Спасение златошёрстным Псом

      В палате стояла тишина, которая с каждой секундой становилась всё напряженнее, как и желваки, выступившие на лице Дракена вместе с хмуростью, которая с каждой минутой только усиливалась.       Такемичи уже минут десять как закончил свой рассказ, но пока не сильно нервничал, попивая ромашковый чай, принесённый излишне сильно заботившейся о его здоровье медсестрой. Когда Дракен спустя минуты три после конца исповеди Ханагаки открыл рот, собираясь что-то сказать, она зашла с подносом еды и провозгласила, что пришло время обеда. Такемичи покорно под её счастливым взглядом за считанные минуты всё съел. Этот бой он проиграл давно: когда в самый первый раз отказался от еды и потом оторопело пытался успокоить бесконечный поток слёз и желал куда-то деться от запаха засушенных колокольчиков.       Эта женщина явно имела к нему привязанность, но Ханагаки, как бы не старался, не мог понять почему. Её не было среди его контактов (до смешного большого количества контактов), а в то, что человек может так быстро и так сильно привязаться к кому-то чужому он верил слабо (двоих таких идиотов на один квадратный метр мир и рассудок Наото бы не перенёс). Возможно, она была его подписчиком и наблюдала за его жизнью, а теперь должна видеть, как с каждым днём она всё сильнее погружается в самую преисподнюю.       При этом не говоря, что она его подписчица, потому что сказать парню, потерявшему семью и парня что-то типа "хэй, я долгие годы наблюдала за твоей счастливой жизнью в интернете, а теперь смотрю в реальном времени как всё летит в очко" было бы крайне крипово.       Приняв для себя такое объяснения, Такемичи продолжил пить чай.       Ромашковый, кстати, ему совершенно не нравился, но по какой-то причине он продолжал его пить.       У Дракена, наблюдающего за этим и, кажется, знающего об этой его особенности, дёрнулся глаз.       – То есть ты, – тишину расколол голос больше похожий на рёв байка и карканье вороны. Очень сердитой, возможно облитой водой, вороны. – Чуть – или не чуть – не помер, переместился в прошлое, решил спасти Тачибану, по пути привязался к кучке малолетних кретинов с манией величия и жаждой насилия, влюбился в идиота, которого я зову, – в середине слова его голос вздрагивает, но Кен не позволяет себе на долго остановится. – Лучшим другом, узнал о его брате – то есть не его брате, брате его сестры, тьфу, что за хуйня, Мичи – который изначально должен был быть мирным трупом, но теперь с какого-то хера помешанный убийца, – тишина снова воцарилась в палате, но на этот раз ненадолго. – Я тебя правильно, блядь, понял?       Такемичи кивнул, восхитившись способности Дракена схватывать всё на лету и аккуратно выводить тезис, и отхлебнул ещё отвратительного чая.       Глаз Рюгуджи дёрнулся ещё раз.       Мужчина закрывает глаза, складывает руки себе на колени, лишь немного впиваясь в них пальцами, и начинает глубоко и размерено дышать.       Понаблюдав за этим, Ханагаки понял, что есть темп и счёт.       – Помогает? – с искренним интересом спрашивает больной, но, кажется, его голос не передал и десятой части этой эмоции.       Глаз, даже будучи закрытым, всё равно дёргается.       – Нихрена, – но возобновляет дыхательную гимнастику.       По истечению ещё нескольких минут чёрные глаза снова открываются.       Жажды что-нибудь разъебать в них меньше не стало, но появилась тончайшая плёнка самоконтроля.       – И что, – с грубой, серьёзной и слегка угрожающей интонацией, за которой скрываются совершенно не слегка истеричные нотки. – Ты мне прикажешь с этим делать?       Такемичи молчит, смотря на оставшийся в чашке чай.       У него есть ответ.       Но это было бы слишком эгоистично.       Мужчина поджимает губу.       Он и так своим срывом вывалил на Дракена больше, чем когда-либо должен был. Рюгуджи этого не заслуживает. Никто, блядь, этого не заслуживает.       Поэтому Такемичи давит улыбку, не отрывая глаз от чашки отвратительного чая и чуть сильнее впивается пальцами в стеклянную ручку:       – Ничего. Иди домой, Дракен, я обо всём позабочусь.       Это миссия Такемичи (это его крест).       Только Такемичи.       Это будущее показало ему, что ему не стоит впутывать сюда других.       Ханагаки не гений, но и не идиот конченный.       Ему и одного раза хватит.       Он больше не подвергнет никого...       Мыслительный процесс обрывается после резкого удара далеко не маленькой ладонью по растрёпанному затылку.       – Ай!       – Охуел? – голос Дракена – холодный гранит на могилке Такемичи. – Ты уже наворотил дел. Нет уж, Мичи, теперь ты от меня не отвяжешься, – потом куда тише, будто по камню пошли трещины. – Ты правда думал, что я брошу тебя с этим?..       Ханагаки не хочет отвечать.       Не хочет делать своему другу больно.       Но слова всё равно выходят, смиренно и быстро, на одном выдохе.       – Тебе бы так было лучше...       – Пошёл нахер, – отрезает Дракен, испепеляя больного (на голову) взглядом, в которым появился праведный гнев. – Я больше не четырнадцатилетняя шалупонь, так что засунь куда подальше своё авторитетное мнение.       Такемичи открывает рот, подбирая слова, соединяя их в свои сомнения и причины.       Рюгуджи демонстративно разминает кулаки.       Сомнения и причины схлопываются, а без них рту не остаётся ничего иного, кроме как закрыться от греха подальше, и Ханагаки принимает стратегически правильное решение продолжить пить отвратительный, остывший ромашковый чай.       (И если напиток в чашке кажется чуть терпимее, то это, наверно, потому что он к нему привык.)       Его выписывают через неделю.       Стоя у выхода из больницы в своей постиранной, пахнущей каким-то очищающим средством одежде Такемичи отрешённо думает, что сожжёт эту одежду к чертям собачьим при первой возможности.       (Он помнит, как на ней была кровь Манджиро.       Он уверен, что если уткнётся в неё носом, то под приторным яблочным запахом, хлоркой и отбеливателем почувствует завядшие гортензии и иссушенный океан)       Он провёл неделю упорно убеждая весь медицинский персонал, что он в полном порядке и что ему не нужно оставаться ещё на несколько недель с обязательным посещением психолога и консультанта по потери. Последний пытался поговорить с ним и до этого, но Такемичи каким-то чудом убедил его, что пока он не готов, но по позже, обязательно, свяжется с одним из специалистов.       Спасибо Ками, что тот был бетой.       И вот после недели в режиме кашиц и ромашковых чаёв, Такемичи, наконец, делает полный вдох свободы.       И сразу скрючился от кашля, потому что курящий рядом человек не ожидал от него такой любви к окружающей его атмосфере и прямо в тот момент выдохнул дым. Выкашливая свои лёгкие и утирая слезящиеся глаза, Ханагаки не весело думал, что, наконец, возвращается привычный темп жизни.       Благодать.       Судьба решила его, видимо, пожалеть, потому что никто из тех, кто должен его забирать на тот момент ещё не приехал, иначе его под белые рученьки затащили бы обратно в больницу на диагностику.       Видя, что право забирать его в неравном бою с Хиной и четой Кисаки выиграл Дракен, Такемичи выдохнул ещё сильнее. Потому что этот и за шкирку, как щенка непутевого, мог затащить обратно.       Маленькие радости.       (Не дающие ему влезть в петлю.)       Встретившись спустя неделю, они не говорят друг другу не слова. Только сверлят друг друга взглядами, в которых слишком много слов, чтобы распознать их одними глазами. Их Звери тоже молчат, не решаясь, как и их люди, подойти ближе, прижаться друг к другу, поделиться эмоциями, которые их глупые носители слишком близко держат у груди. Дракен поворачивается, делая знак рукой идти за ним, и Такемичи покорно следует, продолжая изучать его взглядом.       Он смотрит на его широкую, большую спину и непроизвольно ищет различия с тем мальчиком, каким тот был двенадцать лет назад (каким он был неделю назад). Кен стал до смешного высоким, хотя ещё в подростковые годы было понятно, что с кем бы не переспала его непутёвая мать, есть немаленький шанс найти этого кого-то в японской национальной команде по баскетболу. Но также он стал слегка сутулиться. Не сильно, не клинически до справки по инвалидности и массажей, чтобы без боли разогнуть спину, а так, как начинают сутулится все взрослые, имеющие сидячий образ жизни. Почему-то образ Дракена, угрожающе хмурящегося, сидящего в очках за ноутбуком глубокой ночью, заляпанного энергетиками и машинным маслом, и составляющего “сраный ежемесячный отчёт” представляется до боли легко.       Он перестал красить волосы. Многие, если подумать, перестали это делать, остались верны своему подростковому чувству стиля только Мицуя, Аккун и Шуджи. Хотя, Ханагаки не удивился, если бы этот двухцветный ужас на голове бывшего Ханмы был от природы. Чисто чтобы ещё больше подчеркнуть его истинную сущность.       У него появились новые шрамы. Такемичи замечает их только сейчас и удивляется, как он мог не заметить их раньше. Когда Дракен подал ему знак рукой, на его правой ладони под солнечным светом стал до боли заметен старый рваный шрам, как будто разделяющий ладонь на две части, с большим пальцем и без. Когда он появился? Ещё одна подростковая драка, чуть не стоящая Кену руки? Или этот шрам намного новее, чем кажется Ханагаки, и за него некого винить кроме самого Рюгуджи и неосторожности на работе?       Там на руках ещё много таких же. Маленькие и длинные, совсем не заметные, едва затронувшие кожу, но всё равно оставившие на ней след, и те, кто мог в момент своего зарождения отнять у парня или молодого мужчины руку целиком. У Дракена шершавые, работящие руки, которые не понаслышке знают, что такое тяжёлый труд.       (Такемичи думает, что они были созданы для того, чтобы держать в них пару нежных рук куда меньшего размера, и болезненно, до крови прикусывает щёку.       Он не может поняять кому принадлежит вой в его голове.)       Он отрывает от них взгляд и снова цепляется за волосы. Но от них его отвлекает то, что до этого было не особо заметно за чёрным хвостом.       Два ряда зубов, два повёрнутых друг к другу полумесяца, еле заметным узором помечают белую шею.       Такемичи кажется, что что-то в нём обмирает.       (Такемичи кажется, что вой в его голове имеет два голоса.)       Дверь машины открывается прямо перед его носом, и Ханагаки вздрагивает, моргает и возвращается в реальность.       Они на парковки, перед ним чёрная большая, вместительная машина, а дверь её ему придерживает Дракен, который смотрит на него вопросительно приподняв бровь.       Из него вырывается нервный, смущённый смешок и, чуть не упав в ноги, и вызвав у Дракена закатывание глаз, он садится в машину, чувствуя себя странно маленьким в таком большом ограниченном пространстве. Она большая, как раз такая, какая нужна Рюгуджи с его ростом, но дело не только в высоте. Она вместительная. Как будто в ней должна поместиться большая семья. Передняя дверь хлопает и водительское кресло оказывается занятым. Нажатие пары кнопок и поворот ключа, и в до салона доносится сильное урчание двигателя и спокойный, размеренный джаз из колонок.       Такемичи задумывается звучит ли радио или это личный плейлист самого хозяина машины.       Машина двигается с места, а Ханагаки резко чувствует давящую на всё его существо усталость.       Он только сейчас понял, насколько выматывающей была эта неделя. Бесконечный поток врачей и посетителей, интересующихся его здоровьем и совершено не верящих его улыбкам и уверениям, что с ним всё в порядке. Тихая, упорная, пассивная война за право выбраться из этого места, наконец закончена.       Такемичи закрывает глаза и откидывает голову назад. Волны усталости медленно, но, верно, выходят из берегов и ненавязчиво угрожают затопить собой его разум. И у него совершенно нет сил противостоять им.       Под не особо громкое мурчание мотора и спокойное, неторопливое звучание джаза Такемичи засыпает.       (Златошёрстный Зверь не спит. Он защищает сон своего человека от кошмаров, от воспоминаний, которые ломали их все эти недели. Он хочет защитить его, это его долг, его клятва, их взаимное обещание.       И он не справился.       И он позволил этому миру ранить его человека так, как никто никогда не должен был.       Он не спал эти недели, не позволяя их общей усталости затащить себя в пучины дрёмы. Он должен был защищать.       (Пока у него не забрали и это.)       Златошёрстный зверь чувствует, как на его территорию входит кто-то. И пускай этот кто-то ему известен, он всё равно предостерегающе рычит. Другой зверь не реагирует на предупреждение, минует внешнюю и смежную и с лёгкостью ступает на внутреннюю территорию.       Они смотрят друг на друга. Синие в чёрные, повторяя за их людьми. Только они, как Звери, могут сказать одним взглядом намного больше.       Серый Зверь считает его идиотом, которому необходимо отдохнуть.       Золотой считает, что это не его дело.       Серый скалит клыки, но не позволяет злобному, мятежному рычанию прозвучать в самой нежной части человеческой души. Он лишь опускает голову, вздыхает и подходит к хозяину территории, упрямо игнорируя злобный взгляд синих глаз. Когда он оказывается рядом, так близко, что запах закатного солнца и ментола неприятно начинает чесать чувствительный нос, а до мягкой шерсти остаются считанные сантиметры, он одним быстрым, стремительным движением уничтожает это жалкое расстояние между ними.       Златошёрстный Зверь давится вздохом, когда его бескомпромиссно окружает запах кожи и специй, когда в его бок утыкается холодный нос, когда его уши слышат тихое, нежное ворчание.       Серый зверь считает его идиотом, неумеющим, как и его глупый человек, позаботится о себе. Холодный нос исчезает только для того, чтобы на его место пришло тепло, сильного, знакомого тела.       Ему хочется огрызнуться.       Хочется сказать этому незваному гостю, что он здесь не нужен, и они с его человеком могут прекрасно справиться и без него.       Но он так устал.       А тепло тела рядом с ним такое знакомое, такое желанное, такое надёжное.       Поэтому Златошёрстный Зверь ничего не говорит.       Поэтому опускает тяжёлую от вины, боли и сожалений голову на серую спину.       Поэтому, тихонько скуля, наверное, только в своих мыслях благодарит своего товарища.       И присоединяется к своему человеку.)       Такемичи не уверен за сколько они доехали, зная город, вряд ли на дорогу ушло больше двух часов, но, когда машина остановилась и его из неё вытащили, он ещё был в полусне.       Который достаточно прошёл, когда Ханагаки завели в квартиру, дорогу в которую он пропустил за один зевок.       – …Это не дом Кисаки.       Квартира и правду не могла принадлежать Кисаки. Слишком скромно и по-обывательски со своими бледно-голубыми обоями, скользким ламинатом и тёмно-серым диваном, очевидно, знававшим лучшие времена, она выглядела. Светильная лампа наверху слегка покачивалась и возникало чувство, что виной этому недобросовестная установка, а не мужчина под два метра ростом, который не всегда может прикинуть своё влияние на окружающий его мир.       Да и пахло тут слишком явно специями и кожей, чтобы принадлежать чете Кисаки.       – Удивительный вывод, – буркнул себе под нос Дракен, потирая ушибленный лоб. – Это ты из будущего знаешь?       Сухим сарказмом в его голосе можно было, как наждачкой, обрабатывать металл.       – Из прошлого, – автоматически поправил Такемичи. – Тогда чья?       – …Считай, что моя, – спустя секунду ответил самоназванный хозяин квартиры.       Дракен идёт, наверно, на кухню, и пока он не вернулся, Ханагаки внимательнее пригляделся к окружающей его обстановке, в конце концов, в зале и прихожей есть ещё множество других вещей, которые притягивают к себе его взгляд.       Первым к себе внимание привлекло окно, большое, почти что панорамное, с широким подоконником, на котором мог бы поместиться даже сам Такемичи. Наверное, его таким и планировали, судя по мягкому пледу и подушке с одной стороны и комнатным цветам в горшках с другой. Даже шторы, плотные, нежного кофейного цвета с рюшами в причудливых узорах внизу, висящие в данный момент по бокам от него, очевидно, были выбраны для того, чтобы закрыться внутри маленького пространства между ними и окном и на короткое время исчезнуть от всего мира. Затем взгляд, вслед за солнечным светом, неспешно перетёк на пол, где остановился на том, как, очевидно, искусственная, но с виду безумно мягкая, шерсть ковра слегка блестит от солнца. Выбор белого ковра был стильным, но ужасно не практичным решением, учитывая его близкое расположение к дивану. Такемичи был уверен, если бы он присмотрелся достаточно внимательно, то увидел много застиранных жирных пятен, оставшихся от разнообразной еды.       Подняв взгляд от пола, он несколько секунд блуждал им по квартире, пока не остановился на серванте, который находился на противоположной стороне от входа. Как, скорее всего, всё в этом доме, она был из светлого дерева, но на вид довольной простой, без интересной или вообще какой-либо резьбы или цветных, раскрашенных элементов. Только лакированное дерево и стекло на месте дверок, чтобы вещи, находящиеся внутри были на виду.       Последнее вызвало у гостя наибольший интерес, поэтому он пересёк комнату, подойдя к стенке. Она был довольно большой, почти доставал до потолка, но имела стеклянные дверцы только на верхних полках, скрывая содержимое нижних. Хорошо заметные, но трудно различимые из-за расстояния и чуть мутного стекла, образы внутри привлеки его внимание, и Такемичи неспешным шагом пересёк комнату и приблизился к стенке.       Первое, что привлекло его внимание, был большой, занимающий практически всё пространство на правой полке, серебряный или – как подозревал Такемичи – покрытый серебряной краской кубок. Он выглядел довольно стандартно, единственное, что выделялось и давало понять за что он — рисунок футбольного мяча на его полированной поверхности с римской цифрой два в самом центре мяча. С ним же рядом на полке в пластмассовой рамке стояла групповая фотография женской футбольной команды из средней школы. Взгляд синих глаз до боли быстро нашёл среди дюжины с небольших незнакомых лиц, то единственное, заставившее его сердце пропустить удар, а       Зверя в его голове скорбно заскулить.       Такемичи быстро перевёл взгляд на другую полку.       (В его голове звучным набатом билась одна единственная мысль “не думать.”       “Не думать” иначе он не выдержит.       “Не думать” иначе он ничего не исправит.       “Не думать” иначе ему придётся осознать.       “Не думать” иначе он сломается.)       И удивлённо моргнул, подумав, как вещь, стоящая на ней, не привлекла его внимание в первую очередь. Наверное, всему виной был большой размер кубка и его блестящие, отполированные бока.       Другого объяснения, как он сразу не заметил эту немаленькую статуэтку, объяснения не было.       …Или это были две фигурки?       Ханагаки, честно говоря, был не до конца уверен.       Две или одна фарфоровые фигурки, стояли довольно близко. Наверное, это всё-таки были две фигурки, создающие одну композицию, стоящие на подставке, сделанной из чего-то наполняющего пластмассу.       Слева стояла фигурка сидящего пса. Как и кубок, она был довольно большой, сантиметров двадцать пять, но всё-таки на добрые десять сантиметров уступал первому в размере. Порода пса была довольно крупной, а морда довольно вытянутой и с высоко посаженными, вертикальными ушами, которые выглядели довольно специфично. Смотря на хорошо сделанную собачью морду, Такемичи не мог понять, откуда у него чувство, что она ему знакома.       Пёс сидел с идеальной – насколько это возможно для собаки – осанкой и гордо поднятой головой и смотрел своими тёмными глазами прямо Ханагаки в душу. Почему-то, человеку, находящемуся под его “пристальным вниманием”, казалось, что обладатель этого взгляда безмерно устал и от него, и от ситуации, какой бы она не была, в целом.       Его тело выглядело очень плавным и гладким, серый фарфор переливался несколькими оттенками в аккуратных изгибах, предавая собачьему керамическому телу невозможную живость, будто его создатель затратил очень много времени, чтобы добиться эффекта идеально приглаженной и гладкой шерсти.       На шее у пса было драгоценное украшение. По всей видимости это был ошейник. Он был массивным, довольно широким, чуть свободно висящим на шее статуэтки и несмотря на простоту своего вида, выделялся на фоне серой керамики.       Такемичи полюбовался этой статуэткой ещё несколько секунд, прежде чем перевёл взгляд на соседнюю.       На крохотном расстоянии - всего лишь каких-то пять сантиметров, которые казались приличными только из-за размера самих фигурок - стояла другая.       Это была изящная статуэтка кошки. Она вся состояла из тонких линий и неровностей, изображающих пушистую шерсть, и цветных переливов нежных чёрных и мягких белоснежных оттенков. Особенно это хорошо было заметно на её тёмной мордочке, будто бы маленькая непоседа по незнанию опустила её в чернила. На ушках, что прямо стояли, будто бы прислушиваясь к чему-то вдали также были видны чёрные пятна. И практически весь её хвост был дымчатого, чёрного цвета, за исключением самого кончика.       Кошка тоже находилась в сидячем положении, хотя её поза немного отличалась от позы пса. Взгляд первой фарфоровой фигурки устремлён на смотрящего, а глаза второй, уступающей в размере чуть больше, чем на пять сантиметров, навсегда устремлены в сторону первой.       Её голова была слегка приподнята, чтобы, имея разницу в размерах, кошка могла смотреть на морду пса, и чуть повёрнута влево, создавая стойкое ощущение, что кошка смотрит за ним из-под своих сонных, чуть прикрытых глаз. Взгляд её, пускай и пуст, но, наверное, из-за мягкого голубого цвета в окружении чёрного пятна, представляющего её мордочку, до странного нежен.       На её тонкой шее тоже есть ошейник, хотя он менее массивный и куда более тонкий, и висит он на ней плотно. Наверное, эта фигурка даже создавалась с учётом того, чтобы он сидел на ней как влитой. Он также, в отличие от украшения её партнёра, был украшен маленьким драгоценным камнем прямо посередине изделия.       Две фарфоровые фигурки были очень искусно сделаны, а вместе представляли самый настоящий шедевр, от красоты которого щемило сердце и невозможно было добровольно отвести взгляд.       – …Мичи? Такемичи!       Ханагаки вздрагивает и поворачивает голову в сторону, откуда доносится зовущий его голос.       В дверном проёме на кухню стоит Дракен и держит в руках две чашки с горячим чаем. Он смотрит на него вопросительным взглядом, прежде чем переводит его на стенку. Кен быстро понимает, что привлекло взгляд его гостя.       Он не говорит про это.       Никак не обозначат.       Но Такемичи всё равно это понимает.       (Понимает, что какая бы история не стояла за этими фигурками, она разобьёт ему сердце.)       Поэтому отводит взгляд, стараясь не пересекаться с тёмными глазами.       Так он подходит к Дракину. В разъедающей внутренности тишине, которая наполнена историями, хранящимися в этой квартире, но слушать (рассказывать) которые, всё равно что вскрывать себя заживо. Берёт чёрную, гладкую чашку и отпивает её совершенно не реагируя, когда его рот обдаёт кипятком.       Было в этом что-то успокаивающее.       (Как шрамы на запястьях, которые он привык прятать во взрослом возрасте и которые в этой временной линии не появились у него в пятнадцать лет.)       Неожиданный, громкий вздох Рюгуджи заставляет Такемичи вздрогнуть и забыть ход старых мыслей. А также причину, почему смотреть в чужие глаза казалось плохой идеей, потому что Ханагаки обращается к ним, чтобы понять причину этого шума.       Его друг смотрит на него. И в этом взгляде нет ничего странного, на него похожим образом жизнь назад смотрела Хината в его самые неудачные дни, когда он был больше комком самоненависти и рефлексии, чем человеком. Но в её взгляде всегда была тихая нежность вместе с долготерпением, дающая понять, что она может и не понимает причины всех его действий и испытуемых им чувств, но она будет рядом хочет он того или нет.       Взгляд Дракена отличался.       (Отличалось и лицо.       Он никогда не оставлял Хинате шрамы.)       В нём было знакомое долготерпение, которое в нём, наверно, культивировалось ни один год, и где-то на самом дне этих бездонных колодцев смога, возможно, ютилась и нежность.       Но больше всего в этом взгляде было какого-то обречённого принятия. Как будто тот постиг всю суть ситуации, в которой он оказался, взглянул на неё с какого-то недоступного человеческому восприятию угла, осознал и признал, что этот бой был проигран ещё до того, как капитаны обоих армий успели даже родиться.       Но он скорее пнёт собственного Зверя, чем сдастся.       – На диван, - его командный тон мог бы звучать лучше, если бы был менее хриплым, но имеем что имеем. – И озвучь всю известную информацию. Будем разбираться в какой конкретно момент всё пошло по пизде.       Такемичи хмыкнул и не ответил:       «Когда я только, блять, родился.»       Подводя итоги мозгового штурма, можно было собрать всю озвученную и проанализированную информацию в следующий рассказ:       После того, как Такемичи перенёсся обратно в будущее Мансаку всё-таки предпринял попытку забрать Изану домой, но это не удалось по причине, которую Ханагаки, ну, никак не мог ожидать.       Куракава просто сбежал из детдома, когда узнал, что глава семьи Сано хочет его забрать, и не понятно, где шлялся до недавнего времени, пока не решил по одному охотиться за семьей Сано, чтобы задавать им дурацкие вопросы с летальным исходом.       Узнав о последнем, Дракен состроил особенно интересное лицо.       – Этот ублюдок, – забавный факт: за всё время их обсуждения Кен ни разу не назвал Изану по имени. – Выследил тебя в тёмной подворотне, когда ты умудрился оторваться от своих фанатиков, и начал спрашивать, где, блять, Сано держат Шиничиро – который если что, уже больше десятка лет как крепко мёртв – и какого-то ещё парня?       Талант Рюгуджи излагать свои мысли невероятно сухо и невероятно угрожающе высоко ценился ещё со времён Томана.       – Да, – Ханагаки к этому и добавить было нечего.       Хотя, если подумать…       – Имя второго человека, - медленно начал Такемичи, вертя в руках чашку с уже остывшим чаем. – Если подумать, оно кажется мне… Знакомым? Я, я мог запомнить его как-то не так или ещё что, ситуация была патовой, но Какучо Хитто звучит очень знакомо…       Дракен закрывает глаза, сцепив руки в замок у рта и поставив локти себе на колени. Его лицо принимает очень задумчивое выражение, будто бы он роется в библиотеке своих воспоминаний, по штучно перебирая каждую книгу и с раздражением отбрасывая её, когда в ней не оказывается нужной ему информации. Посидев так с минуты две, он раздражённо цыкает, открывая угрюмые глаза.       – В душе не ебу кто этот парень, – сказал, как отрезал. – Но раз эта психованная мразь за него печётся на равных с Шином, то, во-первых, он скорее всего мёртв, а во-вторых, важный ему человек. Возможно, если мы о нём разузнаем, то станет понятно, что эта тварь хотела от Сано так сильно, что решила выкосить всех…       – Хорошо. Только где нам искать информацию?       Дракен собирался уже что-то сказать, когда входная дверь в квартиру с тихим скрипом открылась и к ним последовали ровные, стремительные шаги.       – Рюгуджи, какого у тебя дверь открыта? Дело ещё даже не закрыто, а ты уже зазываешь всевозможных маньяков в свой дом!       Голос, с напряжением и осуждением сказавший это, был очень знаком, как и лицо говорившего.       Кен вальяжно откидывается на спинку дивана и с ленивой полуулыбкой одним размашистым движением руки здоровается с новым гостем.       – И тебе привет, источник информации.       Наото Тачибана смотрит на него крайне пресыщенным взглядом.       Так началось их расследование. А точнее расследование Наото, который не допускал их до базы данных полиции, поэтому всё делал в одиночку. Первые результаты появились уже на следующий день, но радоваться было нечему так как результаты были неутешительными.       О Изане Куракаве было ровным счётом никакой информации. Он не числился ни в каких полицейских отчётах и записях, никаких крупных дел и приводов по малолетке, которые логически должны быть. Потратив ещё несколько дней, даже не удалось выяснить в какой детский дом он был отправлен.       Было чёткое впечатление что человека по имени «Изана Курокава» просто не существует. К концу недели, когда живущий больше на кофе, чем на кислороде, Наото стал допускать их к материалам полиции, Такемичи начал задумываться, а не причудился ли его больному мозгу этот мужчина с аметистовыми глазами.       Потому что по мнению Интернета и полицейской базы его никогда не существовало.       К сожалению, у младшего Тачибаны было объяснение подобному явлению.       – Влиятельные якудзы иногда стирают всю информацию о себе или своих самых преданных слугах, – голос его звучал монотонно, будто бы тот зачитывал информацию из учебника. Хотя, вполне вероятно, что с холодным полотенцем на глазах и с недельными мешками под ним, он произнесёт так что угодно. – Это что-то вроде ритуала отречения от прошлого. Теперь только воля Оябуна и его цель имеют значение, – на немой вопрос «это каким, блять, образом?» в глазах Такемичи Тачибана с безрадостным вздохом поясняет. – У группировок якудза почти в каждом полицейском управлении есть свой человек. Избавиться от них всех фактически невозможно, так что приходится просто мириться с таким порядком дел, – и, помолчав секунду, едко продолжил. – Я не вижу, но чувствую твоё удивлённое лицо, Ханагаки, прекращай. Я знаю сколько ты с моей сестрой посмотрел детективных сериалов.       Это что-то проясняло, но не всё. Не похож был Курокава на человека, решившего отказаться от прошлого.       (Он был лучшим примером человека, захлебнувшимся им.)       Но искать по нему информацию дальше больше не имело смысла, так что черед дошёл до второго человека.       По Какучо Хитто информация нашлась сразу.       Год и дата рождения.       Новостной сайт их родного города со статьёй двадцатилетней давности о смерти в автокатастрофе супругов Хитто и чудесном спасении их маленького сына.       Перевод его в детдом.       Несколько приводов по малолетке за драки и мелкие кражи.       Окончание школы и поступление в колледж на специальность маркетолога.       И некролог.       Какучо Хитто умер два года назад. Был сбит в самом центре города. Это даже был не несчастный случай и роковая случайность. Его сбил богатый малолетка на спорткаре, решивший погонять в центре Токио в вечер воскресенья, скорее всего, в усмерть пьяный.       Быстрый суд и такое же быстро замятое дело.       И также довольно быстро появившиеся новые некрологи на судью, адвоката, парня и его отца.       Изана был удивительно быстр на расправу.       Почему же он тогда ждал целых пятнадцать лет?       – Я не хрена не понимаю, – голос Дракена был очень сухим и слегка хриплым. Было ли это из-за шестой чашки кофе вместе с лапшой быстрого приготовления или от крика «да ёб твою мать» оставалось загадкой. – Он сбежал от Мансаку, когда старик хотел его приютить, и не понятно, где шароёбился десять лет. После этого убивают Хитто и он слетает с катушек, убивая виновного и выродков, оправдавших его, а после этого устраивает охоту на семью Сано, – Кен сжимает переносицу, всей душой жалея, что лекарство от мигрени нельзя запивать кофе. – Я нихуя не понимаю…       – У нас и вправду не так уж много информации, – отрешённо говорит Наото, насыпая в чашку с кипятком ещё одну порцию быстро растворимого кофе. – Поэтому идём от обратного: придумываем гипотезы, а потом ищем им подтверждения. Начнём с самой простой…       – Хитто был кем-то важным для Курокавы, – голос Такемичи был единственным звучащим хоть как-то живо. Чудесные последствия обморока и домашней кухни семьи Кисаки. – Как минимум друг, возможно даже кто-то больше… Неважно. Я думаю, что на момент смерти Хитто они были далеко не первый год знакомы. Шанс того, что такой человек как Изана, быстро привяжется к какому-то незнакомцу кажется маловероятным, – Наото кивнул, принимая такой аргумент, а Дракен согласно хмыкнул. – Поэтому, скорее всего они знакомы уже несколько лет… Возможно, были кем-то вроде друзей детства?..       – Было бы очень хорошо. Тогда возможно, что они росли в одном детдоме…Бумаги оттуда вряд ли бы стали уничтожать, да и воспоминания работников, работавших там, были бы очень кстати, – отрешённо заметил Тачибана, беря ещё один пакетик с растворимым кофе, вскрывая его и сыпля с пустым взглядом мимо уже остывающей кружки.       Квартира погрузилась в тишину.       – Завтра проверим эту теорию, – подвёл итог Дракен. – А теперь оба вон из моей квартиры. Трое не мытых несколько суток мужиков слишком много для одной жилплощади.       Никто не стал спорить с человеком, угрожающим вызвать у них бесконечный приступ болезненного чихания одним своим запахом.       На следующий день встретиться не получилось. Хината с Кисаки созвонились и выяснили, что их дражайший друг и брат уходят из дома в подозрительно схожее время и непонятно, где находятся. Только подготовленное заранее прикрытие в виде расследования и посещения консультанта по потере спасло их. Но не спасло их от внимательности Хинаты, которая заметила, что ключи Дракена от его квартиры стали исчезать из ключницы, а на заверения, что он ездил чисто чтобы смахнуть пыль с мебели, судя по приподнятой в мягком недоверии брови, она верила слабо. Поэтому на короткое время пришлось залечь на дно. Благо, это не помешало им созваниваться и переписываться, чтобы на расстоянии обмениваться информацией. Но использовать дальше квартиру Кена было опасно. Квартира Наото отметалась сразу, так как у Хинаты довольно гибкий рабочий график и она в любой момент могла прийти с работы раньше.       Поэтому, когда затишье закончилось и они снова выдвинулись на дело, Такемичи правда было интересно, куда они поедут. В то что они посидят в кафе или ещё в каком-то людном месте не верилось от слова совсем. Возможно, кто-то подсуетился и снял квартиру на этот день? Ханагаки вполне мог поверить, что младший Тачибана снял несколько дешёвых квартир на разные дни для их встреч.       Только когда они зашли в незнакомый подъезд, он решил этим всё-таки поинтересоваться.       Взгляд, который послал ему Наото, в добавок с резкой остановкой из-за чего один врезался в другого, был откровенно нервирующим. Он смотрел на него недоверчиво, прежде чем его взгляд преобразился и стал полон ужасающего осознания.       От продолжения наблюдения за дальнейшими метаморфозами его отвлёк Дракен, который звякнул ключами открыл незнакомую дверь.       Эта квартира была на вид меньше квартиры Рюгуджи, да и отличалась по атмосфере. Та была полна предметами, целенаправленно создающими уют, такими как мягкие подушки на диване и обои спокойного голубого цвета. Эта же, как казалось Такемичи, была не совсем уютной, не специально.       Она была обжитой.       В разных местах и углах видимой части прихожей и зала были разбросаны вещи. Какие-то были оставлены там во имя удобства, например, стул, бесхозно стоящий посреди прихожей, на который можно легко повесить верхнюю одежду, чтобы не идти к шкафу, а какие-то из-за чистой лени, например, куча кружек на заляпанном кофейном столике, опасно рядом с игровой приставкой, и набор инструментов, непонятно зачем и почему стоящий чуть ли не посреди квартиры.       В ней были серые обои такого грязного цвета, что было затруднительно понять были они такими изначально или им пришлось стать такими из-за проживания не самых опрятных жильцов. Смотря на огромное пятно непонятного происхождения на одной из стен, Такемичи больше верилось во второе.       Удивительно, но опять чуть ли не первым, что бросилось ему в глаза был диван. Но в отличие от дивана в квартире Дракена он не был повёрнут к гостям, а был как бы повёрнут боком, лицом к одной из стен, а не прихожей. Его обивка была тёмно-коричневого цвета, а сверху него, будто защищая от свиней-хозяев лежал явно рукодельный красно-зелёный плед крупной вязки. Странным образом это не совсем типичное сочетание цветов казалось Ханагаки самым правильным.       Так как прихожая в этой квартире была скорее небольшим коридором к залу, то Такемичи смог разглядеть практически всю комнату целиком, заметив слева большую раздвижную дверь из тёмного дерева, скорее всего ведущую в спальню, спереди слева дверную раму похожего цвета, ведущую на кухню, и с правой сторону обычную дверь, которая, если думать логически, вела в ванную и туалет.       Эта квартира была куда меньше предыдущей, поэтому было куда меньше вещей, привлекающих внимание. Между рамой на кухню и дверью в туалет стоял небольшой шкафчик с на котором лежал ноутбук – странно, разве хозяева съёмных квартир не забирают подобную технику с собой? – а рядом с ним лежала опущенная рамка для фотографии. Ещё правее шкафчика стояло растение в горшке, Такемичи, нихрена не смыслящий в ботанике предположил, что это фикус. По крайней мере, насколько он помнил у него именно такие большие, плотные, тёмно-зелёные листы. Правее раздвижной двери в спальню висели штуки три полки, заполненные всякой всячиной: несколько причудливых фигурок вместе со странным голубо-белым чайным сервизом на одной, два десятка книг и небольшая кривая, неровная и явно вылепленная своими руками ваза, уныло не покрашенная ни в один цвет, поэтому стоящая на полке абсолютно коричневая, на второй и два документа в больших нежного древесного цвета рамках в окружение таких же опущенных фоторамок на третьей.       С верху свисала одинокая лампочка, которую язык не поворачивался назвать полноценной лампой, так как была это просто лампочка на не слишком длинном проводе, свисающим с потолка.       Весь общий внешний вид квартиры, прямо говоря, не вызывал «аховых» чувств. Только желание вызвать клининг, чтобы разобрать в видовой принадлежности пятна на стене, и электрику.       Но Такемичи, будто загипнотизированный, не мог отвести от неё взгляд.       Это не было похоже на то, как он изучал квартиру Дракена (и Эммы).       Она не вызывала у него такого бешеного желания узнать историю каждой вещи, каждого предмета мебели и интерьера. Почему был выбран именно этот диван? Почему именно этот плед? Чайный сервиз казался здесь таким чужеродным, кто и по какому случаю его подарил?       Такемичи не знал это, и это незнание сводило его с ума.       Он должен был всё это знать.       (Как только он зашёл в эту квартиру, его зверь встал, навострив уши.       Он чувствовал.       Чувствовал фантомное присутствие Звериных Следов на этой территории.       Чувствовал, чья это берлога по незримым человеческому глазу следам.       Поэтому, не прекращая выл с того самого момента, как Ханагаки переступил порог.)       Это сводило с ума.       Уютный, широкий диван с мягким пледом и кроватной подушкой сводил с ума.       Полка с опущенными фотографиями сводила с ума.       Затхлый, пыльный, пустой запах квартиры сводил с ума.       Так не должно быть.       (Такемичи так, так, так старался не думать.       Потому что он слаб.)       Так, так, так не должно быть.       (Потому что каждый раз, как он начинал думать об этом в самой глотке возникал противный ком, глаза застилали слёзы, а мысли не двигались с одной точки, с единственной мысли.       Поэтому он не должен, не мог об этом думать.)       У этой квартиры должен быть запах.       Не пустой, отстранённый, покинутый запах.       (Потому что он должен был это исправить, потому что о хотел это исправить, потому что он не мог жить, если это не исправит.)       Она должна пахнуть подгорелыми блинчиками утром. Должна пахнуть дождём, когда хозяева уйдут, а с неба польётся ливень. Должна пахнуть средством от тараканов и любой мелкой живности, вызывающей мелкую дрожь по телу у живущего тут. Должна пахнуть мокрой одеждой после стрики, когда её повесят сушится. Должна пахнуть вонючей едой на вынос из ближайшего китайского ресторана, которая стоит дешевле, чем стоила бы.       (Чтобы исправить, он не мог позволить себе думать об этом.       Но уже не мог перестать.)       Она должна пахнуть морем и гортензиями, солнцем и ментолом.       С губ Ханагаки срывается полный агонии стон.       Он слышит испуганные, взволнованные голоса Дракена и Наото, но совершенно не может разобрать их.       В его ушах только вой его Зверя и стук собственного сердца, пока и это малое не перекрывает противный, нервный, звучащий в одной тональности писк, заглушающий, застилающий собой весь мир.       Мир растекается перед глазами, не так будто глаза заволокли слёзы или резко ухудшилось зрение, а будто сам мир забыл свои границы и решил перемешать краски. Зелёный с красным цвета пледа заползают на обои, а свет от лампочки превращает потолок и обои у потолка в грязное, жёлтое нечто.       От него начинает ужасно болеть голова, но Такемичи не особо обращает на подобную мелочь внимание.       Он не может дышать.       Он не может сделать вдох, не может ещё раз вдохнуть покинутость и одиночество этой квартиры, это убьёт его быстрее, чем потеря кислорода, он знает это.       Знает, что, если вдохнёт само доказательство смерти Манджиро он умрёт.       (Манджиро мёртв.       Умер у него на руках в грязном, пыльном, полном плесени подвале.)       Эта квартира, так не похожая на его жалкую съёмную комнатушку, которую он кое-как мог себе позволить, это их квартира.       Квартира Такемичи Ханагаки и Манджиро Сано.       (Сколько он провёл в том подвале?       День? Два? Три? А может он сидел в этих ржавых четырёх стенах с того дня, как пропал.       Такемичи не знает этого.       И вряд ли узнает.)       Сколько в ней от него? А сколько от Манджиро? Выбрал ли он эти отвратительные обои сам или другой парень, устав ходить по магазинам, наныл на этот серый ужас? Он нашёл этот диван на какой-нибудь распродаже и ухватил за пол цены, выиграв в неравном бою с какой-нибудь тёткой бальзаковского возраста, или Сано гордо притащил его в квартиру, поспрашивав у знакомых? Связал ли он этот плед сам, послушав Хину или просто маясь от скуки, или Манджиро от безнадёги в выборе подарка решил так удивить на один из праздников?       Вязали ли они его вместе, сидя на этом самом диване, переплетая ноги и путаясь в спицах и нитях?       Такемичи не знает и не может узнать.       (Какая травма была у него первой? Удар по голове, которым его вырубили, или все страдания начались, только когда он очнулся в той комнате?       Что причинило ему большую боль? Вырванные ногти на ногах и руках, которые были одной из первых травм, нанесённых ему, судя по тому, что они успели зарасти? Множественные удары по туловищу, по животу, грудной клетке и бокам, оставившие на теле ужасные тёмно-синие, почти чёрные отпечатки насилия? Или самым болезненным был конец, когда его истерзанное тело в последний раз истязали, выводя холодным лезвиям ножа кандзи прямо поверх вен? =       Дали ли ему напоследок надежду, что его Такемичи придёт (успеет) за ним?..       (И не она ли стала самой большой агонией?..)       Его Зверь беснуется в его груди.       Он бьётся вместе с сердцем о его грудную клетку, заставляя последнее стучать опасно быстро.       Он исследует квартиру, причиняя себе и своему человеку боль, но, как и Такемичи, совершенно бессилен отвести от неё взгляд.       Он чувствует своё присутствие, присутствие своего человека, на каждой поверхности в этом доме.       Как и присутствие его.       Их Следы пересекаются, сплетаются и расстаются только для того, чтобы неизбежно сойтись снова.       Квартира двух людей.       Берлога двух зверей.       Их дом.       В стенах которого Такемичи не может сделать даже вдоха.       Пока его Зверь, вновь обезумивший от горя, вновь переживающий потерю того, кто мог бы быть их парой, кто был их парой даже без укуса на загривке, бешено рыща по их дому не находит слабый отпечаток, от которого его златошёрстное тело пробивает дрожь, а из пасти вырывается болезненный, нуждающийся скулёж.       Такемичи застывает. Даже мелкая дрожь, до этого бившая его тело, прекращается.       Потому что всё его внимание в этот момент принадлежало чувству, которым делился с ним его Зверь.       Он резко встаёт из сидячего, скрюченного положения, в котором не помнил, как оказался, и игнорируя встревоженные голоса и цепляющиеся за него руки, бежит в ту комнату, что должна быть спальней.       Такемичи открывает дверь с тревожным скрипом дерева по полу, но это его не волнует. Он этого даже не замечает, как и довольно большое белое татами на полу и небольшую тумбочку рядом с ней справа. Всё его внимание принадлежит по-настоящему огромному шкафу из светлого дерева слева. Он шириной примерно со спальное место рядом, а высотой почти касается не слишком высокого, но приличного потолка.       Но и его внешний вид не имеет для Ханагаки как такого значения.       Единственное что имеет значение – его содержимое.       Он не помнит, как преодолевает расстояние от дверей до шкафа, не помнит, как берётся за небольшие округлые ручки с двух дверок и открывает их.       Следующее, что он помнит, — это отражение его белого лица, мокрое от нервного пота и всё-таки несдержанных слёз, растрёпанные чёрные волосы и ищущий, охотящийся взгляд синих глаз с вытянутыми зрачками.       Его отражение не занимает его мысли даже на секунду.       Потому что оно сразу исчезает, когда у него подгибаются ноги и он прямо во время падения хватает первую попавшуюся под руку вещь. И как только его резко лишившееся всех сил тело достигает пола, он яростно утыкается в неё, являющуюся застиранной домашней чёрной футболкой, носом и начинает прерывисто вдыхать.       Вдыхать её запах, запах морского бриза и нераспустившихся гортензий.       Из горла вырывается всхлип, который заставляет его выпустить немного воздуха, которого в его лёгких и так мало, но он просто физически не может оторваться от этой вещи.       Она пахнет не особо свежо.       Она пахнет ленивостью, покоем и удовлетворением.       Она пахнет Манджиро.       (Её запах так далёк от комнаты, пропахшей иссушённым морем и завядшими гортензиями, что Такемичи даже не пытается подавить свой вой.       Не пытается заткнуть вторящего ему Зверя.)       Но её запах слаб.       И это, по мнению Ханагаки, не простительный грех.       Поэтому он хватает следующую вещь и точно также прижимает её к лицу дрожащими руками.       Странным образом, запах захваченного им голубого худи более сильный.       (Запах с берега непрогретого солнцем океана и только распустившиеся гортензии.)       Он берёт следующую вещь.       И следующую, следующую, следующую.       И каждая новая вещь пахнет сильнее предыдущей.       В какой-то момент запахи становятся настолько сильными, что в них начинают угадываться и посторонние, пот, чай, какой-то соус, но это не имеет значение.       Пока на него продолжают неудержимым штормом наступать океанские волны и где-то рядом с ними разрастается сад молодых гортензий.       Когда Такемичи доходит до последней вещи, он сидит в куче одежды далеко не первой свежести. Будь он в другом состоянии, с отвращением бы смерил это провонявшее потом нечто и одной охапкой сгрузил в стирку, наплевав на различие в цветах. Или, что более вероятно, накричал на организатора этой кучи и заставил его разгребать этот бардак. Но всё что он может сделать сейчас – это потянуться к оставшимся домашним шортам, которые были свёрнуты комком и засунуты в самый дальний угол, и жадно притянуть их к себе.       Ханагаки берётся за ткань и быстро тянет, собираясь прижать их к лицу, как и каждую предыдущую вещь, чтобы утонуть в запахе океана.       Но так и не доносит их до лица, услышав мягкий стук, упавшей вниз вещи.       Он заторможено переводит взгляд на пол рядом с собой.       И видит маленькую, тёмно-синюю, бархатную коробочку.       В его голове, в которой до этого был только звериный вой вперемешку с «Манджиро», «Запах», «Мало», становится совершено пусто.       Его руки, будто переизобретающие само понятие дрожи, начинают трястись с трёхкратной силой, когда Такемичи начинает тянуться и к ней.       «Нет» - отчаянно думает он, беря маленькую коробочку в руки и легонько, боясь помять её своими руками или оставить хоть одну царапину на гладкой поверхности, начинает аккуратно, одним дрожащим пальцем, её гладить… – «Я не должен смотреть… Но это… А если… Неужели…»       Все его мысли обрываются, когда он открывает её.       Два золотых кольца слабо блестели в тусклом дневном свете.       Он смотрит на них пустым, неотрывным взглядом. Смотрит на их плавные линии, яркий золотой цвет и отсутствие каких-либо узоров и украшений.       Пока его взгляд не цепляется за какие-то буквы, нанесённые на внутренней поверхности одного из колец.       Он делает это быстрее, чем желание, мысль расцветает в его груди или формируется в его голове.       Он берёт маленький драгоценный обруч, вытаскивая его из комфортного, безопасного дома бархатной коробочки, и поднимает его на свет, поворачивая что бы разглядеть одно единственное слово, выведенное размашистыми, неаккуратными линиями, знакомого до рези в сердце почерка. «Такемучи»       Кольцо с гравировкой падает на пол. А за ним и бархатная коробочка, из которой после падения выкатывается второе, прокатившееся несколько десятков сантиментов и завалившееся на бок, демонстрируя свои абсолютно пустые внутренности.       А за ними падает Такемичи.       В его голове нет мыслей. Нет даже никаких воспоминаний или изображений садистской фантазии, мучавшей своего хозяина картинками «что, если». Нет даже множества эмоций, забивающих его бедное сердце, доводя его если не к остановке, то к тому, что Такемичи вырвет его своими собственными руками.       Есть одна эмоция, которой он не знает, не хочет, не может дать название, которая разрастается по всему его телу, зарождаясь из самого сердца, поражая, как неизведанная болезнь, всё его тело.       Одна эмоция заставляющая его задрать голову и издать душераздирающий звук, проносящийся по всему зданию.       Звук как будто кому-то больно.       Звук как будто кто-то открыл для себя агонию.       Звук как будто кого-то пытают.       Вой как будто кого-то снова убивают.       Всё что существует для него только этот вой.       А потом появляются руки. Чужие руки, сдерживающие, удерживающие его, не дающие выплёскивать его эмоцию.       И к одной эмоции присоединятся другая.       Ярость.       Ярость на мир, что продолжает ставить ему палки в колёса.       Ярость на эту временную линию, не способную на одну хорошую, грёбанную вещь.       (Ярость на себя не способного защитить самого дорого человека.)       Ярость на того, кто смеет сдерживать его.       Ханагаки бьётся в чужих руках, бьётся в стальных объятиях, четно пытаясь вырваться, пытаясь освободиться, пытаясь вонзить свои когти в чужую плоть, свои клыки в чужую шею, свои раздирающие его чувства в кого-то, кого угодно, другого.       Но этот кто-то не поддаётся.       Этот кто-то держит его в своих объятьях, не позволяя Такемичи причинить ему вред.       Не позволяя Такемичи продолжить причинять себе самому вред.       (Его шея – мириады алых линий, а под когтями смешалась его и его Манджиро кровь.)       Голос этого кого-то звучит у самого его уха нервным, хриплым, молящим полушёпотом, который Ханагаки не может разобрать.       Но настырно продолжает, не сбиваясь, как бы Такемичи не вырывался, как бы не брыкался и как бы всё-таки не доставал своими когтями по чужой плоти.       Спустя какое-то время Такемичи замечает, что голос повторяет одни и те же слова.       Спустя ещё какое-то и их смысл:       «Пожалуйста, успокойся, пожалуйста, придя в себя, блядь, Мичи, что ты за тварь такая!» Не самые приятные слова, выводят его из мира, состоящего из воя его и его Зверя, запаха искусственного океана, духов гортензий и рождённой сверхновой.       И возвращают в тот, где он сидит на полу в куче грязной одежды, рядом с ним матерясь через слово сидит, удерживающий его из-за всех сил Дракен, а комната кроме запаха маленького Армагеддона у моря пахнет также палённой кожей и последним снегом.       В тот мир, где это всё не имеет никакого значения.       Объятие рук, сжимающих его словно тиски, ослабевает, пока не исчезает вовсе, оставляя Такемичи сидящим на полу, даже не пытающимся встать.       Он просто…       Он просто…       (Он устал.       Ками, как же он устал.       Чем он заслужил это? Или же на его душе даже нет греха, и он просто вытянул короткую соломинку жизни?       Он хочет лечь в какое-нибудь тёмное место, свернуться там в комочек и слиться с окружающей средой, чтобы никто и никогда не смог его найти.       Не смог его потревожить.       Хочет вырвать это воющее, раздражающее создание из свое головы, чтобы там образовалась долгожданная тишина.       Никто не знает, что такое Звери на самом деле. Отражение души? Духи из другого мира? Коллективная шизофрения всего человеческого вида?       Такемичи сейчас точно знает лишь одно: он всё бы отдал за благоговейную тишину.       Без воя, без звука шагов, без звонкого лая.       Тишина, которая не будет тревожить его.       Тишина в которой он сможет раствориться.       Тишина в которой он сможет исчезнуть.       (Его когти снова тянуться к горлу.))       Руки возвращаются, но они не обхватывают его стальным капканом, нет. Руки осторожно, деликатно обхватывают его туловище и прижимают к чужой сильной груди. Такемичи моргает и утыкается ухом в чужую крепкую грудь. Неосознанно вслушивается в её ускоренное сердцебиение: «Тук-тук-тук-тук-тук»       Оно звучит сильно. Оно точно принадлежит сильному, здоровому сердцу, которое прослужит своему человеку ни один десяток лет. Прослужит сильному, здоровому человеку, чьи руки сейчас немного дрожат, вместе с чуть хриплым голосом.       –…Когда мы с Эммой поженились, я всё время терял своё кольцо, – тук-тук-тук. – оно было под стать её: с драгоценным камнем по середине, только больше и толще, – тук-тук-тук. – Ей нравилось, что мы друг другу подходим. Но я своё всё время терял, – тук-тук-тук. – А кольца с драгоценностями намного дороже обычных, поэтому – после того, как она в очередной раз проела мне мозги что я – долбоёб, посеял кольцо, – тук-тук. – Мы стали покупать мне обычные, без украшений, но и это не помогло. У меня работа руками, а лишняя хуйня на пальцах при починке мотоцикла будет только мешать, – тук-тук. – Снимал во время ремонта, мытья посуды, ещё при какой-нибудь хуйне и забывал. Постоянно. Хоть лепи мне на лоб напоминалку, всё равно забуду, – смешок; тук-тук. – И мы всё время ругались из-за этого. Первый год брака, ещё и эта хуйня… Было тяжело, – тяжёлый вздох; тук-тук. – Я шёл тогда из какого-то ресторана. Моднючее место, всё вылизанное от пола до люстры. Мицуя там бы смотрелся идеально, а Майки, – объятия сжались на нём чуть сильнее; тук-тук-тук. – Празднующий годовщину свадьбы сестры, как макака в… да в том же самом ресторане. Шёл, обдумывал другие варианты, и вижу магазинчик с рукодельными фигурками, – ещё один смешок, нежный, ностальгирующий; тук-тук. – А мы с Эммой за день опять поругались из-за какой-то фигни… Вроде я заляпал полотенце для ванной машинным маслом, которое просто невозможно отстирать… В общем, был я виноват, – голос его был полон смиренного юмора, а сердце нашло равномерный ритм. – Решил зайти, подумал, может найду какую-нибудь милую ерунду, чтобы вернуться с дивана на кровать… А там их оказалось до хрена. Все столы были в этих изящненьких фигурках - то ли из камня, то ли из чего-то ещё – и всё бы могло ей понравиться, – неприкрытая нежность его голоса заставила что-то в груди Такемичи сжаться. – Я стоял и смотрел на этих птичек, слоников, барашков, как последний на новые ворота, пока ко мне не подошёл владелец: худющий старичок с мультяшными усами и залысиной и спросил, что мне надо. Я обрисовал ему ситуацию и про годовщину сказал, и, вспылив, про кольца, а он, покивав, как будто что-то понял своей залысиной, пошёл куда-то в кладовку, – равномерное звучание чуть хриплого голоса Дракена опутало Ханагаки, и, увязнув в нём, он не заметил, когда его лёгкие наполнились кожей и специями. – И вернулся с альбомом для рисования. Я тогда не понял юмора и снова вспылил, но он оказался понятливым и терпеливым мужиком, объяснил, что кроме продажи фигурок, также занимается их изготовлением. Я подумал, что это просто гениальная идея, плюс до годовщины был ещё месяц – это может и первый наш год брака, но, бля, знаю же я эту чёртовы женщину не первый – с головой хватит мужику на изготовление. И он сделал. – его отрывают от широкой груди, и он перестаёт слышать чужое сердцебиение, но это его не слишком волнует, потому что голова Дракена утыкается ему куда-то в плечо, а длинные чёрные волосы легонько щекочут шею. Такемичи не обращает на это внимание. Лишь чуть поворачивает голову к немного притихшему голосу, чтобы лучше слышать историю. – Он сделал, и Эмма, она… Она была в восторге. Милая, пушистая кошечка и суровый пёс, конечно, она не могла сдержать восхищения. Да, конечно, мне прилетело, что спёр её кольцо и строил постную мину, когда она его по всей квартире искала, но, Ками, это того стоило, – и еле различимым шёпотом. – Её счастье того стоило.       Квартира погрузилась в тишину. Единственными звуками, доносившимися до слуха Ханагаки было копошение одежды, гул в голове и тяжёлое дыхание сидевшего рядом с ним друга.       Он открывает рот, желая спросить зачем Рюгуджи ему это рассказывает, но тот тяжело сглатывает и продолжает.       – После трёх недель, после… После исчезновения Эммы мне пришло сообщение на почту, что из того магазина надо забрать заказ. Я был удивлён. Эмма мне ничего не говорила об этом, хотя обычно любит рассказать о новом дизайне для очередной фигурки в подарок… Но я пошёл. Владелец встретил меня удивлённым взглядом и спросил, где моя жена, а я… Я… Я ничего ему не смог ответить, – Дракен всегда казался Такемичи грозным и несломимым человеком, возможно, из-за того, как в самые тяжёлые моменты тот держал себя, будь это нож в брюхе или родители пострадавшей из-за него девушки, а, возможно, потому что при первой их встрече тот зарядил с пинка обидчику Ханагаки в печень. Но сейчас, когда этот человек сидит рядом с ним и держит его в своих, с каждой секундой слабеющих от возрастающей дрожи, руках, он совершенно не кажется несломимым. – А он не знал, он ничего не знал, и просто отдал мне заказ, жалуясь, что это должен был быть сюрприз от Эммы мне, и… – сиплый, задушенный вздох застревает в горле Дракена и, кажется, где-то там же застревает сердце Такемичи, когда он разворачивается лицом к лицу его друга. – Это были две фигурки, Мичи. Это был котёнок и щенок.       Такемичи не заметил, когда Кен начал плакать.       Когда дорожки слёз появились на его щеках, падая на пол и одежду вокруг их.       Когда шрамы на его лице покраснели из-за пропитавшей их солёной воды.       – Они… Они были такими маленькими, Мичи. Маленький белый щенок, дурашливо наклонивший голову, высунув язык, и чёрный котёнок, готовившийся к прыжку, игриво задрав хвост, – его голос звучал также хрипло, как и в начале его рассказа. Только теперь его прерывает звук его учащённого дыхания и тихие, слишком хорошо знакомые Такемичи, звуки подавляемого горя. – Мы были женаты три года… Я совру, если скажу, что никогда не думал об этом, но это всегда казалось таким далёким, таким… Нереальным… Эмма… Я думал, что она не готова к этому, – тело Дракена начинает бить крупная дрожь, а капли слёз быстро барабанят по полу, но Кен не прерывает свой рассказ. Даже когда к себе его прижимает Ханагаки. – Она ведь такая молодая… Ещё ищет себя, не определилась… Запирать её с детьми было бы просто неправильно; Я думал… Я думал… Я пиздец неправильно думал, – из его горда наконец вырывается всхлип, которые быстро заглушает обеспокоенное урчание Такемичи. – Она хотела их, Мичи. Хотела детей. Хотела со мной детей. Хотела поговорить со мной о них… Но…       Он больше не мог продолжать свой рассказ.       Он мог только дрожать в крепких, осторожных объятьях человека намного меньше него, пытающегося из-за всех сил утешить его своим запахом полуденного солнца и мяты, своими нежными прикосновениями к волосам и тихим, равномерным урчанием.       Мог только плакать, горевать, вспоминать, вжимаясь всем телом в человека, чьё сердце также разбито, как и его.       Он мог только уткнуться носом в чужую шею, вдыхать запах его кожи и души, обливать и её слезами и чувствовать, как точно также намокает и его шея.       Они могли только вцепиться друг друга и не отпускать, пока их глаза, наконец, не устанут от слёз.              (Наото стоял в дверном проёме, смотря на них, до боли сжимая кулаки. Дракен знал, что Рюгуджи Эмма пропала после того, как вечером вышла из дома Тачибаны и направилась к себе домой. Дракен не знал, что в тот день она прибежала к своей лучшей подруге с горящими от восторга глазами, запахом лимонных конфет и положительным тестом на беременность.       Наото смотрит на клубок, состоящий из двух познавших самое глубокое горе людей, до боли закусывает щеку и чувствует, как по рту растекается отрезвляющая его не справляющийся с количеством информации рассудок кровь.       Дракен не знает об этом.       И Наото унесёт это знание с собой в могилу.)       Они навещают детский дом, в котором рос Хитто, и им везёт.       Изана Куракава тоже рос в нём.       Разговаривая с пожилой воспитательницей и рассматривая фотографии маленького, белобрысого мальчика, очаровательно недовольно или скучающе глядящего в камеру, трудно поверить, что этот ребёнок, рисующий деревья и строящий снеговика способен на убийство. Этот ребёнок может и нет. А взрослый, которым он стал, вполне.       Воспитательница не так уж много смогла им рассказать. Изана был замкнутым, угрюмым ребёнком, как и многие дети, от которых добровольно отказались родители, поэтому никогда и ни с кем не делился тем, что было у него на душе.       За одним исключением.       Какучо Хитто был единственным, кого юный Курокава мог назвать другом, хотя пожилая женщина ни разу этого не слышала. Но не заметить их связь было просто невозможно. Куда бы не пошёл мальчик с аметистовыми глазами следом за ним следовал другой, со страшным шрамом и невидящим глазом. Последнее пугало многих детей в детском доме, хотя вины Какучо в этом не было совершенно. Наверное, то, что Изана не был частью этих многих сыграло самую большую роль в их дружбе. Они были неразлучны, всегда вместе наводили шороху и всегда вместе за него огребали.       Поэтому было так неожиданно, когда в один день Курокава просто не вернулся в детский дом.       У мальчика было много проблем, начиная от психологических травм, нанесённых ему его опекунами, заканчивая некритичными сбоями в биологии. Он часто посещал их психолога, у которого Изана вызывал некоторые опасения. А уже тогда не молодой мужчина ночами, когда дети уже спали, а взрослые ещё нет, делился со своей пока ещё молодой коллегой самыми интересными и тревожащими случаями.       Курокава, на их счастье, был одним из них.       По воспоминанием пожилой воспитательницы, уже почившего специалиста волновал тип мышления его юного пациента: маниакальная убеждённость в виновности людей в трагедиях в его жизни, даже если они никак к этому не причастны. Будто бы юный разум мальчика не мог справиться с мыслью, что мир вокруг него просто жесток и в нём бывают спонтанные несчастья, и сам создавал злодеев, виновных во всех бедах мира, основываясь на антипатиях самого мальчика. Такими «злодеями» часто выступала бросившая мальчика семья: мачеха и, иногда, сестра. Иногда тот упоминал и других родственников, но он всегда говорил о них слишком мало, чтобы психолог точно мог понять кем они ему приходились. Был среди них, редко всплывающих имён в спутанной детской, только один, о ком мальчик мог говорить также открыто, как и о своём лучшем друге.       Шиничиро Сано.       Изана был от него без ума. После знакомства с ним больше ни один сеанс не проходил без упоминания этого имени, пускай и не всегда в лестном для самого Сано ключе. Шиничиро был слабым, смешным человеком над которым мальчику с аметистовыми глазами нравилось насмехаться. Но это не мешало тому же мальчику восхищаться этим смешным взрослым и желать равняться на него.       Появление Шиничиро Сано в жизни Курокавы Изаны казалось наступление долгожданной весны в жизни мальчика.       Оказалось это была лёгкая оттепель перед началом лютых холодов.       Никто в детском доме точно не знал, что именно случилось с Шиничиро. Воспитательницы, успевшие познакомиться с молодым Сано, говорили, что он был приятным, весёлым мужчиной, который очень тепло относился к блондинистому мальчику, поэтому никто не верил, что он просто бросил его.       В это не верил и психолог, который пришёл в ужас от состояния Изаны после исчезновение мужчины. Его вполне сдерживаемые маниакальные наклонности переросли во что-то, вызывающее несдерживаемое опасение. Детский ум был не способен принять смерть, вечное исчезновение самого дорого человека, поэтому он придумал себе, что он ушёл. Но также он не мог допустить, чтобы тот ушёл от него добровольно. А зная о склонности Изаны придумывать себе злодеев, понятно кого он обвинил в «исчезновении» Шиничиро.       Участились приводы в полицию и разбои, то, что раньше вполне вписывалось в детские жестокие шалости, превратилось в малолетний бандитизм и насилие.       Изана катился по наклонной и вёл за собой по-прежнему верного ему Какучо.       А когда из-за глупого спора Куракава напал на другого ребёнка, расцарапав тому руку в мясо и оставив множество шрамов, все поняли, что пора принимать решительные меры.       Терапия Изаны до того момента продвигалась по большей части без медикаментозного вмешательства. Психолог говорил с ним, слушал его и пытался в меру своих возможностей помочь мальчику с демонами, живущими внутри него. Однако, этот путь долог и тернист, а какое-то решение требовалось прямо сейчас. Прописанные таблетки были, грубо говоря, успокоительным. По словам производителей эти таблетки могли влиять не только на человека, но и на его Зверя, ускакивая его. Многие альфа-омега потребители говорили, что их Звери, до этого довольно агрессивные, стали более спокойными и сонными. Пожилой мужчина, как профессиональный психолог, не особо доверял подобного грубому воздействию на собственного Зверя, но как ответственный за благополучия детей в этом детском доме, он должен был сделать выбор.       Выбор встал в пользу целости всех остальных детей и Изаны, чьи некритичные проблемы в биологии ухудшились, а состояние из раздражённого и незаинтересованного, стало апатичным.       Он не превратился в эмоционального инвалида, но теперь все его эмоции доходили до него с опозданием из глубокой бездны его души.       Да и с агрессивностью Зверя это проблемы не решало.       Его Зверь, чувствующий, что его человек в критическом состояние и не видящий агрессора, срывался на каждого, кто находился рядом, за исключением Какучо, заставляя и своего человека нападать на того, кого Зверь посчитал опасным. Изана нуждался в том, чтобы ему доказали, что он в безопасности, что никто не причинит ему боли, чтобы и его Зверь почувствовал это и вышел из режима «бей или убей». Но вместо этого они искусственно вели Зверя в сон в самые кровавожадные его моменты, что не могло хорошо сказаться на связи мальчика с существом в его душе.       На момент своего исчезновения Изана Куракава – семнадцатилетний парень-омега с проблемами в гормональном фоне, проблемами в взаимоотношениях с собственным Зверем и очень запущенным синдромом внешней вины.       Есть у Такемичи стойкое чувство, что за двенадцать лет не многое поменялось.       Проведя целый день в детском доме и разговаривая с единственной заставшей двух мальчиков воспитательницей, Такемичи, Наото и Дракен пришли к выводу, что точками невозврата стали три события: смерть Шиничиро, причина его побега и смерть Какучо Хитто.       Первое, при всём желании, Ханагаки изменить просто не в силах.       За второе и третье ещё готов побороться.       (Готов побороться за Дракена, скулящего в его рука с ним, на одной ноте.       За Хинату, надевающую самую прекрасную и лживую улыбку, скрывающую по макияжем тёмные круги.       За каждого знакомого-незнакомца, звонившего ему и навещавшего его, смотрящего на него больными, обеспокоенными глазами.       За Мансаку Сано, сурового старика с его бесконечной любовью к своим внукам.       За Эмму, юную девушку, что должна стать молодой женщиной, а затем старой бабушкой рука об руку вместе с Дракеном.       За его Манджиро Сано.)       Закончив расследование Наото с хмурым взглядом, ушёл. Он не знал о путешествиях во времени, так что для него вся собранная ими информация имела практически никакой ценности: грустными историями злодеев он не увлекался ещё с детства, как маленький будущий полицейский, говорил, что их всё равно догонит правосудие.       Они остались в квартире с Дракеном в его квартире одни. После того «случая», о другом месте больше даже не упоминали, поэтому путь туда для них был закрыт.       (Но Такемичи знал, помнил, видел, чувствовал.       И никакие путешествия во времени не могли это изменить.)       Поэтому они остались здесь, к удивлению, Тачибаны. Обычно, заканчивая с расследованием на день - а точнее на глубокую ночь – Наото подвозил Ханагаки домой и с Дракеном ехал к себе.       Но сегодня он оставил их одних, думая, если про них не пронюхает старшая Тачибана и Кисаки, то завтра они снова увидятся и продолжат искать информацию об Изане.       Прощаясь с ним и слушая его размышления о том, где бы они могли поискать более актуальную информацию, Такемичи чувствовал, как из непроизнесённых им слов образуется ком в горле.       Потому что они завтра не увидятся.       Возможно, Такемичи встретит «завтра» Наото, но тот будет не взрослым мужчиной в костюме и недельными синяками под глазами.       Тот будет маленьким мальчиком, главной проблемой которого являются хулиганы в школе и что сестра заставила смотреть вместе с ней мелодраму вместо сёнена.       Хотя последнее, Ханагаки уверен, актуально будет всегда.       Он попрощался с этим Наото, молясь, чтобы тот, которого он встретит в следующем будущем, не имел таких больших мешков под глазами и вернулся к Дракену.       Они оба знали, что должно сейчас произойти. В истерическом приступе честности Такемичи не забыл упомянуть об триггере в виде рукопожатия и, как подозревал Тачибана в одном из своих конспирологических заходов, желания изменить прошлое.       Как хорошо, что этого желания в Дракене было столько же, сколько в Такемичи.       Они должны были просто взяться за руки и всё.       Привет прошлое, Ханагаки вернулся, чтобы снова попытаться вырвать парочку людей из когтистых, упрямых лап судьбы.       Но они почему-то не торопились это делать.       Они изучали друг друга взглядом в гостиной Дракена, как незнакомцы. А возможно, как слишком хорошо знающие друг друга люди, готовые скоро искать в знакомом лице тысячу различий.       Смотря на хмурое, осунувшееся, покрытое шрамами лицо, Такемичи понял, что он никогда раньше не задумывался о том прошлом, которое он оставил.       То прошлое, где его переехал поезд и Аккун стал его убийцей.       То прошлое, где он сбежал от похорон Хинаты и Аккуна.       Интересно, кто проводил его похороны? Хината и Наото, что были ему как брат и сестра? Или мать, отказавшаяся от него, когда он не смог поступить в медицинский университет даже с её связями, в качестве последнего родительского долга похоронила его? Была ли она вообще на его похоронах? Или просто отдала его тело гробовщикам, забрав обратно урну с прахом? Такемичи не нравится идея кремирования. Ему не нравится мысль, что после смерти всё место, что он будет занимать, будет умещаться в одной маленькой урне. Это слишком похоже на его жизнь, где он жил в ничтожно маленькой съёмной квартире. Он не хочет занимать ещё меньше места после своей смерти.       Кто был на его похоронах? Хината и Наото, возможно, если не будет важных дел, мать. Отец? Он мог бы приехать ради него из Германии и залить своими слезами его новую могилу… Как жаль, что из-за его новой жены они перестали общаться и он даже не узнает о его смерти. Кто ещё?.. Миссис Игараси и Юки? Тачибаны знали, где он работал, и что у него были хорошие отношения с хозяйкой цветочного и коллегой, так что вполне… Но ему бы не хотелось, чтобы они были там. Не то чтобы они ему не нравились, наоборот, даже очень, просто… Они его не знали. А он не знал их. Миссис Игараси казалась открытой книгой, готовой рассказать каждому кто окажется с ней рядом историю её жизни со всеми неудачами, но никогда нельзя было сказать на сколько искренняя улыбка на её лице и где сейчас находятся её мысли, а Юки была вечно уставшей и недосыпающей студенткой, с которой можно было обсудить последние новости и послушать сплетни колледжа, но ничего более, не слишком общительной она была. Его они знали как вечно нервного молодого человека, почти без запаха и с бесконечным запасом нытья.       Они не знали его, а он не знал их. Он не хотел бы видеть их смущённый взгляд в землю, от того, что они – половина людей на этих похоронах, и они не могут заплакать...       ...Ах.       Точно.       Он совсем забыл...       (...Что у того него отняли единственных двух человек, способных оплакать его.)       …А как бы проходили похороны, где он был гостем?       Он, наверное, ничего не понимал. Пришёл в себя рядом с Наото, смотрящего на него наверняка очень странным взглядом. Потом бы как всегда ответственный младший Тачибана отвёл его домой, а через несколько дней пришёл бы к нему с костюмом и отвёл бы на двое похорон. Он бы смотрел на два закрытых гроба, в которых заточены двое самых дорогих ему людей, пожранных пламенем, и думал, что, чёрт возьми, могло произойти за две недели? Ему бы дали слова, ожидая, что он, как очевидец, как почти третий виновник этого события, произнесёт какую-нибудь трогательную речь, а он не сможет произнести ни слова.       Потому что нечего произносить.       Потому что не было его там.       …И что будет с этим будущем, когда Такемичи и от сюда исчезнет?       Схлопнется ли оно, как мыльный пузырь? Опадёт ли ветка, чтобы на её месте выросла новая? Или рядом, из одного места, но в другом направление вырастит другая?       Исчезнет это будущее (его настоящее) или оно будет существовать, но уже без него, Ханагаки Такемичи, путешественника во времени?       Такемичи не знает и вряд ли когда-то узнает.       Но, смотря в тёмные глаза Дракена, мелочно хочет, чтобы оно осталось существовать только в его памяти.       (Чтобы о шрамах на лице знал лишь он и его руки.)       Думает ли о чём-то подобном сейчас Дракен?       Интересно, но…       Неважно.       Это уже не имеет никакого смысла.       Такемичи протягивает Дракену руку с розовой звездой и улыбается.       Его улыбка не весёлая. Она грустная и смиренная, полная безнадёжности и решимости.       Это улыбка, которую даришь, прощаясь с человеком.       Дракен смотрит сначала на руку, а затем на его лицо, на его улыбку.       Секунда.       А затем его губы трогает точно такая же.       Такемичи хихикает, и не знает от кого пытается скрыть очевидный всхлип.       Он не прощается со многими вещами в этом будущем. Если всё пойдёт как надо, у него по-прежнему будут Наото и Хина, старые и новые друзья и даже семья Кисаки с их помешанной на нём армией телохранителей.       Но определённо прощается с Дракеном, потерявшим как и он, самое дорогое, свыкшимся с этой мыслью, но так и не научившимся с ней жить, носящим шрамы от его руки с весёлым безразличием, проводившим у его палаты дни и ночи, чтобы вставить его мозги на места, поверившим в его бредовую историю, являющуюся ужасной реальностью, расследующий с ним дело, правильность и эффективность которого он сам даже не сможет увидеть.       Как и Дракен прощается с ним, стоящим перед ним.       Они не говорят друг другу «прощай».       Просто вдыхают запах морозной мяты и тёплой кожи, когда сцепляют руки.       (Просто чувствуют, как один зверь пропадает с территории другого в вихре синей молнии.)       Наото, как и Дракен, никогда не спрашивали его как ощущаются путешествия во времени. Он этому даже рад, потому что это сложно описать. Но не сложнее, чем саму концепцию.       Это молния, проходящая через его тело. Она входит в него через руку, проникает в тело через вены и разносится по всему организму через нервную систему. Если бы такое произошло с кем-то другим, ему было бы как минимум больно, а как максимум - летально. Но Такемичи не чувствует боли, когда переносится на двенадцать лет назад в прошлое. Но это и не приятно. Не холодно, не жарко.       Это… это просто время.       Он не может по-другому это описать то мгновение.       Лишь мгновенье и он больше не в квартире с голубыми обоями и мягким ковром, а в смутно знакомой комнате, пропитанной светом.       Лишь мгновение и он не стоит перед Дракеном, смотря в тёмные, потухшие, нежные глаза, а сидит за светлым деревянным столом и смотри на листок бумаги, исписанный какими-то уравнениями.       Лишь мгновение и в его руке больше нет большой руки Дракена, а лишь ярко красная шариковая ручка.       Лишь мгновение и его голову больше не заполняют мысли об Изане, Какучо, ужасном будущем и Дракене.       Лишь мгновенье и всё чем является его мир – запах гортензий и океана.       Такемичи перестаёт дышать. Он боится сделать ещё вздох. Боится, что стоит ему вдохнуть ещё раз и воздух, наполнивший его лёгкие, будет лишён этого, самого необходимого ему, запаха.       Боится, что этот запах является лишь его больной фантазией.       За спиной слышится скрип кровати и недовольной сонное бормотание.       Ханагаки, с неестественно прямой спиной, медленно поворачивается назад.       И видит видение наяву.       (Альфа медленно встаёт. Всё его внимание принадлежит огромному дремлющему телу в чужой душе.)       На мягкой кровати поверх одеяла лежит человек. Его голова с пышной блондинистой шевелюрой лежит на подушке, пара длинных локонов прикрывают его лицо, слегка сдвигаясь каждый раз, как человек делает глубокий вздох. Руки находятся на груди, придерживая одним своим весом какую-то мангу, не позволяя ей упасть на пол во время очередного вдоха. Одна нога полностью выпрямлена, показывая, что человек на кровати не самого высокого роста, а другая сгибается в колене.       (Альфа не позволяет ни скулежу, ни рыку вырваться из его пасти.       Он не отводит своего взгляда, когда начинает двигаться к чужому Зверю.)       Такемичи, не отводя синих глаз с вытянутыми зрачками, встаёт из-за стола и неестественно медленными шагами начинает приближаться к кровати. Он делает один осторожный шаг и застывает, прислушиваясь, приглядываясь к человеку на кровати, крадучись продвигаясь к нему. С каждым шагом его сердцебиение ускорятся только для того, чтобы вернуться к обычному ритму. Он не издаёт лишних звуков и не позволяет своему запаху наполнить комнату.       (Альфа ступает на чужую внешнюю территорию и игнорирует болезненное желание заскулить и, свернувшись комочком, утонуть в запахе гортензий и океана.       Он продолжает двигаться к своей жертве.)       Жертва не должна знать о приближение хищника.       С каждым шагом запах, наполняющий комнату, затуманивающий голову Такемичи и исходящий от человека перед ним становится сильнее.       Он думал, что запах от одежды в той квартире сводил с ума.       Нет.       То был жалкий суррогат, не способный сравниться с чистой амброзией, наполняющей его лёгкие прямо сейчас.       Он мог чувствовать нежные, но стойкие цветы гортензий, отдающие медовой сладостью, набравшиеся сил после проливного дождя. Мог чувствовать солёные волны океана, таящего невообразимых монстров на своём дне, бьющиеся о берег. Мог чувствовать сонливость, сытость и комфорт, исходящие от человека перед ним.       Нет. Ни в какое сравнение.       (Альфа делает шаг на смежную территорию, не встречает никакого сопротивления и, не сдержавшись, довольно урчит.       Доверяет. Не видит опасности.       Какая милая, глупая кошечка.)       Он встаёт прямо у кровати человека и с жадностью грешника, узревшего врата рая, пожирает его взглядом.       Блондинистые, лохматые, непослушные волосы, раскиданные на подушке.       Слегка загорелая кожа лица и рук от постоянного нахождения на улице.       Чуть приоткрытые губы, которые то медленно втягивают воздух, то медленно выпускают его.       И закрытые глаза, обрамлённые коротким веером ресниц.       У видения перед ним очаровательно открытое лицо, когда оно спит.       Видение перед до ужаса доступно ему, когда оно спит.       Видение перед ним до криков до крови из глотки и слёз, пока не вытекут глаза, не похоже на себя мёртвого.       Видение перед ним – живой Сано Манджиро.       Его Манджиро.       Такемичи хочет заплакать. Хочет лить слёзы над ещё дышащим телом, давясь всхлипами и словами, которые не может произнести. Хочет лечь рядом с кроватью человека перед ним или в его ноги и, как побитый, но верный до последнего мгновения своей жалкой жизни пёс, лежать, не тревожа его сон, ожидая, когда глаза, полные прекрасной пустоты, откроются. Хочет сложить руки в молитву и благодарить того, кто даровал ему эту силу, за то, что он снова может слышать тихое сонное сопение и размеренное дыхание.       Но больше всего он хочет, чтобы Манджиро больше никогда его не покидал.       Такемичи поднимает руку и осторожно убирает несколько прядей светлых волос, прикрывающих спящее лицо, слегка поглаживая мягкую кожу щёк.       (Альфа подступает к внутренней территории и видит вальяжно разлёгшееся пушистым пузом к верху полосатое, огромное тело.)       Альфа улыбается, показывая заострённые, удлинённые клыки, когда в ответ на его прикосновение Манджиро что-то бубнит под нос и жмётся к руке.       Он урчит, в восторге от того, какая податливая и тактильная у него пара.       Улыбка быстро сползает с лица.       Нет. Пока ещё не пара.       (Чужой Зверь дёргает ухом и слегка поднимает голову в сторону неожиданного гостя. Завидев знакомую золотую шерсть, он быстро успокаивается, довольно, доверчиво урча, встречая нежданного, но всегда желанного на его территории гостя.       Альфа, к удивлению, другого, ступает на внутреннею территорию медленными, хищными шагами.       Не отводя от своей жертвы взгляд.)       Но вот-вот станет ею.       Такемичи сам мог бы привести себе сотню причин, почему делать то, что он собирается сделать, не стоит. Что это не справедливо по отношению к Манджиро; что он отнимает у него свободу выбора. Что прикасаться к спящему подростку, как бы сильно ты ему не нравился, идея откровенно жуткая. Что кусать, отмечать, метить спящего подростка за гранью жуткого. За гранью морали.       Как жаль, что все эти причины сейчас не имеют для Такемичи никакого значения.       Всё что имеет для него смысл, вес, значение – это Манджиро.       И всеобъемлющая пустота его глаз в груди Такемичи.       Такемичи держал его труп. Такемичи вдыхал его последние вздохи и чувствовал, как их его запаха исчезает вся жизнь, не оставляя после себя ничего. Такемичи держал его в своих объятиях, четно пытаясь удержать саму жизнь, как будто смерти не всё равно насколько дорог тебе тот, за кем она пришла, и сколько раз ты перевернёшь вселенную, чтобы снова услышать его дыхание.       Он жил с этой пустотой месяцами.       (Как будто в момент смерти Манджиро пришёл конец и сердцу Такемичи.       Но оно не разбилось.       Оно устроило коллапс.       Породив чёрную дыру, цвета самых любимых глаз.)       Он научился игнорировать её. Научился скрывать даже от самого себя, сколько его эмоций мыслей и его самого она поглотила, затянула внутрь себя. Потому что у него была цель, миссия, необходимость, от которой он не мог себе позволить отвлекаться, даже если то, что когда-то было сердцем, желало поглотить всего его.       Она могла поглотить его всего, оставив лишь пустую оболочку с навсегда заснувшим зверем.       Но его вместе с живым Манджиро ей оказалось слишком много.       Чувств, одолевающих остатки его сердца, было слишком много.       (Чёрная дыра наполнилась.       И последовал взрыв.)       Альфа забирается на кровать и осторожно, чтобы не разбудить мирно спящего на кровати, садится сверху него, чуть давя на ноги. Человек чуть морщится во сне, но Такемичи начинает урчать, издавая звук полный покоя, комфорта и безопасности, нежно гладя обоими руками чужое лицо, положив локти рядом с головой на подушку, зачарованно смотря, как лицо другого альфы под ним тут же разглаживаете, а щёки едва заметно краснеют.       Он думал, что всю жизнь будет одинок. Что такое жалкое, никчёмное создание никто и никогда не сможет полюбить. Что вверх его мечтаний – семья Тачибана с субботними ужинами и ежемесячные звонки Аки.       И этого было достаточно.       А потом был Манджиро и показал, что у него может быть больше.       Что у него может быть кто-то смотрящий на него очарованным, глупым, влюблённым взглядом.       Что кто-то может жадно вдыхать его запах, не способный насытиться.       Что кто-то может посмотреть на него низкорослого, худощавого, слабого и решить:       «Да. Я хочу провести всю свою грёбанную жизнь с ним.»       А потом этот кто-то посмел умереть.       (Альфа подступает к слегка растерянному, но по-прежнему не обеспокоенному Зверю, и сладко урча залазит на него.       Тёмные глаза непонимающе изучают златошёрстного Зверя, стоящего над его доверчиво открытым пушистым животом. Зверь, меньше его размером раза в два, смотрит на него крайне пристально, нежно и хищно.       Глупая, считающая себя всесильной, кошечка даже не пытается бежать.)       Такемичи не винит его за смерть. У него достаточно было криков в стену из-за несправедливости судьбы.       Но за то, что он оставил его одного?       Альфа открывает рот, выпячивая заострённые прорезавшиеся клыки и наконец-то позволяет запаху палящего солнца наполнить комнату.       Он мог иметь Зверя Манджиро в своей душе. Мог хотя бы иметь неопровержимое доказательство того, что его пара жива, а не только слова полицейских. Он мог иметь на своей коже запах Манджиро, его след от укуса на своей шее, нестираемое доказательство их связи, их уз, за которые они оба бы схватились из-за всех сил, чтобы не позволить ни Изане, ни смерти разлучить их.       У него могло это быть.       Нет.       У него должно это быть.       И он просто исправляет эту маленькую ошибку.       В конце концов, разве не в исправление ошибок самой судьбы состоит его роль?       Человек под ним делает глубокий вдох и только тогда Такемичи понимает, насколько близко его лицо к лицу Манджиро. Насколько близко оно к мягким цитрусовым шампунем волосам, щекочущим его нос.       Насколько он близок к бледной, незапятнанной, нежной шеи.       Он застывает.       Тонкий голос разума, кое-как пробивший через не прекращаемый гул крови и жажды в ушах, шепчет ему очевидные вещи. Что то, что он собирается сделать неправильно. Что это несправедливо. Что это во всех развитых странах аморально.       Этому тонкому голоску удаётся удержать его на несколько секунд.       А затем его окончательно оглушает чуть хриплый со сна голос.       – Такемучи?..       Такемичи отрывает взгляд узких зрачков от шеи и молниеносно поднимает его на лицо. На него в ответ смотрит маленькая тёмная бесконечность чуть мутная под сонной дымкой.       Маленькая тёмная бесконечность, являющаяся глазами Манджиро.       На него смотрит Манджиро.       Живой Манджиро.       Живой, живой, живой, живой, живой-       Комната почти горит от запаха жара термоядерного солнца, наполняющего его.       Сонный взгляд Манджиро быстро сменяется растерянным, чуть испуганным, когда он видит перед собой своего любимого человека, на виснувшего над ним с безумными, хищными глазами и обнажёнными клыками.       (Лежащий Альфа вздрагивает, чувствуя непривычное чувство страха своего человека, и собирается подорваться и узнать, что с ним не происходит. Но его не пускает раскатистое, угрожающее рычание из пасти самого очаровательного Зверя в его с его человеком жизни и не маленький вес золотошёрстного тела, давящего на него сверху. Он не видит белоснежные, острые клыки, но чувствует их у своей шеи.)       – Таке…       Альфа не даёт ему договорить.       Такемичи не стал бы помечать Манджиро, потому что искренне считал это правильным. Считал, что он, как незваный гость этого времени, не имеет право совершать подобные поступки. Что они должны принадлежать тем, кому это время принадлежит.       Как жаль, что в момент, когда звериные клыки впились в белоснежную шею, в его голове совершенно не было подобных мыслей.       Единственное, что осталось в его голове – было победоносным воем наконец дорвавшегося до своей самой желанной добычи Зверя.       И, не далеко ушедшим от звериного, скандирования одного единственного слова:       Мой