиён. Спина больно бьётся об холодный пол; и следом Бора ощущает на себе тяжесть: тоже холодную, холоднее осени за окном. Безбожно приятный запах шиёновых духов окутывает всё тело. Боре требуется лишняя секунда, чтобы свыкнуться со всем этим. Она разлепляет закрытые веки, щурится, и, пытаясь вздохнуть, замирает, ненароком прикусив изнутри щёку. Шиён нависает над ней, испуганная, красивая, взглядом бегающая по её лицу, и такая непривычная – видеть её настолько близко не удавалось ранее. – Слезь с меня, – шипит Бора, чувствуя, каким сумасшедшим в груди стало сердце. Распущенные шиёновы волосы щекотно касаются скул. Бора вперивается в неясно зачем испуганную девушку взглядом и скользит по её лицу, замечая редкие родинки на бледной коже. Вблизи она видится в тысячи раз красивее; её глаза вблизи, когда их разделяет один не сорвавшийся с бориных губ выдох, оказываются не такими тёмными, менее пугающими. – Слезай, – требовательно повторяет Бора. Она двигается, привстаёт, и Шиён приходит в себя, подрывается, сползая с чужого тела. – Прости, – суетливо раздаётся от Шиён, она тянет до Боры руку, предлагая помощь. Но Бора со звучным хлопком её руку отталкивает. Гахён подбегает ближе, помогая встать. И только тогда Бора замечает, что содержимое из шиёнова стакана расплескалось по её свитеру. Вместо кофейного цвета ткань окрашивается в красный. – Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Гахён, скашивая взгляд на неловко мнущуюся рядом Шиён. – Нет, – Бора хмурится. Оттягивает ворот, рассматривая испорченную одежду. Принюхивается. Пахнет кровью. По позвоночнику ползут ледяные мурашки.        Что за дрянь она пила.        – Мне очень жаль, – Шиён присаживается, подбирая стакан, накрывает крышкой и поднимает на Бору виноватые глаза. – Смотреть нужно, куда идёшь. – Я смотрела. Она поднимает в хитрой усмешке уголок губ. И Бора – опять! – из-за неё краснеет. То ли гневно, то ли смущённо. Бора хочет громко, с чувством на Шиён накричать. Но вокруг них и без этого столпились люди, и Бора, прерывисто вздохнув, качает головой, разворачиваясь. С появлением Шиён в жизни – её сплошь преследуют проблемы. И Бора сбегает прежде, чем Шиён заговорит с ней снова, сильнее выводя на эмоции. В туалете Бора попыталась оттереть пятно, но впустую. Наблюдая, как по белоснежной раковине стекает красная вода, её повторно захватывает то чувство: тревожное и кислое, что никак не забудется. Это просто ягодное смузи. Говорит себе Бора, вымывая руки. Запах крови мне почудился. Она убеждает себя в этой мысли. Надевает худи, что отдала Гахён – и, отмахнувшись от её многочисленных вопросов, говорит, что идёт домой. Там она закидывает в стиральную машинку свитер, отводя от красного пятна взгляд.        Этой же ночью Боре снятся горячие от густой крови целующие её в шею губы.