август посреди октября

Бора отвыкает от прежде привычных пьянок по выходным в забитых шумных барах. Ей становится по-своему чуждо, но знакомо, но всё равно чуждо и неприятно. Горький алкоголь обжигает горло. Под боком болтает чуть подвыпившая Юхён, с которой они в последнее время общаются редко, мало, только в университете и через смс. Из-за того, что Бора каждую секунду предпочитает отдать Шиён. – Эм, ну и… – Юхён неловко заговаривает, волнительно кусает губу, согнувшись на высоком барном стуле. – Как у тебя… с ней? Бора задумывается на миг, глотает персиковое соджу, нечаянно вспоминая вкус мятных холодных губ. – Хорошо, – выдыхает она, – с ней очень хорошо. Юхён щурится: – И поэтому ты предложила встретится в баре и сейчас пьёшь? – Ко всему, с ней сложно, – фыркнув, добавляет Бора. – Шиён непростой… – она запинается, – человек. Задумчиво промычав, Юхён откидывается на спинку стула, прикрывает горячие веки чуть прохладной ладонью. Для своей нормы она выпила слишком много. – Мне грустно, что я с ней так нормально и не поговорила. – Шиён не любит общаться с незнакомцами. И выходить из дома. Юхён смеётся: – Ты начала встречаться с настоящей интроверткой, когда сама и часу спокойно усидеть не можешь? Бора вновь фыркает, делает глоток, проводит по губам пальцами, прикрывает глаза, беззвучно стонет – алкоголь претит. Отголоски прошлой жизни. Когда Бора отчаянно заполняла пустоту крепким виски или чем-то похожим, лишь бы отделаться от мыслей об одиночестве. Эту пустоту полностью заполнила Шиён. И Бора, сидя на неудобном высоком стуле, под светом тусклых ламп, погружённая в сонливую полутьму и туманное опьянение, хочет одного – по-детски капризно напроситься к Шиён на ручки. Несколько минут Юхён неразборчиво лепечет что-то про недавний книжный магазин, где Минджи ей купила любимую трилогию, на что Бора мягко усмехается и гладит напившуюся подругу по волосам. Юхён продолжает обо всём болтать, про новую квартиру, про совместную с Минджи собаку, про сложную подработку, про то, как за Бору рада, и пусть Шиён кажется ей странной и пугающей, раз Бора её любит – значит всё правильно. Бора не признавалась ей, что Шиён всё же любит. Но наверное – это очевидно. Потому с произнесённого вслух её имени непреднамеренно ласково улыбается, тепло, летне, любовно. Когда Юхён почти засыпает за барной стойкой, Бора заказывает ей такси и, приобняв за плечи, вытаскивает на себе на улицу – спотыкаясь о ровный пол и норовя рухнуть от подкашивающихся ног, – помогает залезть в машину и берёт обещание написать, как будет дома. Как только такси скрывается в тьме ночи – Бора находит в кармане пальто сигареты, а в кармане брюк телефон. Затягивается, одеревеневшими от холода, ватными от алкоголя пальцами набирает номер, прикладывая к уху. В динамике тотчас раздаётся приятный и хрипловатый голос: – Хэй. Что случилось? – Можешь меня забрать? – у Боры слова говорятся очень жалостливо и с мольбой. Она чувствует себя так, будто взаправду готова рассыпаться на атомы, если Шиён не окажется сейчас рядом со своими ласковыми холодными бережными руками. – У тебя проблемы? – испуганно спрашивает она. Бора качает головой, шмыгает носом: – Нет. Просто… Просто можешь забрать меня домой? – Конечно. Заберу. Скинь геолокацию. И я слышу, что пьяна, поэтому… сиди на месте и жди меня, ладно? Бора неразборчиво лепечет «ага», приваливаясь горячей щекой к прохладным перилам, и, когда Шиён сбрасывает звонок, Бора ещё несколько секунд пялится в пустоту, стараясь не уснуть прямо на бетонной лестнице позади бара. Она непослушными руками отправляет Шиён геолокацию, кутается в ворот свитера – потихоньку наступает весна, но ночами в городе по-прежнему холодно. Бора любит только холод, исходящий от Шиён. И спустя двадцать минут она его чувствует на плечах, близко, по-нужному рядом. – Ты уснула? – полушёпотом, родным и мягким. Бора лениво поднимает голову. Шиён присела около неё на корточки, внимательно, обеспокоенно заглядывая в глаза. Из одежды на ней одно безразмерное худи, и Бора хочет её отругать, но сил хватает на только на то, чтобы завалиться вперёд, почти падая, утыкаясь носом куда-то в шею, где безвкусно, пахнет ушедшей колкой зимой. Шиён тихонько охает, скоро сгребая податливую Бору в свои длинные руки. – Встать сможешь? – на ухо интересуется Шиён, едва держась на подрагивающих, неудобно согнутых ногах. Бора что-то бурчит в сгиб шеи. – Я тебя не донесу, хэй. Теперь Бора бурчит возмущённо. – Я пьяная и хочу к тебе на ручки, – на хриплом выдохе говорит Бора, наваливаясь на Шиён сильнее, соскальзывая с бетонных ступеней вниз. Её руки на спине сжимают ткань пальто. Шиён прижимает ближе, будто не может совладать с чувствами, будто хочет прижать Бору так – что ощутить её получится всем телом. От этого становится тяжело дышать. Но Бора позволяет обнимать себя до удушливого крепко, хватается за шиёновы предплечья, выискивая её в ночной полутьме. Шиён её не поднимет – потому что у неё едва осталось сил, чтобы поднимать собственное тело. Она вся слишком хрупкая, тонкая, прозрачная, запястья её рук словно можно с лёгкостью сломать, как старый поношенный фарфор, и наваливаясь на неё – где-то глубоко в сознании Бора испытывает страх. Страх Шиён сломать. Страх её потерять. Страх – что она растворится во тьме, как остаток заката. Отчего-то страх рядом с ней никогда не угасает, лишь заменяется другим. – Давай, вставай, – тихонько просит Шиён, немного отстранившись. Бора протестующе скрепляет за шеей руки. – Ну, Бора, давай. Я отвезу тебя домой. Ты же хочешь домой? – Мгм. Только с тобой. – Да, да. Со мной. Пойдём? – Ещё минутку, – Бора трётся горячей щекой об холодные острые скулы, и ей слишком спокойно, хорошо, когда обнимает Шиён, чтобы разлеплять веки и куда-то идти. Могут они вот так застыть в пространстве и никогда друг от друга не отлучаться? Тогда Бора не будет вынуждена видеть при свете квартирных ярких ламп как бледнеет день ото дня Шиён, какой выглядит болезненной, будто ещё месяц – и от неё останется одна звёздная пыль. В ночной темноте Бора просто чувствует её приятный холод рядом и обнимает как самое драгоценное на планете, готовая в любой момент уснуть, думая о том, что каждое следующее утро своей жизни будет видеть её на другой стороне кровати. – Бора, – её тон сменяется на что-то серьёзное, – пойдём. Ты замерзнешь. И ты уже засыпаешь – а спать на лестнице не самый разумный поступок в твоей жизни. – Ты слишком много говоришь, бе. Шиён усмехается. – Вредная ты, Ким Бора, особенно пьяной. Пойдём домой. Там я тебя подольше пообнимаю. На таких условиях Бора согласна.        \        В квартиру они заваливаются (не заходят, не перешагивают, а именно заваливаются как комком скрученного снега) путаясь в ногах, неуклюже задевая плечом косяк двери. Бора безвольно висит на Шиён, цепляясь непослушными руками за её ледяную мягкую шею, и Шиён приходится вести их обеих через порог, следить за тем, чтобы пьяная девушка в её руках не свалилась замертво на пол. Шиён удерживает Бору над поверхностью зимнего, до судорог холодно проруба: когда казалось, что это только Бора не дозволяет Шиён опуститься на дно. Пока Шиён вслепую закрывает дверь одной рукой, второй придерживая Бору за тонкую талию, по ней скользит хмельной, настойчивый, затуманенный взгляд, от которого Шиён мелко вздрагивает, стараясь спрятать лицо в полутьме прихожей. Бора это видит. Бора читает её слишком хорошо: её волнение, смущение, тревоги, сомнения и даже пьяной безошибочно видит, как сильно Шиён хочет прямо сейчас сбежать из квартиры, сначала плотно закутав Бору в толстое одеяло. Потому что в этой самой полутьме выключенного света глаза Шиён блестят алым, а её болезненная октябрьская белизна светлее растаявшего неделю назад снега. Шиён приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, и Бора видит острые клыки. – Ты разденешься или тебе помочь? Вместо её голоса в ушах стоит шум и океан, Бора мотает головой, не понимая на что вообще отвечает, и единственная глубоко въевшаяся мысль – как долго Шиён осталось? Она похожа на туман. Проведи ладонью по её прозрачному образу перед глазами – и ничего не останется. Бора ощущает себя так, будто готова прямо сейчас стыдливо разрыдаться, от алкоголя в крови контролировать чувства труднее, и, чтобы сделать хоть что-то, – она до боли кусает нижнюю губу, не заботясь о выступившей крови. Очень глупо и неосторожно. И всё, что делает Шиён – как-то судорожно, неестественно, как запачканная медом старая шарнирная кукла, вздрагивает, стискивает челюсть, ломано, натянуто усмехается и льнёт поближе. Бережными движениями бледных пальцев расстёгивает пуговицы и разматывает шарф. Бора на неё не смотрит, опустив вниз взгляд, она не дышит, она хочет перестать существовать, избавиться от проблем и страха за Шиён, но не из-за Шиён. – Всё нормально, – шёпотом заверяет она. У Боры вырывается истеричный смешок куда-то в ворот тонкого свитера. Она слизывает кровь с нижней губы. Мельком поднимает взгляд – плотно сжатые губы, сощуренные глаза, острые скулы, вытянувшееся лицо опасного хищника. Шиён аккуратно вешает шарф с пальто в шкаф. Предлагает Боре свои ладони – чтобы она схватилась и не упала. И когда Бора безбоязненно, по-прежнему до глупого доверчиво кладёт руки поверх шиёновых, то Шиён перекладывает их на плечи, прося держаться. После наклоняется, чтобы расшнуровать кеды. Бора почти скулит: – Я могла сама. – Ты бы точно упала. Голос Шиён очень ровный и тихий. От него сосёт под ложечкой. Свербит волнение в животе. Ощущение, что скоро вырвет прямо на заляпанный грязью пол в прихожей. Бора вцепляется в плечи Шиён так, что оставляет отметины на коже – что скоро, за секунду, проходят и уже появляются новые. – Спать? – предлагает Шиён, оставшись сидеть внизу, на безопасном расстоянии от запаха. Она неспешно стягивает с Боры обувь, готовая в любой момент её поймать. И поднимает на неё вспыхнувший красным взгляд по-прежнему нежных, влюблённых глаз. Зажмурившись, Бора медленно кивает, сжимая ладони на шиёновых плечах сильнее. Шиён впопыхах скидывает высокие чёрные ботинки, оставаясь босой, её худи вымокло моросящим весенним дождём, под который они попали, топчась у самого дома, и она его не снимает, она за руку ведёт Бору за собой в сторону кровати, чувствуя жар её дрожащего тела и видя её не сошедшие по мягким щекам слёзы. Шиён многое хочет Боре сказать – Бора многое хочет от Шиён услышать. Но слова не складываются, Шиён глупо мнётся, Шиён неловко подталкивает Бору в сторону кровати, надеясь, что по утру всё станет как прежде. Не нормально, очень странно, натянуто, как в грозовую ночь, когда в тебя вот-вот ударит молния или звук грома прорвёт уши, но терпимо, и чтобы многозначный, наполненный болью борин взгляд не дырявил и без того продырявленную душу. Шиён ненароком соскальзывает своим зашуганным взглядом на укушенную, распухшую губу. Бора будто делает это намерено. Который раз. Капли крови на её языке. Привкус железа у Шиён во рту; мнимый и ненастоящий. Мешающиеся во рту клыки. Шиён прикрывает глаза – но не спасает, Бора всё равно видела красный, всё равно поняла, что она голодна. – Я принесу одежду, чтобы переодеться, – хрипло, как ветер тихо. – Ты пока ложись, ладно? Очень ожидаемо, что Бора не станет слушаться. Она хватает Шиён за ворот влажного худи, между ватных пальцев сжимает ткань и, чудом изловчившись, тянет с внезапной, из ниоткуда взявшейся силой на себя, опрокидывая растерявшуюся Шиён на кровать. Шиён сдавленно ругается и протестует, но не успевает вырваться – её валят спиной на постель, нависая сверху. Это что-то новое. Подобное они еще не проходили. У Шиён карикатурно раскрываются в испуге глаза. Лицо Боры в недозволенной близости. Приглушённый запах крови с её губ вынуждает, чтобы сдержаться, неосознанно сжать чужие предплечья в полупопытке оттолкнуть. Бора не поддаётся. Так же, как и не сокращает расстояние: она лишь замирает, неудобно держась на выпрямленных руках, и её растрёпанные, пропахшие алкоголем волосы спадают вниз. Смотрит глаза в глаза, упрямо, с какой-то безмолвной мольбой, от которой сердце Шиён – мёртвое и тихое – заходится в зверином вое. Тьма спальни укрывает почти все эмоции Боры – но Шиён видит влажный блеск в карих глаз и безотчётно тянется руками вверх. Щеки Боры румяные; губы влажные и распухшие; Шиён касаниями к её лицу отчаянно старается стереть с неё всю эту боль. И прикладывает все усилия, чтобы не податься вперёд, поймать губами её губы, пробуя языком её манящую горячую кровь. – Хэй. Что такое? От касания ко лбу Бора порывисто втягивает воздух, щурится, и Шиён видит, как в уголках её глаз скапливается соль. Бережными и с тем боязливыми касаниями Шиён заправляет растрепанные пряди чужих волос за уши, чтобы получше рассмотреть нависшее над лицо, стараясь не развалиться на мелкие осколки – Бора выглядит недопустимо печальной, почти скорбной. Шиён знает, что виновата. Шиён знает, почему с глаз её девушки вот-вот польются несдержанные слёзы. Но Бора не плачет, Бора говорит, захлёбываясь мольбой: – Ты можешь укусить меня? Шиён моментально подрывается на кровати и хватает Бору за плечи, отцепляя от себя. – Нет. Её лицо искажается ужасом, неприязнью, а Бора, сидящая на её коленях, может лишь вглядываться в эти эмоции, совершенно не понимая, что делать. Упрямо Шиён повторяет ещё раз: – Нет, я не могу. Клыки по-прежнему виднеются из-под губ. И от такой реакции Бора всё-таки всхлипывает. Тихонько, слабо; стыдливо утыкаясь пылающим лицом в чуть прохладные ладони (потому что ими Бора дотронулась до зимы Шиён), начиная дрожать. – Почему ты так упорно хочешь того, чтобы я тебя… укусила? Шиён суетливо стискивает руками руки Боры, чтобы открыть её лицо и просто убедиться, что карие ласковые глаза – такие же ласковые, как и прежде, а не смотрят с горестным, болезненным разочарованием. У Боры глаза не ласковые, а очень расстроенные. Шиён виновато отводит взгляд, потому что её слёзы неправильны, потому что её слёзы никогда не должны были показаться на лице. Её слёзы разрывают всё то же мертвой сердце. Шиён отчаянно жмётся поцелуем в костяшки бориных рук, сжимая её пальцы. Бора за этим наблюдает, не спешит слезать с чужих ледяных коленей, так же, как не спешит что-либо сказать. Шиён вся очень несчастная и зашуганная, она прижимается в последней надежде губами к её рукам, удерживает возле, просит никуда не уходить. Бора очень хочет остаться с ней навсегда. Но Шиён… Возможно, скоро – умрёт во второй раз за свою недолгую не-жизнь. – Бора?.. – своим несмелым голосом Шиён нарушает затянувшееся молчание и поднимает голову робко, привычно ей зашуганно по-волчьи, натыкаясь на сомкнутые в попытке сдержать слёзы борины губы и полупустые от эмоций её карие, потонувшие во тьме глаза. Она смотрит внимательно и о чём-то думает. Когда Шиён это замечает – проходит меньше секунды, прежде чем Бора принимает решение. Бора плюёт на то, что Шиён некомфортно, неприятно, страшно, что ей ненавистна собственная сущность и просто подаётся вперёд, накрывая выпачканными в крови губами бледные губы Шиён. Тут же становится напористой, не даёт перепугавшейся Шиён ни шанса отстраниться. Шиён глухо вскрикивает: почти всхлип, детский и хриплый. Она на вкус, как мята и октябрь. Бору бьёт мурашками, снова слезами, и вцепившиеся до синяков шиёновы длинные пальцы в плечи ни капли не отрезвляют. – Прекрати… – шепчет Шиён сквозь крепко сжатые зубы. Она не отвечает на поцелуй. Но и поцелуем назвать это нельзя. Бора настойчиво лезет языком в чужой рот, пачкает собственной кровью, выжидает, когда Шиён не сможет сдержаться. Шиён сдерживается. Издевается, раздражает, вызывает негромкий, возмущённый пьяный рык. У Боры кружится голова, в темноте зажмуренных век мерцают искры. Ей кошмарно, ей плохо, ей слёзно и душно. И она льнёт к Шиён, очень трепетно, очень неправильно упорно, будто вся жизнь, свет, всё сосредоточенно в ней – и если Бора прекратит терзать её губы, то тут же пропадёт, перестанет существовать. Поэтому она с силой сжимает её лицо. Вдавливает короткие ногти в бледную холодную кожу, прижимает к себе, плотно, лишаясь дыхания. Но Шиён повторно шепчет сдавленное «Прекрати». Бора не прекращает. Шиён просит снова, по неосторожности приоткрыв рот в мольбе, – и осознаёт ошибку слишком поздно. Её острые клыки ранят проворно забравшийся в рот горячий язык. Кровь остаётся на зубах. От Шиён раздаётся нечеловеческий полуфырк, от которого Бора наконец-то открывает глаза и чуть ослабляет хватку, чего достаточно, чтобы Шиён оттолкнула от себя второй раз за ночь, но на этот раз – её зрачки горят звериным алым, блестят слишком ярким во тьме. У Боры предательски трепещет сердце, пропуская удар. Она неотрывно наблюдает за Шиён, дрожащей то ли в злости, то ли в попытке выдержать вкус крови на клыках. Попытка проваливается: Шиён закрывает рот, тем самым ощутив металлический привкус, и болезненно прикрывает веки, будто прямо сейчас испытывает необъяснимые муки. И после её затуманенный взгляд падает на шею. Бора вздрагивает, но не боится. Она хочет. Хочет, чтобы Шиён укусила. Но провокациями ничего добиться не получилось – Шиён лишь облизывает без толку свои губы, клыки, смотрит на шею, горит красным цветом глаз, ведёт себя затаившимся на время зверем. И говорит, спрашивает одно-единственно, бесцветным и по-зимнему низким тембром: – Зачем? Бора сжимается на её коленях и прикладывает ко рту ладонь. – Я не могу смотреть, как ты умираешь, – вторит она, чувствуя собственную бесполезность, всепоглощающую безысходность. Шиён молча кивает. Ещё раз облизывает губы. Беззвучно стонет. Слишком сладко. Маняще. Вкусно. – Ложись спать. Хорошо? Давай? Тебе, наверное, плохо после выпитого. – Плохо. Но не от выпитого. Замечание Шиён игнорирует. Бора становится полностью безвольной и обмякшей. Она дозволяет себя беспрепятственно уложить на кровать, сняв с коленей, усадив на постель, сняв тонкий свитер и уличные джинсы. Изредка она цепляется непослушными руками за ледяную шиёнову шею. Не притягивает, но держит около и спустя секунду отпускает руки, обиженно запыхтев, пока Шиён, натягивая на лицо вымученную, тошнотворную, двуличную улыбку – чтобы сделать вид, что всё хорошо, – осторожно одевает Бору в футболку и короткие домашние шорты. Бора переворачивается на бок, спиной к Шиён, по нос кутается в одеяло и выглядит очень милой. Обиженной, расстроенной, но милой. Шиён тянется, сухо целует в лопатку и шустро отскакивает, будто подумав, что ей не разрешено Боры вообще касаться. Шиён не ложится рядом. Бора этого не просит. Касается распухшей нижней губы. Ощущает спиной пронзительный шиёнов взгляд и будто её тяжелое, затаённое дыхание. – Спокойной ночи, – хрипло шепчет Шиён в пустоту, после чего встаёт с кровати, уходя на кухню.        Утром Бора собирает свои вещи и уходит из квартиры Шиён, мучаясь похмельем, не сказав на прощание ни одного слова.               \        Несколько дней спустя взаимного безмолвия невозмутимая Шиён в бессменной чёрной маске и в чёрных одеждах появляется на пороге танцевальной студии поздно вечером, когда Бора заканчивает репетицию вместе с Гахён и несколькими девушками с потока. Шиён застывает в дверях, Бора бросает на неё через плечо ничего не выражающий взгляд, терпя болезненный укол под рёбра, рискующий стать вспышкой гнева, чего-то свойственного Боре вспыльчивого и неразумного. Как поцелуй у стены бара. Как просьба себя укусить и испить наконец крови. – Увидимся завтра? – нерешительным тоном бормочет Гахён, закидывая на плечо увесистую сумку. Бора отвечает ей кивком. Гахён его копирует, оглядывается на Шиён и ничего не спрашивает, заранее зная: ни на один вопрос не найдётся ответ. Когда Гахён с остальными выскальзывает из студии, Бора остаётся наедине с шиёновым молчанием и её прожигающими насквозь глазами, по-прежнему горящими алым. Бора неспешно складывает в шопер одежду и белые провода, не заговаривает первой, крутит по тысячному кругу неразрешенные внутренние проблемы: казалось, вдали от Шиён получится разобраться в себе и что-то решить, но взаправду Бора только скучала и тосковала, никак не придя к чему-то осмысленному. Она не может запросто отказаться от Шиён. Чувства к ней безжалостные и не уходящие, такие, что забыть о них, загружая себя работой, никак не получится. – Пойдём домой? От звука её голоса Бора вздрагивает. – Я и собиралась пойти домой. Шиён качает головой, как намокший под дождём волчонок, будто сбрасывая капли воды. – Ко мне, – говорит она и укрывается в вороте худи. Бора такая, что чего-то ожидать от неё невозможно: сначала она тихая и молчаливая, в следующую секунду вспыхнувшее жалящее пламя или наоборот спасительно тёплое лето. Поэтому Шиён выговаривает слова осторожно. – Пойдём ко мне домой? Мне не нравится, что твой дом стал моим тоже, – думает Бора, – мне не нравится, что при слове «дом», я всегда думаю о тебе. Бора разворачивается, чтобы на неё посмотреть. И в горле комком застревает рвущееся чувственное «Да». Она скользит взглядом по осунувшейся фигуре, замечает бледную, уже посеревшую кожу, тонкие, полупрозрачные черты лица. С их расставания она в разы поплохела, и её космическая звёздная закатная тьма едва ощущается. Бора почти её не узнает. Бора почти теряет её под яркими студийными лампами. Глубоко, порывисто вздохнув, она чеканит: – Нет. Шиён отзывается незамедлительно, будто заранее приготовившись к отказу: – Пожалуйста. Бора вздрагивает снова, на этот раз так видимо, так показушно-нарочито, надеясь, что Шиён заметит и сделает что-то помимо невнятного странного поведения, но взамен Шиён буравит ожидающим взглядом, засунув руки в карманы безразмерного худи. Бора понимает, что она впервые пришла в университет так – повседневно, по-студенчески, без косметики, без накрашенных чёрным глаз, без уложенных кропотливо ночных волос, без – наверное – красной помады на губах. Пол-лица скрывает маска. Бора всё равно знает, что клыки опасливо виднеются во рту. – Нет, – с этим Бора намеревается пройти мимо, направляясь к остановке. Шиён ловит за локоть, останавливает, поворачивает к себе, её хрупкие длинные пальцы слабо смыкаются вокруг руки, и Бору пробирает этим ненавистным ликованием от шиёнова присутствия и её касаний. Тело привыкло, что она рядом. Тело молит, чтобы она была ближе. – Шиён, я же сказала – нет. Мне даже сейчас видеть тебя невыносимо. Ты… – Бора отводит взгляд, струсив глядеть на неё прямо и вблизи. – Просто пойдём домой, – продолжает настаивать она и обрывает не начавшиеся возмущение одним резким, внезапным до оглушающего звона в ушах: – Тебе не придётся видеть, как я умираю. Пойдём? Пожалуйста? Отказать Шиён в четвёртый раз Бора не может.        \        Молчание Шиён царапает кожу, как колкий мороз, с ним, рука об руку, она заводит Бору в нежданно тёплую квартиру, где запах горячего терпкого кофе и едва уловимый запах знакомых духов, и вся очень странная и нечитаемая. Бора за месяцы привыкла к странностям, потому податливо проходит вглубь квартиры, на ходу снимая кардиган и оставляя у двери шопер. Вопросы она начинает задавать, когда останавливается между кроватью и диваном в этой маленькой, но ставшей уютной квартирке: – Объяснишь, что происходит? – Выпьем? – она её будто вовсе не слышит. Боре впору разозлиться. Но Бора слишком устала, её вымотала одна эмоция – осенняя запоздалая тоска, – и переходить к другой утомительно. – Ты же не пьешь, – фыркает Бора, наблюдая, как Шиён отходит на кухню. – Выпьешь ты, – возвращаясь, продолжает Шиён. В её руках бутылка красного вина. Глаза горят, кроме алого, какой-то новой почти невидимой решимостью, которая волнует сердце и разум. – Ну а я… Ей не требуется заканчивать предложение, чтобы Бора всё поняла. Бора всегда её понимает. И дар, и проклятие. Хватает взглянуть на смущённую Шиён, усердно прячущую настоящие эмоции, но её натренированная безмятежная улыбка никак не прорезается на скрытых под маской губах, и на поверхность всплывает та самая неуверенность, смешанная с жаждой, которую Бора безошибочно понимает. От понимания подкашиваются ноги и в животе скручивается узел. Шиён тушит свет, относит бутылку к дивану – на низком столике заранее стоит один вымытый бокал, – включает телевизор на низкую громкость и садится на диван сама, пока Бора в нескольких шагах растерянно моргает, стараясь осознать происходящее. – Ты идёшь? – не оборачиваясь, спрашивает Шиён, с лёгкостью справившись с деревянной пробкой. По квартире разносится слабый запах вина. Как в тумане Бора шагает к Шиён, садится на другую сторону дивана, неосознанно, зачем-то держась на расстоянии, и на этом расстоянии – кажущимся океаном – чует родной, до боли любимый запах дорогих итальянских духов и зимней чистоты. Шиён протягивает наполненный красным бокал. – Спасибо, – беззвучно произносит Бора, стараясь не коснуться её руки. Почему Бора так себя ведёт? Почему держится подальше, почему страшится ощутить её нужный холод, почему начинает дрожать от обыденного для Шиён странного поведения, почему замирает в щекочущем ожидании? И почему она не находит в себе сил задать хоть один терзающий вопрос. – Выпей, пожалуйста, – просит Шиён прямо смотря в глаза. От её пристального взгляда острых чёрных глаз не скрыться. Их лица освещает только свет от экрана телевизора. Шиён выглядит немножко небрежной, неряшливой, растрёпанной, сонной и вымотанной и всё равно космически красивой. Слово красота рядом с ней уже вовсе теряет свой вес – оно недостаточно описывает насколько она, она. Бора всматривается в черты её лица и знает, как скучала, знает, что это ненормально, как быстро и крепко к ней привязалась. Что готова с Шиён на всё – лишь бы видеть её улыбку и её детское, искристое счастье. Бора встряхивает бокал, вино глухо булькает, ударяясь об стекло. – Почему ты так упорно пытаешься меня напоить? – Алкоголь притупляет боль, – внезапно честно отвечает Шиён, и Бора давится воздухом. – То есть… – сдавленно полушепчет Бора. – Сейчас ты хочешь… Вместо ответа Шиён меньше, чем за секунду, придвигается ближе, до несчастных сантиметров вплотную, пригнувшись на уровень плеча, зачарованно, будто загипнотизированная вглядываясь в открытую майкой тонкую золотистую шею. Её лживое спокойствие надтрескивается, являя неподдельное нетерпение. Бора забывает дышать и в спешке одним глотком выпивает вино, подавившись, закашлявшись. Шиён ловко стягивает с лица чёрную маску; на губах игривая улыбка. Дрожащая. Прямо, как дрожит Бора. – Ну? – борин голос едва охрипший. От волнения. От ожидания. Шиён, пусть ей не терпится, медлит: подтягивает повыше, носом касается косточки ключиц на плечах – Бора клянётся, что ещё секунда, и она захнычет, – ведёт дорожку неосязаемыми касаниями по открытым плечам, родинкам, целуя, сухо, прохладно. Боре взаправду хочется узнать, почему Шиён передумала. Но заговорить – она не решится. Зато разговоров не чурается Шиён. – Ты не боишься, что я не смогу себя вовремя остановить? – её шёпот очень тих, едва не беззвучен, ложится бездыханно на покрытую мурашками кожу в районе сгиба шеи. Бора чуть качает в отрицании головой из стороны в сторону. Зажмуривается, откидывает голову назад, обнажает острую линию челюсти, подставляет шею, бьющуюся громко и сумасшедше кровь в вене на. Она не боится. Единственный оставшийся страх – жить без Шиён; остальное исчезло. Бора всецело ей доверяет. Шиён считает, что доверия этого не заслуживает. – Правда можно? – она уже касается ледяными губами шеи. – Спроси по-другому, – судорожно шепчет Бора. Короткими ногтями царапает скользкую обивку дивана, лишь бы не выдать себя через горячее, тяжелое дыхание. Без разрешения Шиён ничего не делает. Хмурится, оставляя сухой поцелуй под ухом. Бору бьёт волна мурашек. Она хочет услышать то, что слышала раньше каждую ночь во снах. Услышать бархатный низкий голос, ласкающий, нужный, сладкий и приятный, что мелодией ложится по коже, плавится поцелуями, смехом, от которого уже плавится тело – и горит, горит, горит, обветриваясь прохладой зимы. Шиён поднимает ладонь – кончики пальцев пускают новую волную мурашек, вынуждая вздрогнуть – и медленным жестом убирает волосы Боры на другую сторону, посматривая на оголённую шею смертельно изголодавшейся волчицей. Бора не видит, но явственно чувствует. Шиён спрашивает, ласково мазнув носом где-то около ярёмной вены, приоткрывая дрожащую челюсть: – Можно мне тебя укусить? Бора хнычет что-то отдалённо напоминающее: «Да, пожалуйста, просто сделай это». Нежный поцелуй на шее. Влажное, холодное и за миг – острое. Язык сменяется клыками. Сначала несильно, надавливая, и когда Бора, ощущая стыд от кошмарного возбуждения, в кровь истерзала свои губы, запрокинув голову к потолку и не находя смелости открыть веки, в её кожу впиваются шиёновы клыки. От внезапной боли Бора задушено вскрикивает, не двигаясь с места. Рука Шиён ложится на затылок, чтобы прижать ближе к себе. Она негромко полустонет, прижимаясь к Боре, будто насмерть замерзла и перед ней – солнце. Приходящая боль совершенно не такая, как тогда, на Хэллоуин. Боль, когда Шиён голодно вцепляется острыми клыками в шею, сдавливая ладонью затылок, путаясь в распущенных волосах, приятна. Приятна до сорвавшегося глухого мягкого стона. Боре срочно требуется за что-то схватиться, что нащупать, удержаться в сознании, и она нашаривает около бедра шиёнову вторую руку, крепко сдавливая. Несколько секунд – и Шиён резко отстраняется. Прикладывает горячие, выпачканные в чужой густой крови губы к двум точкам-узорам на шее, благодарно целуя. Между касаниями она хрипит на ухо: – Всё нормально? – её голос неровный, прерывистый. – Ммм. Бора утыкается лицом в тёмную макушку, не справившись с головокружением. Под веками мерцали серебряные вспышки, место укуса безбожно ныло, собственная кровь жгла кожу, холодные пальцы Шиён делали только хуже – сердце в груди норовило заглохнуть, прежде проломив изнутри рёбра. – Бора? Бора? – начав нервничать, Шиён неуклюже выпрямилась, появляясь перед затуманенным взглядом с покрытыми красным цветом губами. Совсем не похоже на её помаду. Боре больше нравится, как сейчас. Кровь на губах Шиён смотрится безбожно хорошо. – Всё нормально, – Бора кратко усмехается. У Шиён мерцают волнением глаза. На её лице так много эмоций, она настолько живая, трепещущая, суетливая и облизывается часто-часто, этого же и стыдясь. Бора притягивает Шиён к себе за ворот чёрного худи, едва не цепляя губами её губы, но замирая в миллиметре от поцелуя, услаждаясь её смущением и паникой. – Ты разве наелась? Шиён не сразу находится с ответом. – …Нет. И снова облизывает уже не настолько красные губы. Кажется, что она хочет возразить, повторно выпросить разрешения, начав медлить, подолгу примеряясь, никак не решившись второй раз прильнуть, вернуть клыки в открытую кровоточащую рану. Но – Шиён впервые, за всю вампирскую жизнь ощутила вкус крови на языке не из медицинских пакетов, вмиг став к нему зависимой. Бора это замечает по мельтешащему взгляду, что ненароком, против воли, соскальзывает вниз, а язык в сотый раз проходит по губам, клыкам, собирая остатки крови. Бора смещает ладонь на затылок, прикрывая рукою тонкие линии татуировки, и направляет голову Шиён к своей шее, тем самым давая вечное разрешение.        Можешь пить мою кровь, пока не насытишься.