август посреди октября

Шиён слизывает холодным языком остатки крови на шее, тычется таким же холодным носом в ямочку между ключиц, кусает слегка кожу передними зубами, не задевая клыками, и вжимает Бору в кухонную столешницу сильнее, так, что рука нечаянно смахивает кружку с кофе на пол, пугая обеих звоном разбитой керамики. Шиён рассыпается на бархатный смех, оставляя звук на коже, пуская мурашки. – Это была твоя любимая кружка, извини, – на выдохе бормочет Бора. – М, нет. Всё ок, – губы касаются подбородка, Бора гулко втягивает носом воздух, обнимая Шиён руками за талию. – Куплю новую. Губы опускаются на плечо, на родинки, открытые широкой домашней футболкой (белая и принадлежит Шиён), часто целуют, целуют, медленно поднимаясь к шее. Туда, где две свежие раны. Бора неосознанно вздрагивает. Её пробивает то самое будоражащее ожидание скорого укуса. Шиён отстраняется, немножко, всё равно ощутимо, Бора озадачено мычит, но осекается – когда перед глазами появляются посветлевшие шиёновы карие глаза, засвеченные ярким весенним солнцем. Никакого алого. Только нежность и тепло. Бору поражает, что Шиён, оказывается, может быть намного ласковее, чем была до. И настолько трепетной, что того вот-вот и не выдержит колотящееся быстро сердце. – Можно? – спрашивает она, трогая большим пальцем нижнюю губу, оглаживая, надавливая, и поднимаясь до бровей, касаясь щёк, скул, растрёпанных карамельных волос. Бора чувствует, что готова замурчать, как кошка. Шиён заглядывает на неё с осторожностью, вместе с тем с благодарностью. Её лунную кожу освещает солнце – падая на оставшиеся после жизни шрамы; белизна фарфоровой кожи заменилась золотым блеском. Бора тянется и чмокает кончик её носа. Шиён удивлённо фырчит, на что Бора глуповато улыбается, любуясь её красотой. – Мне нравится видеть тебя такой. – Такой – это какой? – Шиён забавно хмурится, потом, безотчётно, скрытно, по-детски кинув взгляд на шею, быстро возвратив обратно. Изредка она забывает скрывать эмоции. Особенно в моментах, когда голодна. Бора задумчиво хмыкает, и отвечает: – Живой. – Эй, – обиженным тоном, – я ведь не- – Не в прямом же смысле, – Бора цокает языком. – Типо… у тебя кожа стала выглядеть лучше. Ну. Не такой бледной и серой. И теперь, – она выставляет ладонь вперёд и Шиён, послушно, свою ладонь поднимает тоже, накрывая ею борину, – я чувствую в тебе силу. Бора замалчивает, что Шиён вовсе стала чаще смеяться, улыбаться, вернувшись к той себе при первой их встрече – озорная, неоднозначная, флиртующая и очень манящая. Бора видит её такой – и Бора безумно радуется, что Шиён вновь счастлива, а не погибает в собственной грусти. Потому что это означает, что Шиён будет рядом и никуда не испариться, не раствориться во тьме. И она ощущается теплее. За время, пока Шиён раздумывает над ответом, Бора лезет пальцами в её рот, приподнимая губу, чтобы взглянуть на клыки. Довольно хмыкнув, она шепчет: – А клыки у тебя и вправду очень милые. Шиён оторопело моргает, шмыгает носом, будто вот-вот расплачется, и утыкается лицом в борино плечо, сжимая девушку в своих объятиях со всей обретённой силой, никак не свыкаясь с мыслью, насколько ей повезло. Бора в руках очень крошечная и горячая. И бесконечно Шиён любимая. Слушая её приглушённый на ухо смех, чувствуя её ладони на спине и в лохматых после сна волосах, Шиён слёзно признаётся: – Я очень, очень тебя люблю. Бора целует Шиён в висок и не сдерживает широкой улыбки, забывая про пульсирующую боль от укуса.        \        Студия Шиён находится во дворах в центре Сеула, спрятанная за высокими блестящими офисными зданиями и небольшим парком, к весне пахучим цветами и небом. В студии Шиён же пахнет чистотой и хвойным освежителем, санитайзером, и горьким, крепким кофе. – Ты закончила песню? – Бора плюхается на диван, инстинктивно поправляя ворот водолазки, пряча под тканью не зажившую рану. – Почти, – руки Шиён над клавишами синтезатора, на переносице очки; сосредоточенный взгляд. Бора терпит желание её сфотографировать и поставить на локскрин. – Меня не до конца устраивает текст последнего куплета. Как доделаю – можно записать демку. – Мгм. А ты споёшь мне? Шиён отрывается от заметок на телефоне, обращая на Бору лукавый взгляд: – Что мне за это будет? Громкий цок. Шиён смеётся. – Да. Спою. Я давно тебе обещала. Она откладывает телефон, удобнее усаживается за синтезатором, Бора томительно сглатывает, заглядываясь на искусные шиёновы длинные мягкие ладони, что умело ложатся на белые и чёрные клавиши. Боже, какая она красивая. Чёрные волосы собраны наверх, губы выкрашены в алый, карие глаза блестят восторгом (подобное Бора видит в Шиён только тогда, когда она говорит о музыке), золотые кольца на пальцах поблёскивают от потолочного света, а на щеках выступает совсем внезапный, бледно-розовый румянец. Чем чаще Шиён пьёт её кровь, тем ближе становится к жизни. Помедлив мгновение, сыграв неразборчивую мелодию, Шиён прикрывает глаза и – начинает петь. Её голос глубокий и наполнен эмоциями; Бора чувствует, как влюбляется в девушку перед ней в тысячный раз. И пропускает момент, когда слеза щекотно скатывается по щеке. Шиён замечает это сразу же и испуганно перестаёт играть. – Бора? Что такое? – А? – моргнув, она большим пальцем касается века. Влажно. – Ох… Не знаю, что на меня нашло… Ты так невероятно и проникновенно пела, у меня начало болеть сердце и… Будто Бору опустили в ледяной океан, дав хлебнуть всё то, что пережила Шиён. Её страх, отчаяние, боль, морозивший и внутри и снаружи ненавистный суровый холод, и безутешное, гадкое, преследующее одиночество. Шустро Шиён присаживается рядом, запах её духов окутывает и дарует успокоение, поэтому Бора обессилено падает, лбом касаясь её ключиц. Горящее лицо остужает октябрьская прохлада. – Я написала эту песню давно. Ты не переживай. Сейчас… Сейчас я счастлива. Рядом с тобой. Очень. Бора ощущает на макушке поцелуй. – Но мне её нужно закончить, – продолжает Шиён. – Знаешь, как напоминание. О том, что я выдержала те полтора года. – Угу. – Ты очень расстроилась? – Очень. – Давай я спою тебе Fancy? Или что захочешь. Как там называлась та песня, которую ты несколько недель подряд слушала? Ээээ. Шиён начинает напевать мелодию веселой, быстрой песни, и Бора не сдерживает смеха – у неё он получается хриплый и тихий. Смех Боры Шиён собирает губами, ласковыми поцелуями избавляя её от слёз.        \        – У тебя вкусная кровь. Смущённый шёпот обжигает кончик уха зимней стужей. У Боры сгорает заживо каждая клеточка тела, приятная дрожь от пят до затылка, и рваный вздох с губ – когда Шиён впивается в шею снова, пронизывает клыками, сладостно выпивая летнюю, кипятком жгучую нёбо кровь. Бора едва держится, сидя на кровати. Каждый укус Шиён не кажется болезненным: они для Боры сродни интимному и важному. Это неправильно становиться столь зависимой от вампирских укусов. Но Бора задавно стала кошмарно зависимой от Шиён в целом – и её давно не волнует, насколько это правильно. Бора нашаривает трясущимися пальцами пуговицы на шиёновой рубашке. Шиён отстраняется, напоследок горячими губами оставив красный отпечаток на шее, и помогает: накрывает борины ладони, расстегивает пуговицы, одна за одной, и нуждайся она в дыхании, сейчас бы зеркалила Бору: тяжелое, рваное, нетерпеливое. Собственная кровь на вкус кажется Боре обычной, когда она пробует её с шиёновых губ. Это странно. Это так возбуждает. – Совсем безвкусная, – между поцелуем вышёптывает Бора, на что Шиён бархатно смеётся. – Мне вкусная, – мелодично чеканит она. Цепляет клыками нижнюю губу, слегка, не больно, играясь. Бора в спешке стаскивает с Шиён рубашку, открывая лунную бледность медовой кожи, несдержанно вжимается губами, не боясь после оставить засосов – с Шиён всё сходит тот час. Нечестно. Потому что отметины Шиён двумя круглыми точками приходиться прятать высокими воротами каждый день в университете, несмотря на весеннюю жару. Но Боре нравится знать, что она отмечена клыками Шиён. И даже полуголой Боре смертельно жарко. Шиён укладывает Бору на кровать, осторожно и бережно, нависает сверху, пленит мерцающими рубином радужками, где читается пылкое: «Мне без тебя голодно. Можно я возьму ещё?». В вену на шее возвращаются клыки. Острые, холодные. Бора вздрагивает и выгибается вверх, ища больше прикосновений, трения, но Шиён издевательски пачкает горячей кровью по обнажённой груди. После её поцелуев остаются фиолетовые и красные пятна. Холодные ладони пускают волны мурашек, когда скользят по бёдрам, царапая пояс бежевых брюк. Бора просится – скрепляет за её затылком руки, беззастенчиво, распаляюще стонет, зная, насколько это сводит Шиён с ума. Шиён сдавленно рычит. Мягко, по-волчьи. Её касания становятся хаотичными и безумными: трогает плечи, кисти рук, переплетая пальцы; трогает волосы, согнутые худые коленки, живот, линию пресса, за секунду она пытается накрыть Бору руками и выказать в этом всё, что к ней чувствует. Касаний недостаточно. Шиён зарывается носом в карамельные пряди, на ухо, намеренно, чтобы распалить до огня ада, шепчет, хрипит, бормочет, как в бреду, признания, какая Бора прекрасная под ней, извиваясь, требуя большего, и бессчётно спускает с выкрашенных кровью губ        я люблю тебя я люблю тебя ялюблютебя.        В такт её слов у Боры так же безумно быстро грохочет живое сердце, и шиёново мёртвое, застывшее между двумя ударами, всей своей мёртвой вечностью принадлежит Боре.