Спасение златошёрстным Псом

      Солнце, совершающее свой бесконечный ход, было высоко на небе. Оно находилось в самом своём зените, согревая светом и теплом любую поверхность вокруг себя, на какую только удалось пасть её вездесущим лучам.       Небольшая жилая комната в додзё семьи Сано не стало исключением.       Хотя и у них, настырно лезущих в каждое отверстие, был свой предел, обусловленный положением их светила на небе, поэтому не вся комната была ими обмыта, разделяя её на две части: одну, купающуюся в тепле и свете, и другую, обделённую ими.       Но, странным образом, от «тёмной» половины комнаты намного больше пахло солнцем, чем даже от самой известной людям карликовой звезды.       А жар, исходящий от двух тел на кровати, не тронутых её светом, кажется, намеревался соперничать с жаром самого светила планеты Земля.       Но не то, что бы это глупое, бессмысленное соревнование сейчас волновало хоть кого-то из них.       Альфу, жадно прижимающего к себе свою пару, меньше всего волновала какая-то светящаяся штука в небе. Он бы не обратил на неё внимание, даже если бы в этот самый момент она взорвалась, обрекая всю планету на гибель.       У него было бы ещё семь невозможно сладких, томительных минут, когда его краснеющая, дрожащая под ним пара была в его руках.        «Как хорошо, что у меня намного больше времени» - счастливо подумал он и лизнул чужую шею, оставив на ней широкий, влажный след. Тело под ним мелко задрожало и предприняло ещё одну совершенно тщетную попытку выбраться из тюрьмы его стальных рук, но он даже не сдвинулся с места, лишь теснее прижался к безумно желанному им телу, вжимаясь своими открытым животом в беззащитную кожу живота другого, чуть сжимая в своей хватке невообразимо тонкую талию и провокационно оголённое плечо, жадно утыкаясь лицом в чужую шею, вдыхая самый прекрасный запах пропитанный отчаянным желанием.       Из-за рта его милой пары вырывается отчаянное хныканье, и она начинает из-за всех сил вертеть головой, противясь сводящему с ума удовольствию от нежных прикосновений сильных рук, от запаха обволакивающего саму его душу и горячего дыхания у самого интимного места для любого альфы или омеги.       Альфа хмыкает и широко улыбается, показывая заострённые клыки, очарованный этим милым звуком и желающий слышать его ещё и ещё.       Рот снова открывается у покрасневшей от смущения и долгого истязания шеи и горячий поток воздуха вновь омывает её, заставляя её владельца издать короткий, задушенный, высокий стон. Жертва стальных объятий мелко дрожит в чужой хватке и пытается собрать разбегающиеся мысли в кучку, чтобы придумать, как вырваться из под нависающего над ним тела, и чтобы не податься тонкому голоску чего-то первобытного в своей голове уверяющего её, что именно здесь её место и нигде в мире ей не будет так хорошо, как сейчас и здесь.       Острые клыки слегка царапают горячую, покрасневшую кожу и все мысли мгновенно схлопываются в блондинистой голове. Он даже не успевает издать задушенного писка или пробормотать имени своего нежного истязателя, как в множество раз истерзанную кожу между шеей и плечом впивается любовный укус. В голове у обоих пустеет, и там, где один может только довольно урчать, наслаждаясь долгожданным вкусом своей пары, солёной сладостью его пота и лёгкого привкуса железа от прокушенной до крови плоти, другой может лишь выгнуть спину, открыв рот, жадно, прерывисто вдыхая недостающий его мозгу кислород, без которого перед глазами темнеет, чувствуя как по всему его телу распространяется мало знакомое удовольствие.       Он никогда в жизни не испытывал подобного, не думал, что когда-нибудь найдёт того, с кем испытает подобное. Чувство, когда в его беззащитную шею впиваются нежными укусами, оставляющими собственнические метки на всеобщее обозрение. Показывающие всему миру, что этот человек занят и вам придётся вырвать его из чьих-то холодных, мёртвых лап.       Но сейчас эти лапы невообразимо горячи, когда медленно, чуть царапая заострёнными когтями нежную кожу боков и живота, заставляя человека под их обладателем издать нуждающиеся хныканье и пролить ещё парочку драгоценных слезинок из своих затуманенных наслаждением глаз, которые он сможет слизать с покрасневших, очаровательных щёк, продвигаются выше, проникая под футболку, стремясь исследовать и присваивать себе всё новые и новые территории.       Альфа, наконец, отрывается от манящей его с первого дня шеи больше, чем на несколько секунд, и приподнимается, чтобы оценить и насладится делом рук своих.       Хотя, правильнее будет сказать зубов.       Его милая пара под ним представляет собой поистине прекрасный и грешный образ. Бледная, покрасневшая кожа заплаканного лица, по которому даже сейчас, не переставая, проходят дорожки от слёз. Его обычно сияющие множеством эмоций глаза затуманены толстой плёнкой жара, смущения и желания, которое милое, меленькое создание отчаянно не хочет признавать, но и которому совершенно не может противиться. Рот провокационно приоткрыт, из него выходят маленькие, хриплые вздохи, которые альфа решает поглотить, прижавшись к этим покрасневшим, от многократного использования, влажным губам, как только всецело насладиться видом. Светлые волосы растрёпанные и взмокшие хаотично раскиданы по подушке, но ни одна из этих прядей не закрывает собой восхитительную картину, являющуюся изображением лица его пары, находящегося на грани. Он позаботился об этом.       И наконец шея.       О, эта хрупкая, бледная и совершенно не тронутая ещё пол часа назад колона, которая наконец выглядит так, как ей было уготовано выглядеть с их первой встречи. Она была красной от долгого истязания жадным ртом, оставляющим красноречивые засосы, влажным языком, неспособным до конца насладиться лакомым вкусом кожи человека в его объятиях, и острыми зубами, не желающими перестать метить собой каждый сантиметр его милой, дрожащей пары.       Альфа довольно заурчал, счастливый, от обретения долгожданной связи, от самого манящего вкуса на его языке и от абсолютного знания, что теперь этот глупый, неудачливый, милый человек навсегда его.       Будто почувствовав его крайнее счастье, второй альфа тихонько заскулил, полностью обращая на себя внимание двух глаз с по-звериному вытянутыми зрачками.       Он взял одну из рук с заострёнными когтями, вытащил её из-под своей футболки и потянул к своему лицу, уткнувшись в мягкую ладонь и продолжая издавать отчаянные, нуждающиеся звуки. Он тёрся об неё своим лицом, прижимаясь щеками, пока его лицо не остановилось у самого запястья. Он застыл на секунду и до этого закрытые глаза приоткрылись и заострённые зрачки взглянули в точно такие же напротив. Он о чём-то думал секунду, прежде чем что-то решить и быстро ухмыльнуться.       Альфа не успел насладиться видом этой заговорческой, шкодливой ухмылки, как в его запястье расцвела колющая боль.       Его пара кусала его запястье, лишь слегка пуская кровь, не позволяя себе причинить ему значимый вред, а после отстранилась и, не отводя своих глаз от его, медленно провела по новой ране языком, слизывая две выступившие капельки.       Убрав их, она довольно заурчала, прищурив свои незабываемые глаза. – Альфа…       Он мог бы кинуться на свою явно нарывающуюся новообретённую пару. Мог бы сильнее прижать её к себе и к кровати. Мог бы наконец снять эту совершенно бесполезную уродливую футболку и, возможно, даже эти раздражающие штаны. Мог бы пометить, оставить свой след на каждой части его тела, чтобы при любом праздном взгляде смотрящему становилось очевидно, что этот человек занят.       Мог бы полностью поглотить этого альфу и сделать его полостью своим.       Связь только образованная, наконец, связавшая их Зверей, их души воедино, пела, посылая чувство единства, причастности, принадлежности по всему телу прямо в сходящий с ума от эндорфинов разум.       Но именно в этот момент дверь в его комнату открылась, разрушая их маленький уголок рая.       – Манджиро, что… Какого чёрта?!       Альфа предостерегающе зарычал, защитно придавив свою испуганно пискнувшую пару к кровати.       Этот человек, этот альфа с резким запахом дерева, зачем он сюда пришёл, зачем он тревожит его и его пару?!       – Немедленно, блять, отпусти его!       Теперь рык Альфы звучал откровенно враждебно и мятежно. Он не собирался выпускать свою пару из своего гнезда, где она так идеально лежит в подушках и одеялах, пропитанных его, их запахом, тем более, когда рядом есть кто-то ещё!       Альфа попытался прикрыть собой тот грешный образ, представляющий собой его человека, но с немалой долей раздражения понял, что его роста на это тупо не хватит.       Его пара тоненько захныкала, закрывая красное лицо руками.       Было очевидно, что делает она это далеко не от сводящего с ума желания.       Он издал виноватый, несчастный звук.       – Манджиро, блять!       Этот старик всё испортил!       Такемичи мало что успел осознать, оказавшись в прошлом.       Сначала было только осознание самого факта перемещения и догадки о том, где он мог бы находиться.       А потом был запах гортензий, моря и покоя и всё перестало существовать кроме него и того, кто этот запах источает.       Такемичи с трудом может воссоздать в своей голове то, как он оказался на кровати, уткнувшись в чужую шею. До боли чётко помнит, как в безумно любимом запахе промелькнул страх. До фантомных ощущений во рту помнит, как вонзил в эту белоснежную шею клыки.       А дальше его память откровенно подводит.       Он в упор не помнит, как оказался спиной на кровати, дрожащий и стонущий, еле осознающий себя и своё окружение, знающий только одно, если эти зубы, руки, язык продолжат так касаться его, он сойдёт с ума, о чём он и пытался сказать Манджиро. Но тот то ли не понимал, то ли чихать хотел на его опасения, потому что с завидным остервенением заткнул его рот своим, прокусывая то ли его, то ли свою губу, придавая из поцелую кровавый привкус.       После этого рассудок милостиво покинул Такемичи, оставив после себя дрожащие, хнычущие месиво только и знающие, как скулить, напрашиваться на ещё одни поцелуи и желать, желать, желать большего.       После этого были лишь фрагменты.       Вот он с Манджиро лежат в гнезде, предаваясь одному с древнейших пороков.       Вот кто-то на них орёт и Манджиро гортанно рычит, вжимая Ханагаки сильнее в кровать.       Вот Манджиро рядом с ним нет, от чего он истошно, жалобно скулит, не желая отрываться от источника запаха гортензий и моря, особенно когда в нос настырно лезет дерево и оливки.       А вот он сидит на диване в смутно знакомой гостиной, завёрнутый в голубое, судя по запаху, абсолютно новое одеяло, с чашкой холодной воды, рядом с ним в домашнем противогазе сидит Эмма, испускающая запах волнения и натужного спокойствия, оседающий кислой конфетой на языке, а перед диваном на коленях понуро сидит Майки, которого с душой материт Мансаку Сано.       –... Без мозгов и стыда! - начало его праведной тирады было пропущено Такемичи, но он не думал, что пропустил так уж много. Хотя, судя по красному от криков лицу и вылезшим желвакам, орал он долго и натужно. – Не можешь держать свои клыки во рту?! Не можешь не накинуться на гостя в МОЁМ доме?! Так я тебя воспитал?! – а затем его голос, до этого ещё находящийся в пределах крика перешёл на визг. – Неблагодарный кошара!       Ханагаки не заметил, когда в руках у старшего Сано появилась газета, но как-то зачарованно наблюдал, как тот одухотворённо пиздит ею внука.       Совершенно не согласного с таким развитием событий внука.       – Ой! Почему только меня?! – голос Майки – буквально олицетворение мировой обиды. – Такемичи укусил меня первым!       – Потому что этот идиот укусил тебя только раз, а не превратил в свою грёбанную жевательную игрушку! – не прекращая бить внука сложенной газетёнкой, продолжил орать Мансаку. – Как мне, блять, его матери в глаза смотреть?!       – Так в этом всё дело?! Какое мне дело до этой стер–       – МНЕ есть дело до этой стервы, сопляк! – голос старика гремит подобно грому, а удары летят на пустую блондинистую головёшку с завидной частотой. – Я смотрел в её глаза и клялся, что с её сыном всё будет в порядке! И МНЕ смотреть ей в глаза, когда она в кои-то веке придёт домой и увидит на его шее ЭТО! – он переводит взгляд на Такемичи, точнее на его шею, краснеет аки маков цвет, ревёт в каком-то тупом отчаяние, и продолжает одухотворённо пиздить внука газетой.       К этому моменту рассудок Ханагаки немного восстановился и начали появляться нехорошие подозрения.       – Эмма, – хриплым, тихим голосом начал Ханагаки, но прерывается, закашляв. Обезвоженное, натуженное горло не особо радо вернуться к человеческой речи. Эмма подталкивает чашку с холодной водой к его лицу и он, благодарно кивая, делает большой глоток, игнорируя резкую боль от того, что на чувствительные, перегретые мышцы полилась прохладная вода. Только сделав ещё два больших глотка он смог продолжить. – Дай мне зеркало.       Такемичи не сомневался, что у такой девушки как Эмма всегда где-нибудь под рукой припрятана косметичка на крайний случай.       Его мысли подтвердились, когда она знающим движение руки достала из складок дивана карманное зеркальце и протянула его ему.       Он ещё раз благодарно кивнул и с тихим щелчком одним движением пальца открыл его.       Секунда любования.       Зеркальце закрылось с таким звонким щелчком, что Мансаку на секунду прервал свой бесконечный поток мата на своего внука и посмотрел на «пострадавшую сторону».       До этого момента старик даже не подозревал, что можно побледнеть и покраснеть одновременно.       – Господин Сано, – очень безэмоционально и очень хрипло начал Такемичи.       – Просто Мансаку, сынок, – миролюбиво перебил старший Сано.       – Мансаку, – легко уступив, продолжил Такемичи. – Не будете ли вы любезны, шмякнуть ещё раз? – и, секунду поразмыслив, продолжил. – А лучше десять.       Мансаку был не против.       Манджиро издал вопль чистого предательства.       Эмма, покопавшись в диване, достала телефон.        (Пока, свернувшись в неразрывный клубок на одной единой территории, спали два Зверя.)       Полюбовавшись на сцену домашнего насилия ещё минут десять и помогая подбирать Эмме самые выразительные кадры, Такемичи всё-таки пришлось остановить этот праздник жизни.        (Голос Эммы – нежная, весёлая песня, переходящая в игривый перезвон, когда она смеётся, и смотрит на Такемичи открытым, светлым взглядом.       Такемичи знал мир, где её глаза закрылись навсегда.)       Мансаку этого не хотел. Приструнить мелкого паршивца старику не получалось с тех пор, как этот метр с кепкой научился бегать. Когда ещё у его внука будут такие не держащие собственный вес ноги?       Эмма этого не хотела. Жизнь братьев и сестёр в одном доме – это непрекращающаяся война с периодическими перемириями, дабы устранить общего врага, поэтому такое важное оружие, как компромат, было на вес золота.       Такемичи, честно говоря, этого не хотел. Было в лицезрение его благоверного отмудоханного сложенной газетой что-то терапевтическое.       Только Манджиро был рад, что шквал ударов на его пострадавшую головушку, наконец, прекратился.       Но его желания в данной ситуации имели мало значения.       – Надо поговорить, – нормальным голосом сказал Такемичи, смотря Мансаку прямо в глаза. Хотя больше ему хотелось свернуться где-нибудь в комочек и завизжать на одной громкой, истеричной ноте и до конца жизни носить водолазки (и если ему хотелось это сделать в гнезде пахнущим гортензиями и морем, то это было только его дело).       (И если ему хотелось впиться в Манджиро когтями и заползти ему под кожу, то это было только его дело.)       Старик удивлённо моргнул, а затем его лицо приняло понимающее и очень обеспокоенное выражение.       – Ты, – он замялся. Осознание боролось с надеждой– …У нас не получилось?       Такемичи, опустив голову, медленно, отрицательно покачал ею.       (У них не просто не получилось.       Они сделали всё только хуже.)       – О, – издав этот звук, Мансаку опустил голову и плечи. Услышав это, он как будто постарел на несколько лет. – …Ты не появился сразу после его побега, и мы… Мы понадеялись…       Старик устало закрывает глаза.       Такемичи чувствует ком в горле. Он ненавидел видеть кого-либо из Сано таким, но ничего не мог с этим поделать.       Они должны поговорить об этом. Они должны разобраться в этом. Они должны решить, как исправить это.       (Такемичи скорее разорвёт собственное горло когтями, чем снова вернётся к запаху иссушенного океана и остывающему телу на его руках.)       – Вы о чём это? – бодрый голос Эммы разрезал тишины и заставил Такемичи вздрогнуть.       Она встала с дивана и подошла к своему дедушке, смотря на того любопытным взглядом, но при этом старательно старалась делать незаинтересованный вид, накручивая на палец блондинистую прядь.       (Она была такой же молодой как на той фотографии в квартире с голубыми обоями.)       – Вещи не для твоих оттопыренных ушек, Эмма, – быстро вернув своё лицо к нормальному выражению, ответил Мансаку.       Видимо это было больное место и беспроигрышный вариант, потому что девушка выпрямилась, зашипела и затопила комнату запахом жгучего лимона.       – Мои уши не оттопырены! – закричала она настолько громко, что у Такемичи чуть не закрыл руками свои собственные уши.       – Да-а-а, утешай себя, – протянул Манджиро, наконец, поднимаясь с пола со скучающим лицом, но пристально сверлящим Такемичи взглядом. – И молись, чтобы Кен-чик их тоже не заметил~       Ядовитая сладость его голоса лишила Эмму всех красок на лице, и она, тихо пискнув, со всех ног побежала к себе наверх.       – …Сурово, – слегка неодобрительно сказал Ханагаки.       – Зато эффективно, – просто отбил Майки, пожав плечами. Его взгляд лишь на секунду оторвался от путешественника во времени, чтобы проследить за удаляющейся сестрой, и вновь вернулся к Такемичи. – Нам надо было, чтобы она ушла, не так ли?       Он был абсолютно прав.       Поэтому, признав жертву в виде нервов Эммы, они направились в уже знакомую Такемичи деревянную комнату с хорошей звукоизоляцией.       У Ханагаки было время обдумать, как будет проходить этот разговор. Он принял решение ещё в прошлом, полном кофе и недосыпа на троих, что, выяснив, что случилось с Изаной, обсудит это с Мансаку.       Но, почему то, от этого было нисколько не легче.       Мансаку и Манджиро ждали, когда он начнёт. Ждали, когда он чётко и подробно разложит им что и когда пошло не так и со своим сверхъестественным знанием будущего расскажет, как им это исправить.       Такемичи не был уверен, что первое ему по силам.       (Он уже не особо верил, что и второе тоже.)       Но две пары тёмных, вытягивающих саму его душу глаз, продолжали выжидающе гипнотизировать его, поэтому у него просто не было другого выбора, кроме как начать:       – …Изана недавно сбежал, да?       Мансаку удручённо кивнул.       – Да, сопляк непонятно почему сбежал за несколько дней до нашей встречи, – он поднял глаза, в которых теплилась надежда на Ханагаки. – Тебе удалось выяснить почему?       Такемичи почувствовал ком горле, который угрожал вырваться из его горла либо истеричным смехом, либо рыданиями.       Его Альфа тихо заскулил и уткнулся носом в чужую рыжую шерсть. В ответ его голову одним широким, размашистым движением лизнули, оставив мокрый след между ушей. Златошёрстный Зверь недовольно заворчал и попытался лапой стереть противный склизкий след со своей поруганной головы. Но его желанию не суждено было сбыться, потому что, туша, больше его раза в два, лениво перевернулась с бока на живот и придавила его своим телом, уместив прямо между двух лап с мягкими подушечками и смертоносными когтями, и по-хозяйски начала вылизывать постоянно вертящуюся, недовольно сопящую голову.       Такемичи был уверен, что уже секунды три, как последний (влюблённый) идиот, смотрел в никуда с пустым взглядом и чуть приоткрытым ртом.       (Он не знает, но Майки уже секунд десять как не осознаёт внешний мир.)       – …Нет. Мне не удалось выяснить почему Изана решил сбежать, – голова Такемичи становится неподъёмно тяжёлой. Вес вины и сожалений тянет её вниз, не позволяя взглянуть в глаза старику. – Мне жаль.       За его извинением следует тишина, и он зажмуривает глаза в каком-то мелком ужасе. В том ужасе, который не парализует тебя и не заставляет слепо бежать в любую сторону, даже если там обрыв, лишь бы как можно дальше. Этот ужас, этот холодный, прагматичный ужас оставляет тебя с полным пониманием окружающей тебя реальности. И не даёт даже милосердной иллюзии на то, что от него можно спастись.       (Он и не ищет от него спасения.)       Большая, с бесчисленными морщинами и мозолями рука опускается на его голову и неторопливо гладит волосы забавного цыплячьего цвета.       – Не извиняйся, сынок, – голос Мансаку – любимое старое одеяло, в которое тебя заворачивали в детстве. Он неожиданное потепление осенью, когда после недели бесконечных дождей и курток ты выходишь на улицу в одной футболке. Он прощение за то, что вообще не нуждалось в прощении. – Я верю, ты сделал всё что смог. Такой уж ты, Ханагаки Такемичи.       Он не прав.       Такемичи мог сделать больше.       Он должен был сделать больше.       Но не сумел, не справился, не осилил, не успел, не нашёл, не спас-       – Ага, – голос Манджиро прорезает мысли Такемичи, как нож прорезает масло. Как подсолнух, впервые за долгое время тьмы увидевший солнце, Ханагаки не может на отдать ему всё своё внимание.       (Синяя бездна смотрит в чёрные дыры.       Вселенная немного расширяется только для того, чтобы сузиться до размера двух людей.)       – Ты так стараешься для всех, Такемучи, – ему хочется отрицать это, несмотря на нежную бескомпромиссность в голосе Манджиро. Он не старается для всех, а эгоистично пытается спасти себя от безумия, вызванного потерей самых дорогих ему людей. Его действия – сплошной, чистейший эгоизм.       – Для Дракена.       Нет. Он спас Дракена, Рюгуджи Кена, только потому что он был важен Майки. Только потому, что с его смерти Манджиро начал свой спуск во тьму, что выжгла тьму его глаз, оставив бездуховную белизну, которая увела в могилу Наото и Хинату. Не потому, что Дракен был живым человеком, мальчиком, мужчиной, с резким, надёжным запахом и ласковым зверем, не потому что он хрипло смеялся, готовил вкуснейшее карри и дарил своей паре фарфоровые статуэтки.       (Он отвратительный эгоистичный человек, которого должны был просто разорвать рельсы в будний погожий день.)       Зверь с золотой шерстью скулит и несчастно жмётся к своей паре.       – Для Эммы.       Нет. Он спас Эмму, только потому что без неё рядом Майки бы мгновенно поглотило отчаянье. Без её света рядом, без легкомысленных искренних улыбок, лукавых взглядов, запаха утренней росы и сладости лимонада Майки не мог быть Манджиро. Он не мог существовать в мире, где рядом с его огромным зверем доверчиво не вьётся другой, маленький, бесконечно наглый с белой шёрсткой и чёрными пятнами, а на телефон не приходит сотня дразнящих сообщений, когда он лежит в квартире, имеющей совершенно выбивающийся из общего дизайна голубой сервиз.       (Он не должен быть здесь. Он должен лежать в земле на глубине десяти футов, чтобы никто и никогда до него не дотянулся.)       Златошёрстный Зверь дрожит и скулит, вжимаясь в рыжую полосатую шерсть. Он слишком хорошо помнит, узнаёт мысли полные ненависти его человека, направленные на единственное живое существо, которое Ханагаки когда-либо винил во всех неудачах в своей жизни.       – Для Баджи.       Нет. Он спас Баджи…       Ход его мыслей обрывается, когда к его лбу прижимается чужой, тёплый лоб, его лицо по краям щекочут до невообразимого мягкие волосы, а в саму его душу впиваются две чёрные бездны.       Они смотрят на него пристально. Нежно. Немного печально.       Но больше всего в них того недоброго, угрожающего выражения, которое появляется в глазах Манджиро каждый раз, когда кто-то смеет перечить ему. У Такемичи автоматически начинает сосать вод ложечкой.       – Та-ке-му-чи~, – кажется он бледнеет на пару оттенков. Он очень, очень, ОЧЕНЬ давно не слышал этой сладкой, предвещающей пустой кошелёк и/или насилие интонации. – Ты что смеешь игнорировать мои слова?~       – Н-нет!       И эту улыбку больше похожую на оскал он тоже давно не видел!       – Тогда немедленно прекрати это, – практически рычит ему прямо в лицо Манджиро и опускает свою голову Такемичи на плечо, выдыхая в шею, пуская табун мурашек по чувствительной коже. – Теперь ты моя пара, Такемичи… Я чувствую, как тебе больно.       И как будто тот невидимый стержень, державший Такемичи — всё это время, ломается, и он обмякает, падая в ждущие объятия Майки.       Потому что, конечно.       Конечно.       Раз он чувствует, как его Зверь жмётся к чужому теплу, утыкается носом в рыжую шерсть, делит одну территорию (одну душу), наполняя её запахом солнца и океана, гортензий и ментола, разве Манджиро не может?       Разве Манджиро не может чувствовать, как дрожит его душа, как он слаб, как он сломлен, как он устал и нуждается в своей паре?       Конечно, может.       Поэтому одним движением хватает его, крепче прижимая к себе, пытаясь спрятать в объятиях своего миниатюрного тела, и урчит, издавая монотонный надёжный звук, обещающий Такемичи, что его пара будет рядом, он никуда не уйдёт, не покинет и разорвёт на куски любого, кто подумает причинить им боль.       И утыкается носом в один из многочисленных следов укусов-меток на шее Ханагаки.       Такемичи дрожит всем телом.       Ему хорошо. Ему так хорошо в объятиях своей пары. Ему так хорошо, чувствовать её крепкие руки, обхватывающие его тело, вдыхать запах распустившихся гортензий и морского бриза, ощущать щекотку от мягких волос на своей шеи и плечах.       Ощущает, как грудь напротив его поднимается и опускается, от столь обыденного, но не заменимого дыхания.       Стержень сломан и больше не может держать его ослабшую измученную душу.       Но он там ещё есть.       А потом Манджиро находит губами самый первый укус, который он оставил на Такемичи, ставший меткой связавшей их души, и проводит по нему языком.       – Ты не один, – он шепчет это в мягкую, чувствительную шею, опаляя её тёплым дыханием. – Доверься нам, Такемучи. Позволь нам помочь, – руки ещё крепче прижимают его к крепкой груди, а тихом голосе Майки начинают звучать нуждающиеся, просящие нотки.       Такемичи больше чувствует, чем слышит, как рядом с ним опускается ещё одно тело и обнимает их обоих, так как в его ушах звенит шум помех, а глаза не видят из-за скопившейся в ней влаги.       От тела, обнимавшего его вместе с Манджиро, пахнет деревом и старостью, пахнет надёжностью и обещанием, которое постараются сдержать несмотря ни на что.       На территории двух Зверей появляется третий. Он идёт к ним на мягких лапах с приподнятым хвостом и, низко мяукая, ложится рядом с Златошёрстным, дрожащим и тихо воющим Зверем. Теперь он зажат между двумя тёплыми телами, что защитно жмутся и тихо урчат, клянясь никогда не оставить.       – Мы поможем тебе, сынок – голос Мансаку пробивается сквозь помехи в голове Такемичи и, кажется, проникает не в голову, а в самое сердце. – Хочешь ты того или нет, мы тебе поможем. Потому что ты наш дурной мальчик.       В голосе старшего Сано невообразимо много грубой, любящей нежности, превращающей простые слова в нерушимую клятву.       Его морщинистые руки крепко, но не сильно обнимают клубок тел, состоящий из объятий его и Манджиро.       А Манджиро…       А Манджиро там просто есть.       Рядом с ним. Крепко держащий поломанного, сломанного Такемичи в своих руках и отказывающейся, когда-либо отпускать из своих объятий и души.        «И этого» – думает Ханагаки, начиная в голос рыдать, уткнувшись в чужое плечо. – «Более чем достаточно».       (Через пару минут на его рыданья прибегает Эмма и с яростным шипением начинает обнимать, гладя по голове и пытаясь отцепить от него её рычащего матюки брата, не желающего от “его Такемучи” отлипать, а Мансаку пытается успокоить своих внуков, не начав орать во всю глотку и не раздавая всем подряд подзатыльники.       К Златошёрстному Зверю подбегает маленькое, белоснежное создание и с боевым воем пытается отвоевать у огромного чёрно-рыжего Зверя место у пушистого животика. С абсолютной наглостью ей это удаётся и она, победоносно урча, сворачивается вокруг золотого меха клубочком, пока самый большой Зверь раздражённо фырчит, а самый старый насмешливо фыркает.       Такемичи, захлёбываясь слезами и соплями, икая и кашляя, смеётся во весь голос.        «Это», – думает Ханагаки, чувствуя своей душой тепло. – «Всё что мне надо».)       Когда крики, претензии, слёзы и сопли кончились, а надувшуюся Эмму снова вывели из комнаты, чему последняя была крайне недовольна, в лицо заявив им об этом, Такемичи, икая и начиная рыдать через предложение, рассказал всё, что знал.       Про то, какие первые новости его встретили в том будущем.       Про то, что должны были он и Дракен пережить.       Про то, как чувствовалось на его руках тело его любимого человека медленно остывающее.       И про всё то, что он смог в будущем на Изану нарыть.       Мансаку за всю беседу менялся в лице раз сто и всё это было изменение от “неодобрительное напряжение” до “пограничного ужаса”.       Майки в лице не менялся. Просто в определённые моменты повествования чуть сильнее сжимал Такемичи в своих объятиях и усилял запах морского бриза, защитно укутывая им свою пару.       Когда рассказ подошёл к концу в комнате образовалась абсолютная тишина.       Пробыв в ней примерно с минуту Ханагаки, откашлялся и сиплым от плача и слов голосом спросил:       – Так… что будем делать?..       – Ты, – нарочито безразлично начал Мансаку. Но Такемичи всё равно напрягся, потому что к безэмоциональному голосу прилагались стиснутые кулаки и желваки, выступившие на лице. – Идёшь спать.       Ханагаки оторопело моргнул.       – …Что?       – Спать, – бескомпромиссно повторил старик. – Сейчас же.       – …Сейчас только – сколько? – два часа дня? – путешественник во времени, наверно, со своего первого прыжка не был так растерян.       – Мне плевать, – жёстко обрубил Мансаку и грозно зыркнул на внука. – Майки. Позаботься об этом.       Не успел Такемичи даже пискнуть, как его взяли на руки в свадебном стиле. Тёмные глаза Манджиро блестели многообещающим, нехорошим блеском, от которого у Ханагаки снова засосало под ложечкой. Но на этот раз, он почувствовал, как краснеет его лицо, странно слабеют колени, а сердце начинает биться подозрительно быстро.       (Ками, он забыл, какие у его пары сильные руки…)       – Я позабочусь о Такемучи, – практически проурчал Манджиро, смотря своими чёрными безднами прямо в широко раскрытые, оторопелые синие глубины, и если Ханагаки не было плохо до этого, то теперь он чувствовал, как от переизбытка смущения его душа покидает его бренное тело. Он потрепыхался в чужих руках, чтобы хотя бы номинально попытаться защитить свою честь и достоинство, но Манджиро плевал на первое и второе с высокой колокольни, когда теснее прижимал его к груди, смотря на его потуги взглядом полным забавляющегося превосходства.       Такемичи готов заложить свою способность путешествовать во времени на то, что с таким же взглядом взрослые наблюдают как пятилетки, высоко поднятые ими от земли, трепыхаются в их руках.       Не успел он до конца прийти в себя, как его уже понесли исполнять обещанное.       – П-подождите! – Ханагаки заорал Манджиро на ухо, схватив его за руку в последней, отчаянной попытке вырваться. Но хватка Сано была сильна, а слух совсем не тонок, поэтому манёвр полностью провалился. Но это не помешало, жертве продолжить орать. – А как же наши планы?! Нам надо приступать! Придумать план! Сделать хоть что-то!..       – Тебе надо поспать, – буднично сказал Майки вынося свою драгоценную, не желающую сдаваться ношу из комнаты.       – Нет! – синие глаза блестели мятежным блеском, а из-под розовых губ выглядывали, в перспективе, угрожающие клычки. – Нам надо начать действовать! Иначе!..       – Иначе ты грохнешься в обморок от усталости, – сказал носильщик, занося свою поклажу на второй этаж дома.       – Это тело не устало! Оно!..       – Но ты устал, Такемучи, – голос Манджиро не изменился. Он с той же самой беззаботной интонацией говорил с ним до этого, но что-то в нём всё же изменилось. Что-то что заставило Такемичи замолкнуть и опустить голову, пока его поднимали по лестнице.       Когда его занесли в спальню, он еле слышно произнёс, даже не для Манджиро, а как будто себе:       – Но я должен что-то сделать…       Майки ничего не ответил, а лишь донёс его до своей кровати (их гнезда) и так аккуратно, как он, наверное, ни с чем в этой жизни не обращался, положил на кровать.       А затем, игнорируя писк своей пары, улёгся рядом с ним, обняв и уткнувшись носом в шею, в один из многочисленных следов укусов.       И затих.       Такемичи лежал, уставившись в белый потолок.       Он не мог двинуться.       (Он не хотел двигаться.       Рядом с ним дремала или притворялась, что дремала его пара.       Комната была полна их смешенным запахом.       Они лежали в их гнезде, где они связали себя узами.       Не было в этом мире места, где бы он желал быть сильнее, чем здесь.)       Такемичи повернул голову и уткнулся носом в мягкие блондинистые волосы и с наслаждением вдохнул их неповторимый аромат.       А затем погрузился в мирный сон, где был он, Манджиро и пара Зверей, плотно свернувшиеся в один клубок.       Проспав весь день вместе с Майки, Такемичи проснулся рано утром с философским размышлением, а не надо ли ему переться сегодня в школу? Но по словам кормившего его завтраком Мансаку, в день его прибытия была суббота, так что он мог бы спокойно спать до завтрашнего утра.       На протяжение всего завтрака рядом с парой Зверей сидел другой представитель кошачьих, который периодически дремал или изучал их нежным взглядом, тихо урча.       Златошёрстного Зверя постоянное присутствие другого Зверя, не являющегося его парой, немного нервировало, когда сама его пара вела себя так, будто это самое обычное и правильное событие на свете, что заставляло и Ханагаки чувствовать себя малость некомфортно, а старшего Сано, почему-то, печально смотреть на него.       (Если он и его Зверь застыли, когда ещё один большой Зверь из семьи Сано подошёл к Злошёрстному Зверю ближе и начал вылизывать его шерсть, то это только их дело.)       Поев, он поднял мирно дремавшего Манджиро и всё-таки заставил мужчин семьи Сано напрячь извилины и сообразить какой-то план.       Звучал он так себе, но он был, и на данный момент этого было более чем достаточно.       В первую очередь им надо было понять, где прячется Изана. С учётом, что в будущем было несколько отчётов из местных магазинов о нападение и краже некоторых продуктов и денег от неизвестного подростка со светлыми волосами и тёмной кожей, то вполне вероятно, что он пока не сбежал из города.       Для данной цели банда малолетних преступников, исчисляемая сотнями детей с шилом в жопе, подходила как нельзя лучше.       Надо было найти Изану, сообщить им, не выдав себя, чтобы они…       Что-то сделали, чтобы как-то исправить это дерьмо.       Не смотрите так на них.       Это не сраный сёнен, а каждый из них до смешного далёк от того самого парня, который взглянув на карту местности и узнав, какой чай любит противник, может за пять минут сообразить сто процентный план.       Их стиль – максимально стараться придерживаться заданного направления и импровизировать, когда что-то обязательно пойдёт по пизде.       И кажется в планах Такемичи это отступление от направления, произошло раньше, чем он планировал.       Майки собрал экстренное собрание банды, заставив всех от своего заёбанного им и жизнью в целом зама до последней шестёрки припереться к храму.       И Такемичи всё это время до начала собрания подготавливал себя к встречи со своим отрядом.       Потому что, да.       Он же капитан отряда.       Как-то вылетело из головы, пока Манджиро не напомнил ему.       Он каким-то образом руководил более чем сотней малолетних преступников, которые смотрели на него сияющими глазами и готовы были целовать землю, по которой он ходит. Если вы не знали, то к такому ОЧЕНЬ сложно привыкнуть, и Такемичи не то, чтобы справлялся, но старался стоить хорошую мину при плохой игре. Которая пошла ко всем хуям, когда он увидел свой отряд.       – Приветствуем Капитана шестого отряда Томана Такемичи Ханагаки! – проорали на всю территорию храма и леса три сотни сраных человек.       Такемичи смотрел на свой отряд взглядом полным немого ужаса, где мольбы о пощаде, адресованные то ли Богу, то ли Дьяволу застыли на приоткрытых губах, и судорожно теребил высоко поднятый воротник своей капитанской формы.       Манджиро, жук сраный, ему ни слова не сказал, что его долбанный отряд увеличился в два чёртовых раза.       (На его внешней территории, счастливо виляя хвостами, урча и восторженно махая крыльями, толпились где-то три сотни Зверей.       Златошёрстный Зверь смотрел на них в немом ужасе.)       Он в панике рассматривал бандитские рожи и с ужасом понимал, то не может определить, где бывшие вальхаловцы, а где ново прибывшие.       Потому что ёбла каждого из них светились идентичным светом слепого поклонения и щенячьего восторга.       Почти.       Среди этой вакханалия были лишь трое, что сохранял хотя бы мнимую порядочность и сдержанность.       Это был Ки… Шуджи Ханма, стоявший перед определённой, скорее всего, вальхаловской частью отряда, и откровенно зевал, с праздным интересом смотря на Такемичи.       Ещё двое были ему не знакомы. Только… только очень смутно, Ханагаки смог вспомнить кто они.       Это были Инуи Сейшу и Хаджиме Коконой. Они были частью его будущего, теми кто звонил ему, спрашивая о его состояние и даже навестил в больнице, когда сознательного в самом Такемичи было меньше, чем половина.       Они стояли рука об руку с другой стороны и по всей видимости являлись главными во второй части шестого отряда. С одной стороны он не знал, может ли такое быть такое, чтобы в одном отряде было больше двух приближённых к главе помощников, с другой, он, блять, не видел ни в каком другом отряде столько народа.       Иниу стоял с идеально прямой спиной, бесстрастным, серьёзным лицом и смотрел своими льдисто голубыми глазами, кажется, прямо Такемичи в душу. Его окружал еле ощутимый запах зелёного чая, который идеально вписывался в этот чуть морозный зимний день.       Рядом с ним в более расслабленной, но не менее гордой осанкой, стоял Коконой. В отличие от блондинистого беты его взгляд лениво бегал по народу за ним, как будто выискивал любые волнения и ссоры, чтобы пресечь их на корню острым взглядом своих лисьих глаз.       (Если Такемичи сильно постарается и прислушается к собственным ощущениям, он сможет почувствовать, как на самой границе со смежной территорией на мягких лапах делает обход, заметая собственные следы длинным пушистым хвостом, Зверь с запахом глинтвейна и корицы.)       Но взгляд его всё равно стабильно раз в несколько минут возвращается к Такемичи.       И сквозь насмешливый прищур Ханагаки с ужасом может разглядеть искреннее уважение.       Он хочет схватится за голову и начать биться головой о землю храма, надеясь, что какой-нибудь Ками смилостивиться над ним и спасёт от всего этого.       “Молодой я” – истошно орёт Такемичи в собственном сознание. –“Что ты, мать твою, натворил!”       Никто не обращает внимание на дрожь в его руках и слегка поддёргивающийся глаз.       Ки… Ханма продолжает зевать и бурчать, что без его зама здесь ему делать нечего.       Инуи пусть не отводит от Ханагаки взгляд, но смотрит будто не на него, а в само будущее, где тот не в форме Томана, а в капитанской форме чёрных драконов.       Коконой забил фиг на порядок в отряде и стал принимать ставки, как скоро начнётся драка между “новичками” и бывшими вальхаловцами.       (Игнорируя ментальную агонию своего человека, Златошёрстный Зверь фыркает и, уткнувшись в полосатую рыжую шерсть засыпает.)       – Аккун, почему ты меня не остановил? – горестно воет Такемичи, лёжа лицом в стол.       Ацуши смотрит на него крайне не впечатлённым взглядом, театрально жуя свой чизбургер.       –Уточни, – обыденно попросил он, когда, прожевав, проглотил. – Когда ты вступил в Томан? Когда выслужился перед главой? Когда начал ухаживать за главой? Или, когда ты в одно лицо пошёл пиздеться с тогдашним лидером чёрных драконов? Уточни, пожалуйста.       Продолжение фразы в виде “ибо ты натворил много дерьма” осталось не высказанным, но крайне ощутимым.       Почувствовав предательство в самой глубине своей души, Такемичи надулся и отвернулся от Сендо. С другой стороны его встретило может и не особо сочувствующее лицо Макото, но он хотя бы протягивал ему картошку фри, так что, жуя предложенную еду, Ханагаки решил, что Сузуки теперь его новый лучший друг.       –Такуя уже должен был прийти, – хмуро роняет Ямагиси допивая молочный коктейль, просматривая что-то в телефоне. – Его картошка окончательно остынет, и он будет ещё более сварливым, чем обычно.       – Я отдам ему свою курицу, и он не будет возникать, – легко решил Макото, продолжая подкармливать Такемичи картошкой фри.       Ямагиси отводит взгляд от телефона и смотрит на своего друга крайне невпечатлённым взглядом.       – Напоминаю, – слово "опять" не было произнесено, но явно ощущалось в воздухе. – Такуя последние месяцы не ест мясо. Вообще.       – О, – многозначительно выдаёт Сузуки. – Точно. Вечно забываю.       – А, то есть ты не издеваешься над ним, когда предлагаешь пирожки с мясом от твоей мамы? – спрашивает Аккун, доедая бургер и облизывая свои измазанные в соусе пальцы.       – Что? Нет! – он настолько возмущён подобным предположением, что даже перестаёт кормить Такемичи, к недовольству последнего. – Пирожки маман – религия! Я просто пытаюсь заполучить новых последователей!       – В таком случае, смирись уже и довольствуйся нами, – бурчит Казуши, тоскливо осматривающий остатки молочного коктейля. – Такуя официально еретик и поклоняется фальшивому овощному божеству.       После этого на секунду над столиком в кафе образуется тишина.       Которая через секунду испаряется, когда Ацуши фыркает, Ямагиси хихикает, а Макото смеётся во весь голос.       Такемичи смотрит на них с нежностью заставляющей его сердце болеть.       Ками. Он забыл, как он по ним скучал. Как разрушило его расставание с ними.       (Рядом с его Зверем трутся, веселяться и переругиваются компания разношёрстных и разнокрылых Зверей, которые, наконец, перестали вздрагивать каждый раз, когда большой полосатый Зверь просыпался и обращал на их шум внимание.       Они не могут быть счастливее.)       Они, его друзья, напоминанием о тех временах, когда он был наиболее счастлив, когда он думал они собирались после школы и выставляли себя грозой района, когда самой большой проблемой была неожиданная контрольная, а достать новый боевичок или ужастик категории B, даже без субтитров или перевода на японский, было манной небесной.       В посиделках с ними в кафе было что-то чисто терапевтическое.       Ямагиси поправляет очки и ещё раз смотрит на что-то на экране своего телефона.       – Хм, Такуя прислал сообщение, что он будет...       Двери в кафе резко распахиваются и в помещение вместе с морозным воздухом проникает человек.       Такемичи никогда, даже когда захлёбывался слезами и соплями и душил себя миллионными сомнений и сожалений не считал себя королевой драмы.       Потому что он был знаком с тем, кто по праву носил эту корону.       Такуя вошёл, редкие снежинки лежали на его волосах, и, снимая куртку, и быстро нашёл взглядом их столик.       Взгляд его после этого стал таким, будто это он тут ждал их, трёх идиотов, уже полчаса.       Ацуши сделал приветственный взмах рукой, Макото, благополучно вновь забывший про антипатию своего друга к мясу, добродушно положил своё куриное бёдрышко в чужую порцию картошки по-деревенски, а Ямагиси, закатив глаза под толстыми линзами очков, наконец, убрал телефон.       Такемичи же смотрел на своего друга детства чуть приоткрыв рот.       Потому что Вау.       Такуя всегда был самым модным и хрупким в их кампании. Он подружился с ними только потому, что был знаком с Ханагаки с пелёнок и привык следовать за ним во весь жизненный пиздец. Наверное, они бы не подружились, будь это иначе. Его не особо интересовали драки, даже в кинематографе, но он прикипел к ним, хотя даже на смертном одре в этом не признается.       (Но они это знали.)       Такемичи никогда не думал, каким стал его друг детства в будущем.       (Какими взрослыми стали все его друзья.       И стали ли.)       Но сейчас ему, кажется, приоткрылась тайна того, как выглядел Такуя в старшей школе.       Под курткой на нём была мягкий свитер с какими-то значками, его руки были в браслетах, которые наверно холодили руки зимой, а на шее была серебряная цепочка.       И глаза. Глаза, которые были определённо подведены подводкой.       (И ему кажется или это тушь?..)       Такемичи видел таких людей только в социальных сетях и иногда задумывался, как они до этого доходят.       Видимо как-то так.       Такуя поймал его охреневший взгляд и ответил своим, но полным вызова и слегка оскалившись.       – Чего? – воздух слегка потяжелел от жгучего запаха коньяка.       Ханагаки ещё несколько секунд смотрел пока искренне не выдал:       – Тебе очень идёт.       Его друг пару мгновений изучал его пристальным взглядом, а затем расслабился и насмешливо фыркнул, поправляя волосы.       – Не позволяй своей банде это услышать. Я не хочу прослыть Разлучником, — и с довольным лицом продефилировал к ним, подтаскивая соседний стул и садясь с ними.       Такемичи потрясённо крякнул, пока его друзья ухахатывались с его лица.       – Чего ты так задержался? – невинно спросил Ямагиси, задумчиво смотря на его опустевшую часть подноса, задумываясь не заказать ли ему ещё чего.       Он не видел, как на лицо Такуи набежала тень, из-за которой все несчастные, лицезревшие это вздрогнули, и он со всей силы ударил по несчастному столу, заставив подпрыгнуть не только подносы на нём, но и его друзей.       – Да этот пидарас сраный! – практически прорычал блондин, испуская запах невообразимо горького коньяка. – Я должен был закупиться диетическим йогуртом на завтра! А этот сукин сын спёр у меня последний прям из-под носа! – он посмотрел на своих друзей взглядом полным обиды, желая поделиться с ближними своим великим горем. Ближние сочувственно покивали коллективно думая, что хуйня какая-то, а не проблема. – Если бы он не был грёбанной гориллой, я бы его у него отбил!       – Ага, а я бы тебе помог! – тут же вписался Сузуки, который за любой движ кроме голодовки.       – Ну, где двое из пятёрки средней Мизо, там должен быть и их лидер, – шутя, добавил Аккун, внутренне такой же беспокойный, как и Сузуки.       – Как он выглядел? — полюбопытствовал Казуши, единственной в этой компании кто обладал мозгами вдобавок к тестостерону.       – Я же сказал грёбанная горилла! – раздражённо продолжил Такуя, скрестив руки на груди. – Я, блять, был ему в лучшем случае по грудь... и в ширину он был как два я, качок сраный... – после этих слов пыл Ацуши и Макото поутих. – С еблом злобным и страшным, как моя жизнь.       Ямагиси задумался.       И задумался.       Задумался.       И каждым задействованным нейроном цвет его кожи становился всё бледнее и бледнее.       – Такуя, – слабым голосом начало полотно. – У этого человека случайно не бело-синие волосы, а на шее есть большая татуировка похожая на серию вихрей?..       Такемичи не понял кого описывает хвостатый, но, судя по тому, что Аккун перестал жевать свой второй бургер, а Сузуки уставился на Такую в не верящем ужасе, как минимум трое из его друзей знали с кем посрался Ямамото.       И были очень этому не рады.       – Да! — прокричал Такуя, просияв, не заметив какими обречёнными стали лица трёх друзей. – Именно так выглядела эта горилла на стероидах!       – Эта "горилла на стероидах" бывший десятый босс Чёрных Драконов, – абсолютно мёртвым, дрожащим голосом изрёк Ямагиси.       Такуя застыл. Недоверчиво посмотрел сначала на их энциклопедия всей местной гопоты, потом на продолжающего сидеть, застывшего с открытым ртом и так и не надкушенным бургером, Ацуши, а затем скользнул взглядом по Макото, смотревшего на него скорбящим взглядом, будто уже подбирающим слова, которые он будет, плача в платочек, произносить на очень скорых похоронах.       После этого он откинулся на спину стула, задрал голову, глубокомысленно уставился в потолок и изрёк:       – Блядь.       Во время патрулирования территории никакой “гориллы на стероидах”, желающей выбить всё дерьмо из друга Такемичи, замечено не было, к огромному его облегчению. Также, судя по словам Ямагиси, он сразился с этим бывшим главой Чёрных Драконов и, победив его, приобрёл вторую половину своего отряда.       Ему, блять, очень интересно чем занималось его четырнадцатилетнее “я” в его отсутствие.       Но он не особо хотел это знать.       Тем более от бывших Чёрных Драконов.       – …Вы были так страшны и свирепы, Босс!       – Вы чуть не разорвали горло Тайджу своими зубами! Это было!..       – …Самым охренительным, что я только видел!       – Я думал, что обделаюсь, когда вы пришли!..       …Думать, что бывшие Чёрные Драконы будут лучше вальхаловцев было огромной ошибкой…       Он даже не то, чтобы спрашивал. Просто так получилось, что сегодня на патрулирование Ханагаки выдвинулся с людьми из “новичков’’ (Такемичи пытался уверить себя, что расписание в руках Коко ему привиделось) и хотел получше узнать своих новых людей.       Он даже не понял, как обсуждение от довольных тривиальных вещей перескочило на тот день, когда он вместе с Майки, видимо, угандошили их бывшего Босса…       (Он собирался игнорировать то, как его Зверь и Зверь его пары распушились от гордости, слушая оды его подчинённых, пока их Звери восторженно бегали на внешней территории.)       Эта прогулка бесила. Раздражала. Откровенно нервировала.       Но он бы всё равно предпочёл её, тому, что случилось дальше.       Сначала он заметил, что вокруг стало меньше прохожих. Он не придал этому значения. Томан не был известен, как жестокая банда, они не позволяли своим членам устраивать разбой и брать “дань” с простых людей, как некоторые отморозки, но всё равно, мало кто мог чувствовать себя в безопасности, когда рядом с ним гулял десяток малолетних бандитов.       Затем его Зверь начал нервничать, заставляя издавать непонимающие, вопросительные звуки свою пару, копошась рядом с ней, и нервно озаряясь.       Это уже заставило Такемичи остановится, нахмурится и начать напрягать извилины.       Но было уже поздно.       С начало был запах. Чужой. Враждебный. Нежеланный.       (С начала было присутствие у самой границы внешней территории, которое Златошёрстный Зверь не мог не ощутить.)       До вступления в Томан Такемичи никак не мог понять, как члены боевой стаи определяли своих и чужих. Ведь боевая стая – это сотни незнакомых тебя людей, каждый пахнущий по-особенному, так как можно отличить одного малолетнего маргинала от другого?       Ответ был немного разочаровывающим.       Намерение.       Намерение прикрыть тебе спины или вонзить в неё нож значило всё.       Оно пропитывало запах, донося и человеку, и его Зверю, что этот хрен со страшной мордой перед ним защитит своей спиной и вырвет глотку тому, кто только посмеет посмотреть на тебя не добрым взглядом.       А от пяти десятков криминальных рожь с мерзкими ухмылками, приближающимися к нему и его отряду, исходило чистейшее намерение втоптать их в грязь.       Ханагаки почувствовал, как его рот царапают выступившие клыки, а горло раздирает сдерживаемое рычание.       (Он не заметил лёгкой дрожи, пробежавшей по телам его людей, когда лёгкий аромат весеннего солнца и ментола сменился запахом Солнца в самые последние секунды его существования, до того, как последние крупицы водорода и гелия сгорят, и оно поглотит своим жаром всё, чему не повезло существовать рядом с ним.)       – Вот ты какая, Сибуя…       – Ничем от нашего загашника не отличается…       – Молчать, – приказывает тот, кто шествует перед всеми остальными. Он высокий, не выше Хаккая, но спокойно может возвышаться над самим Такемичи. У него чёрные волосы, подстриженные под ноль. Из-за такой причёски очень хорошо выделяется на его лице огромный шрам, идущий от левого уха и рассекающий собой всю голову парня неровной линией наискосок.       Такемичи смотрит на него долгим, пристальным взглядом, всматриваясь в его лицо, но всё внимание от черт лица забирает страшный шрам и недобрый оскал.       (Чем больше он смотрит на этот шрам, тем больше зудят его пальцы.)       – Наконец-то я тебя нашёл, – он говорит, не отводя взгляд свой разноцветных глаз от Такемичи. – Мы чуть дважды не нарвались на другие отряды, пока добирались до тебя. Спрятался, бля, в жопе мира.       У Ханагаки много вопросов.       Кто он?       Что значат эти слова?       Какого хуя они забыли на территории его стаи?       Но от этого парня исходит запах крови, крови, которую он носит как плащ, запах крови, которую он решил оставить на себе, как доказательство своей силы.       (От этой крови исходит слабый запах солёной и сладкой карамели, и что-то в нём воет от осознания, до которого он сам ещё не успел дойти.)       Чья это кровь?       На последний вопрос он получает ответ довольно быстро.       Два тела вытаскивают из самой глубины вторгшегося к ним отряда и выкидывают вперёд к ногам своего предводителя, как мешки с картошкой, и они бессильно падают, не шевелясь.       Такемичи с первого взгляда узнаёт их по рыжим и голубым волосам.       (Про пропитанному кровью запаху сладкой карамели и красного мака, солёной карамели и лаванды.)       – …Что это значит, – его голос, к его собственному удивлению, звучит довольно спокойно. По крайней мере, он не прорычал эти слова, как завуалированное обещание вырвать им всем глотки, что уже можно считать не малым успехом.       – А ты как думаешь? – издеваясь, продолжает предводитель отморозков в красном. – Это объявление войны Томану. Забирайте этих двоих, – парень с размаху ставит ногу на лежащего на животе Нахою и вдавливает его в землю. – И передайте Непобедимому Манджиро, что…       Такемичи не слушает.       Он видит.       Видит членов своей стаи побитых и в крови.       Видит, как на тело одного из тех, кто имеет доступ к части его души, пускай к самой поверхностной, поставили ногу, как будто он какая-то грязь.       Видит, как двое из его стаи лежат близко, но так, так, так далеко от него, он не может дотянуться до них, не может вдохнуть их запах, наполнив им свои лёгкие, не может увидеть вздымается ли их грудь–       (Перед глазами Ханагаки не два побитых тела.       А одно истерзанное.       Бездыханное.)       Никто не понимает, что произошло.       Парень со шрамом даже не успел договорить.       Как их всех накрывает запах Армагеддона.       Они чувствует, как Солнце в гневе сжигает планету, испепеляя всё живое.       Они чувствуют, как от этот запах оставляет ожоги на их коже, на их нёбе, в их лёгких, которые не могут сделать даже вздоха, когда их наполняет безудержная ярость самого Солнца.       Парень со шрамом, стоящий ближе всех с источника этого испепеляющего запаха, делает шаг назад на своих дрожащих ногах.       Секунда – он поднимает ногу от неподвижного тела.       Секунда – он ставит ногу, стараясь оказаться как можно дальше от его источника, не прибегая к бегству.       Секунда – и двух тел, пахших кровью, болью и карамелью больше нет рядом с парнями в красных одеждах.       Глотку Такемичи жжёт его собственный запах и полный ярости рёв, а от силы, с которой он вцепился в куртки близнецов, почти рвётся ткань.       Его игольчатые зрачки не отрываются от его врагов, от врагов его стаи, от тех, кто посмел напасть на его стаю.       От тех, кто объявил войну его стаи.       От тех, кто объявил войну, его паре.       Он должен напасть на них первым. Должен первым впиться в их глотки, пустить им кровь, чтобы они все полностью окрасились в тот цвет, что так смело носят.       (Чтобы больше никто из тех, кто ему дорог не покрыл красный цвет.)       – Босс…       Должен переломать им руки, чтобы они больше не могли поднимать руку на его стаю.       (Побитый Такуя в коме.)       – Босс…       Должен переломать им ноги, чтобы они не смогли преследовать членов его стаи.       (Аккун загнанный в угол и не знающий куда бежать.)       – Босс!..       Должен вырвать им глаза, чтобы они не смогли насмехаться над болью членов его стаи.       (Нервная Хина, крепко державшая Наото за руку, оглядывающаяся по дороге домой.)       Должен…       (Должен убить их, пока они не убили тех, кто дорог ему.)       – Ханагаки! – крик одного из членов его отряда доносится до него как сквозь вату. – М-мы не можем дышать…       Такемичи чувствует, как меняется его перспектива. Как будто, объектив камеры, что был сосредоточен до этого мгновения исключительно на кровавых одеждах и злых усмешках, сдвинулся, обнажая то, что всё это время было за кадром.       Его люди еле держатся на ногах, привалившись друг к другу, и из-за всех сил прикрывают носы, слезящиеся глаза и из-за всех сил пытаются сделать вдох кислорода, что не сожжёт их изнутри.       (Он чувствует слабую дрожь в двух телах в его руках, которой до этого не было.)       Непрошено из его горла вырывается слабый, жалкий звук полный вины и сожаления.       (Златошёрстный Зверь вьются вокруг группы скулящих на земле Зверей и пытается утешить их лёгким холодом мяты).       Напор Запаха снижается и люди, что в чёрных одеждах, что в красных, наконец-то могут дышать.       – Охуеть, – Такемичи вздрагивает и смотрит вниз. Улыбашка делает несколько быстрых, судорожных вдохов полной грудью, пока его брат продолжает мелко и быстро вдыхать вновь ставший безопасным кислород, и хрипло продолжает. – Я, блять, успел забыть, что ты – полноценная химическая атака, Такемичи…       Из горла Такемичи вырывается ещё один виноватый скулёж.       – Заткнись, – злобно рычит Соя. Он мог бы выглядеть более пугающим, если бы не его красное лицо, покрытое соплями и слезами, которые он быстро стирал, злобно хмурясь. – Ты – капитан. Не унижайся перед врагами.       Ханагаки в своём беспокойстве на минутку забыл о причине этого самого беспокойства, и снова перевёл взгляд вытянутых зрачков на парней в красном.       Которые за исключением своего лидера дружно сделали шаг назад.       (Они почти задохнулись в этой синей бездне, они не хотели знать, что ещё скрывается на её глубине.)       Он обнажил вытянутые клыки, но пока решил сдержать рычание.       Взгляд этого парня со шрамом… он нервировал Такемичи.       Взгляды остальных парней в красном были ему понятны.       (Они боялись его.)       Но этот…       Он смотрел на Такемичи не столько испуганно или злобно, сколько…       Удивлённо.       (Обиженно.)       – Фига се, – он буркнул это себе под нос, но Ханагаки всё равно его услышал. – А из тебя получился приличный альфа, Дебиличи.       И одно это прозвище, как будто стягивает старую, покрытую пылью ткань, которой были накрыты его детские воспоминания.       Такемичи широко раскрытыми глазами смотрит на парня в красных одеждах, с шрамом через всё лицо, одним белым глазом, раздражённо трущим свой нос пытаясь избавится от запаха.       И видит мальчика в разноцветных футболках, вечно слетающих с маленьких ног шлёпках и громогласным голосом, зовущим его грубым прозвищем, но полным привязанности голосом, через всю площадку.       (Он, кажется, чувствует под слоем карамельной крови свежесть дубовых листьев.)       –…Какосик?       Парень… Нет, не просто парень в красных одеждах, не просто очередной малолетний головорез, не просто парень со страшным шрамом (Срань Господня, откуда у него этот шрам?), Какучо Хитто ухмыляется ему.       (Златошёрстный Зверь смотрит в даль. Там за пределами его внешней территории неспешно ходит Зверь с запахом кожи и дуба.)       – Долго же до тебя доходило, Дебиличи.       Его отряд сразу реагирует на это обидное (нежное, детское) прозвище и рычит, скаля клыки на того, кто посмел так неуважительно обращаться к их Боссу, но Ханагаки затыкает их одним движением руки, не отводя от своего старого знакомого (друга детства, первой почти стаи, почему, почему, почему) внимательных синих глаз.       – Что ты, – в голове всё путается. Гнев за побитых членов его стаи горит в нём по-прежнему ярко. Потрясение лишь ненадолго привело его в чувства, но чем больше он продолжает вдыхать запах кровавой карамели, тем больше застилается алой дымкой его взгляд. – Чего тебя надо?       (Почему ты здесь, почему ты в крови моих людей, почему ты мой враг-)       – Ха? Ты внезапно оглох? – знакомая насмешливая грубость, когтями проходит по его сердцу, оставляя за собой болезненные, кровоточащие ностальгией борозды. – Я же сказал, мы объявляем войну Томану, – и тут вся насмешливость (вместе с мальчиком из его самых ранних воспоминаний) исчезает его взгляда, оставляя только врага Томана, врага Манджиро. – Передайте Манджиро Сано, что за его головой идёт Поднебесье.       Он разворачиваются и собирается вместе со своими людьми уходить.       Но Такемичи не может позволить Какучо Хитто уйти. Не может позволить единственному живому человеку, имеющему власть над Изаной просто уйти.       Не может отпустить человека, смерть которого стала концом человечности Изаны.       (Не может отпустить Какосика.)       Поэтому он кричит:       – Какучо!       – Слышь, – один из парней в красном скалится на него. Остальные поддерживают его своими злобными взглядами (но не более. Воспоминание о сжигающем изнутри жаре ещё слишком свежо). – Какого ты решил, что можешь…       – Завались, – отсекает любой шанс на продолжение Какучо и поворачивается обратно к Такемичи, выжидающе смотря на него.       – Думаю… Думаю, нам есть что обсудить, – Такемичи не планировал это. Он просто хотел сначала найти Изану, а потом с помощью его выйти на этого “Какучо Хитто” и… Сделать что-то. Хоть что-то. Он должен был умереть через десять лет, так что сейчас он не мог с ним сделать ровным счётом ни-че-го. Но просто знать в лицо, и что бы семья Сано знала в лицо того, на ком держалась кукуха Изаны было необходимо. Но теперь… “Какучо Хитто” больше не было безличным именем человека, которого они должны были найти, чтобы знать, кто был слабым местом Изаны. Теперь это был Какосик друг детства Такемичи.       Такемичи ещё не настолько сошёл с ума, чтобы этот факт не трогал его за живое.       (Но и не столько в порядке, чтобы не использовать его.)       Какучо смотрит на него внимательным пристальным взглядом, высматривая что-то в его образе. В его чёрной форме Томана, растрёпанных забавного цыплячьего цвета волосач и по-прежнему узких, игольчатых зрачках.       Его губы медленно разъезжаются в ухмылке, обнажающей клыки, когда он отвечает:       – Да? Лааааадненько. Тогда ты знаешь где я тебя найду сегодня в шесть вечера.       Это должно звучать как вопрос, но определённо им не является.       Перед глазами Такемичи проносятся воспоминания о детской площадке с железной горкой и страшно скрипучей каруселью. Он тяжело сглатывает и кивает, не громко произнося:       – Да. Знаю.        Когда отряд Поднебесья ушёл, а алая пелена совсем спала с его глаз, он нерешительно поворачивается к свое стае. Он знает, что этот разговор между ним и лидером отряда банды, объявившей им войну, не может выглядеть хорошо.       Его отряд смотрит на него слегка взволнованным, но по-прежнему до смешного восхищённым взглядом, хотя Такемичи, хоть убей, не может понять почему.       (На них вышло в пять раз больше людей, и их Босс смог выйти из ситуации, забрав пострадавших и не допустив новых жертв.       Их Босс встал своим небольшим телом перед ними и оскалил клыка, защищая их всем что у него есть.       Он скинул на этих ублюдков весь гнев, что сдерживает в себе солнце.       Разве не таким должен быть идеальный альфа?)       Но близнецы Кавата…       Ему на спину прилетает мощный удар, от которого у него из груди выходит весь воздух.       – Такемичи, разожми булки, эти ублюдки уже ушли! – бодрый голос Нахои таранит его ушные перепонки. Сложно поверить, что несколько минут назад он бессильно лежал на земле.       Соя фыркает, отряхивая форму.       – Кажется, у него не было таких уж проблем с одним конкретным ублюдком, – не громко произносит парень и прожигает Ханагаки пристальным, выпытывающим взглядом.       Такемичи чувствует, как у него потеет задняя сторона шеи.       (Множество следов укусов чешутся, как сука.)       – Может да, – с извечной улыбкой легкомысленно говорит старший близнец. – А может нет. Мы, что, свечку держали?       Братья обмениваются недоступным обычным смертным потоком мыслей, передаваемых одним лишь взглядом. Даже несмотря на то, что глаза рыжего были закрыты…       Младший брат тяжело вздыхает и, сдаваясь, опускает голову и Такемичи почти видит, как вокруг головы победителя этого бессловесного спора расцвети цветочки его от довольства.       Или это просто запах красных маков усилился…       – Но что важнее, Такемичи, – тяжёлая рука, которая оказывается никуда не делась с его спины, со всей силы снова шлёпнула по тому же месту. Если останется синяк, Манджиро может неделю дуться. – Нас с братом не слабо потрепало. Правда, братишка?       С начала речи Нахои младший близнец медленно поднимает голову и переводит вечно хмурый и внимательный взгляд, в данный момент чего-то явно ждущих, глаз с брата на Ханагаки. Когда ему задаётся вопрос, его лицо – о, чудо – разглаживается и он наигранно незаинтересованно говорит:       – О да. Мы нуждаемся в осмотре.       Он говорит это с поразительно постным выражением лица, но сам факт, что это относительно спокойно говорит Злюка достаточно, чтобы нагнать немного ужаса.       – Правда?! – Разгон у Такемичи до паники всегда был за секунду. – Ками! Вы можете дождаться скорой?! Вам сильно плохо?! Мы можем понести вас до!..       Ещё один сильный, страшно сильный для “больного” человека, удар прилетает Ханагаки на многострадальную спину.       Синяку определённа быть.       Как и дующемуся Манджиро.       (Его собираются снова обслюнавить с верху до низу.)       – Ха-ха-ха, – смех Улыбашки вроде звучит также, как всегда, но чувствуется в нём какая-то угроза. А может это продолжающие прилетать на спину удары так влияют. – Зачем больница, Такемичи? У тебя же есть почти персональный врач.       Акцент на слове “персональный” не заметил бы только глухой.       Такемичи малость зависает.       И думает.       Пока…       Лампочка не то, чтобы загорается. Скорее в неё залетел ленивый, немного пьяный светлячок, который решил посвятить чисто для приличия.       – …Вы хотите пойти к Аки?..       По его скромному мнению, ни один человек без скрытого мазохизма не должен хотеть лечится у Савады младшего. Никто, кроме любителей получать стеком по заднице, не должны хотеть лечиться у парня, который смотрит на вас с осуждающим презрением, как будто виня вас за сам факт того, что вы умудрились специально пострадать, чтобы добавить ему работы.       Он вздрагивает, вспоминая резкие слова, жалящий запах и острый, безжалостный взгляд.       Близнецы Кавата расцветают, услышав это имя.       Такемичи чувствует, что ему становится дурно.       И усилившийся сладкий запах лаванды и маков здесь совершенно не причём.       – Ага, – Нахоя, блядь, мурлычит. – Нам бы оооочень хотелось проверится у Савады-сенсея.       – Да, – тут же вставляет Соя, не мурлыча, но говоря слишком быстро и слишком пылко. – И чем быстрее, тем лучше.       И две пары глаз пристально уставились на Такемичи.       Набирая номер Аки дрожащими руками под довольным взглядом побитых(?) подростков, Ханагаки, чуть не плача, думал:       “Молодой я, что ты, блять, натворил!!!”       Подходя к детской площадке, Такемичи медленно, но верно, накрывала ностальгия. Он шёл по знакомой с детства дороге и видел вещи, которые совершенно не изменились за… где-то шесть, восемь лет? Сам он не видел их добрые лет двадцать, так что ностальгический удар был в раза три сильнее, чем он должен был бы быть.       Детская площадка немного изменилась.       Детский городок с горками был покрашен в другой цвет, и теперь дети бегали и катались не в красном окружение, а в зелёном, на что самим детям было глубоко плевать. Старая каруселька, которая ещё в детстве Такемичи выглядела так будто на ладан дышит, стала выглядеть ещё грустнее. Непонятно, почему её до сих пор не убрали, потому что ещё в его детстве, она использовалась строго как проверка на храбрость глупых и от того бесстрашных дошкольников.       Самым новым на ей были одиноко стоящие чуть поодаль новые качели и какие-то кусты вокруг площадке, которые наверно очень живописно цвели летом.       К сожалению, ему не дали долго любоваться видом и предаваться детскими воспоминаниями, когда и небо было зеленее и трава голубее.       (А он не знал, как ощущается порванная связь.)       – Хах, а ты вырос пунктуальным.       Какучо сидел на горке, раставив ноги, и смотрел куда-то вверх. Ханагаки не знал, что он мог там увидеть, потому что сегодня было довольно облачно, а Какосик никогда не был любителем рассматривать облака, не хватало терпения.       …Не то, чтобы он хоть что-нибудь знал об этом Какучо Хитто.       (Кроме дня его смерти.)       – Хэй, обидно вообще-то, – без особой силы возмутился Такемичи, подходя ближе.       Взгляд двух разноцветных глаз обратился к нему.       – Не дуйся, мужик, ты был ещё тем распиздяем, – весело фыркнул их обладатель и встал с горки. – А вырос вот каким.       – Могу ответить тем же, – тихо произнёс Ханагаки следя за каждым действием своего друга детства. – Один из трёх Небесных Королей? Не хило.       Какучо весело усмехнулся, точно также не отводя взгляд от него ни на мгновенье.       – Какая честь, Капитан шестого Отряда, – в его голосе появляются дразнящие нотки, и Такемичи хочет ответить.       Хочет плюнуть на всю и рассмеяться.       Хочет сесть рядом с Какосиком на горку их детства, еле уместив их костлявые задницы на холодном железе, и говорить, говорить, говорить.       Как ты? Как жизнь? Что с еблом? А с глазом? Нашлись в твоей школе дебилы, начавший смеяться над тобой? Задал им жару? Помощь нужна? А если подумать? А если хорошо подумать?       И так пока солнце снова не зайдёт над горизонтом и не придаст детской площадке старый красный цвет.       Но всё это – непозволительная роскошь.       – Я хотел поговорить с тобой о Изане Курокаве.       Эти слова обрубают всякие тёплые чувства Какучо к нему лучше мясницкого ножа.       Улыбка исчезает с его лица, превращаясь в оскал, чуть обнажающий клыка, а глаза теряют всякое тепло, впиваясь в Ханагаки пристальным, хищным взглядом.       Какучо больше не лениво стоит, насмешливо смотря на своего друга детства.       Он напряжённо возвышается над Капитаном банды его врагов.       – А я думал, что ты хочешь поговорить обо мне, Дибиличи. Чувствуя себя покинутым.       – Какучо, – от резкого тона Такемичи и небольшого усиления запаха он вздрагивает. – Мне правда надо поговорить с тобой о Курокаве.       Хитто молчит. Только буравит своего когда-то друга напряжённым взглядом разноцветных глаз. Затем медленно растягивает в губы в ухмылке, в которой ни грамма старого тепла.       (И от этого что-то в Такемичи, что не является его Зверем, тоскливо воет.)       – Как прикажите, Капитан, – насмехаясь над его титулом, цедит в ответ. – Вот только ты, кажется, забыл, что нихера не мой Капитан.       Такемичи понимает. Понимает, что его друг детства думал, что Такемичи хотел обговорить с ним их положение. Что, возможно, хотел договориться не держать друг на друга зла за всё то, что должно будет произойти. Или же наоборот, поставить точку в их взаимоотношениях, решив, что их прежняя связь нихрена не значит.       Но голову Такемичи сейчас раздирают воспоминания не только о грубом мальчике со звонким смехом.       (Но и куча трупов, ожидающих его в будущем.)       – Какучо, – он знает, что не имеет никакого права что-либо требовать у него. Он почти чужой ему человек (а он ему совсем чужой), но совесть (но люди в его памяти, которых он не смог спасти) не позволит не попытаться. – Я знаю, что с Изаной не всё в порядке.       Это не правильные слова. Это чертовски неправильные слова.       Но Такемичи не думает, что правильные слова вообще существуют.       …Но наверно он мог подобрать формулировку по лучше.       Потому что тогда бы ему не пришлось уворачиваться от неплохо поставленного удара левой направленного в его лицо.       – Заткнись! – кричит Какучо с, откровенно говоря, полностью оправданным гневом. – Думаешь лижешься с Непобедимым Майки и теперь можешь, что-то пиздеть про моего Главу?!       Такемичи считает, что он имеет полное грёбанное право пиздеть про Изану Курокаву всё, что ему только заблагорассудится.       (Потому что он видел его в будущем, в своём настоящем.       Взрослый мужчина с больным, бездонным взглядом, отравляющим саму душу. С белыми, слепящими своей белизной волосами, будто поглотившие весь свет в тот небольшом переулке.       И запах.       Запах цветущего ликориса и тумана, который старательно скрывает от каждого неудачливого путника всю сладость этого цветка, не давая им понять, что они в своём путешествие забрели на кладбище.       (И не подвижный Зверь, глухой к боли своего человека и своей.))       Но мозг милосердно зацепился за первую половину предложения.       – Заткнись! – назвать это криком слишком щедро. Больше похоже на визг, который очень хорошо сработал как отвлекающий манёвр, когда он замахнулся в ответ. – Как ты?! Откуда ты?!       В этот момент из головы Ханагаки вылетели все лишние мысли. Такие как: Изана, будущее и какой-никакой план. Осталось только одно.       Всеобъемлющее унижение.       Какучо успел увернуться от поспешного и херого поставленного удара левой.       – Никто в Томане не заметил! – и, Ками, как он был этому рад. Собираясь на встречу, он истратил весь тональник Эммы и как можно выше поднял воротник капитанской формы. – Я думал, что буду спасён от этого унижения! – потому что это было чистым унижением. Там, где у Манджиро глубокий, чётко показывающий каждый зуб один единственный укус, у Такемичи огромное полотно из следов зубов и засосов, где одно ложится на другое по многу раз тянущихся от загривка до ключиц. – Кому ты, тварь, успел рассказать?! – он собирается плюнуть на спасение этой ветки и сбежать в будущее. Потому что, он лучше снова будет хоронить любовь всей своей жизни, чем будет иметь дело со всем Томаном знающим, что они с Манджиро друг друга пометили, и как.       (Златошёрстный Зверь в глубине души вздрагивает и протестующе ворчит, в шерсть своей пары.)       На протяжение всей своей истеричной исповеди Такемичи быстро, пускай и не совсем метко, наносил Какучо удары, от которых последний еле успевал уворачиваться и отбиваться, потому что смущение было не плохим таким бафом.       В какой-то момент Хитто посмотрел на помидорно-красное лицо Такемичи и заметил что-то под слоем чуть смывшегося консилера.       Это его и погубило, когда, застыв от осознания, он пропустил сильный удар в живот.       Дальше Такемичи тоже плохо помнил.       Потому что дальше Какучо стал абсолютно серьёзным.       (Златошёрстный зверь поднял голову и, отойдя от своей пары, подошёл к границы своей внутренней территории.       Где-то за гранью его души был Зверь, пахнущий дубом и кожей, спрашивающий разрешения войти.)       – …Кажется мы о чём-то хотели поговорить.       Такемичи согласно мычит, а потом шипит, потому что подбитая губа болит, как сука.       Взамен, Какучо в данный момент смотрит на мир подбитым левым глазом, так что никаких претензий нет.       Они лежат на прохладной земле, смотрят в рыжеющее небо и чувствуют, как щиплет кожа на побитых костяшках.       – Ты первый начал, – высказывает взрослое оправдание Хитто. – Как будто ты бы сам мне морду за такие слова набил.       Ханагаки вздыхает, признавая такой аргумент.       Сил нет ни чтобы спорить, ни чтобы в принципе двигаться.       Хочется просто лежать, чувствовать холод земли и тепло чужого тела рядом.       – …Я не знаю откуда ты взял информацию об Изане… Но он не плохой, ладно? Да, у него бывают очень плохие дни, а у кого их нет? А он…       Какучо продолжает говорить, как будто он физически больше не может молчать, а Такемичи слушает.       Слушает о том, как в один из тёплых весенних дней в жизни Какучо появился мальчик с невообразимо лиловыми глазами. Слушает о том, как ярок, упрям и неповторим был этот мальчик, что Какучо не мог не решить идти за ним и в огонь и воду. Слушает о том, как Какучо видит, что разум этого мальчика губит его и он, простой подросток без гроша за душой не может сделать ничего, кроме того, как быть с ним рядом.       Если в какой-то момент в голосе Хитто появляется дрожь, Такемичи не говорит, а лишь закрывает глаза от слепящего рыжего цвета неба.       Слова тяжёлые сгустки эмоций и надежд на его языке. Ему бы затолкать их к себе в глотку, проглотить и позволить осесть на самом дне желудка, а уж он, привыкший переваривать все его сожаления и несбывшиеся мечты, будет знать, что с этим делать.       В своей прошлой жизни, которая была несколько месяцев назад (десяток лет назад) он бы так и сделал.       Сейчас эти тяжёлые слова выпадают из его рта с лёгкостью, даруемой лишь опытом.       – Я знаю, что Изана не просто монстр, каким его описывают, – он может стать хуже. Он может стать тем, кто потонет в своём безумие и одиночестве и отберёт у Такемичи самых близких людей. Но Какучо не надо это слышать. – Я не это имел в виду. Я хотел сказать… я знаю, что ему нужна помощь. И я знаю, кто ему способен помочь.       – И кто это? – угрюмо фыркает Хитто. – Семья Сано что ли?       Такемичи молчит. И каким-то образом это самый красноречивый ответ.       –…Да ты смеёшься, – голос Хитто сухой гравий и инстинктивно скалящиеся клыки.       – Они правда волнуются о нём…       – Заткнись! Ты чертовски предвзят! – крик парня разносится по всей детской площадке, он даже пытается встать, наверно, чтобы ещё поддать больно говорливому другу детства, но с сипящим вздохом застывает и ложится обратно.       Такемичи хмыкает. Никогда не думал, что будет благодарен Аки за практическую демонстрацию болевых точек.       – Но ведь ты тоже предвзят, Какосик, – его голос – весеннее солнцу. Не громкий, не резкий, не настаивающий.       И, наверно, именно это и заставляет прислушаться к нему.       Потому что вместо того, чтобы снова заорать Какучо снова замолкает.       –…Я не хочу, чтобы ему снова сделали больно, – это признание могло бы утонуть в шуме ветра. Но на площадке был полный штиль и эти тихие, искренние, уязвимые слова дошли до Такемичи.       – Я тоже. Я не враг ему. И семья Сано тоже.       Такемичи надеется, что Хитто поверит ему.       Потому что это правда.       Потому что несмотря на всё зло и страдание, которое в будущем заставит его пережить, Такемичи не может зайти в своей ненависти дальше чисто инстинктивного стремления не подпустить опасного зверя к своей стаи.       Такемичи ненавидит Изану Курокаву. Ненавидит как человека, убившего Мансаку Сано. Как того, кто убил Эмму Сано, пару Дракена.       Как человека, убившего его пару.       Но он не желает быть его врагом.       Не желает тратить свою жизнь на то, чтобы изничтожить его, стереть все следы его существования.       И это правда, которую чувствует Какучо самой душой.       (Два Зверя стоят напротив друг друга на смежной территории одного из них. Они вслушиваются в слова своих людей и селят друг за другом, готовые в любой момент заметить ложь.       Но этого не происходит.       И в запахе дуба чуть сильнее начинает звучать облегчение и надежда.)       –…Я не обещаю, что смогу убедить его. Изана чертовски упрям. И не чтобы у него совсем нет причин не доверять Сано.       – Да. Но и Сано тоже упрямы. В конце концов, он же один из них.       –…Тебе лучше, чтобы я не пожалел об этом. Тихий смешок.       – Я бы повернул время вспять, чтобы это не допустить.       Кажется, он наконец находит правильные слова.       Манджиро гипнотизирует часы.       Секундная стрелка медленно плетётся по циферблату, минутная еле дёргается вслед за ней, а часовая кажется и вовсе застыла.       Он бы хотел сказать, что Такемичи уже должен был вернуться, но ему не давали конкретного времени.       Он вернулся с патрулирования с Кенчином домой, отпинав два десятка подвернувшихся под руку отморозков, ожидая, что Ханагаки уже вернулся домой.       Его встретил почти выветренный запах мяты и солнца и сообщение на телефоне: “Нашёл Какучо Хитто”. И всё. Большего и не надо было, он и так всё понял.       Хотя, нет, он врёт.       Сраное время возвращения было бы весьма кстати.       Только то, что его Зверь постоянно передаёт ему по связи чувство мягкости золотой шерсти останавливает его от того, чтобы кинуться из дома и как профессиональная ищейка бродить по улицам в поиске своей пары.       Пара.       Такемучи его пара.       Из горла Манжиро вырывается сиплый вздох, и он ничего не может с этим поделать.       Место укуса на шее покрывается мурашками, и он проводит по нему рукой, чувствуя углубленья там, где в его плоть вонзились острые зубы.       Он уже выяснил, что Такемичи плохо помнит всё происходящее в то утро в комнате.       В отличие от него.       Он помнит, как просыпался от того, что его нос забил какой-то резкий запах. Не неприятный, просто бьющий прямо по его нервам, вынуждая проснуться. Глаза с трудом открывались, но он всё-таки смог их приоткрыть, чтобы узреть, что он сначала принял за остатки сна.       Потому что, чем может являться нависший над ним Такемечи, как не мокрым сном в самое неподходящее время.       Он помнил, как сонно, пытаясь понять, что происходит позвал его по имени, думая что-то типа “блять, если я кончу от этого сна, я сам кончу от стыда”.       А потом его шею вонзились зубы и какие-либо мысли кроме бесконечного повтора “о Ками” исчезли из его головы.       Он помнил натиск этих зубов, как они рвали его кожу пуская кровь, как помеченное место быстро стало горячим от дыхания Такемичи. Помнил, как его щёки щекотали чужие жестковатые из-за некачественной краски волосы. Как он ощущалась вес другого тела, похожего на его, но и совершенно не похожего, не изведанного, давящего на него сверху особенно в районе плеч и талии.       Потом хватка этих зубов ослабла и сводящий его с ума жар чужого рта исчез. Это была страшная потеря, осознав которую он чуть не заскулил, но его мозг, больше не сконцентрированный на его шее, начал пытаться осознавать реальность.       Чтобы послать все эти размышления в задницу, когда по месту укуса прошёлся восхитительно жаркий язык, а на его торс лёг восхитительный вес довольно урчащего тела.       О том, что было дальше он старается не думать, ему не нужен стояк посреди гостиной (без Такемучи).       (Он помнил, что, когда он вонзил зубы в восхитительно податливую плоть к нему что-то потянулось.       Будто что-то внутри него жадно схватили и попытались растянуть, попытались забрать себе.       Он никогда в это не признается, но он испугался, когда понял, что это была его душа.       Но этот испуг длился всего мгновенье, потому что дальше он почувствовал того, кто так жадно пытался забрать себе его душу.       И что тот не пытался её забрать.       А, дрожащими от собственного страха, подступающей истерики и сводящей с ума нужды пытался смещать свою душу с его.       Когда он это понял от отпустил, с лёгкостью отдав свою душу.       Позволив Такемичи собственными руками сплести их неразрывными узами.)       Манджиро убирает руку от шеи смотрит на испачканные пальцы и с раздражением вытирает тональный крем о заднюю сторону подушки.       Жертвы, на которые он идёт во имя любви.       …А ещё Такемичи пообещал открутить ему голову и самому намазать место укуса, если он не даст ему его сраную шею прямо, блять, сейчас, Манджиро…       Входная дверь открывается и Майки подкидывается с дивана.       Чёрт, он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил!..       Его Такемичи стоял в прихожей.       Побитый.       И слабо улыбающейся.       Первое было совершенно не приемлемо, о чём он хотел тут же сообщить, но Такемичи был быстрее его.       Он плавным, но стремительным шагом, пересёк расстояние от дверей до дивана и, повалив Сано на матрас, улёгся на него сверху.       Манджиро завис.       Чужой вес, ощутимый на всей площади его тела, руки, крепко обнимающие его за талию и дыхание, что ласкает его шею прямо в месте укуса, кожу рядом с которым щекочут блондинистые волосы.       Медленный, тихий выдох посылает по телу табун мурашек, а пальцы на ногах заставил поджиматься.       Но дальше его кожу пятнают тихие, ломкие слова.       –…Я устал.       Все грязные мыслишки не покидают его голову, но Манджиро берёт над ними верх.       И обнимает этого чудесного, глупого, самоотверженного идиота в ответ.       Его чудесного самоотверженного идиота.       Он валит Такемичи с себя, укладывая их напротив друг друга на не самом большом диване.       Усталые синие глаза смотрят на него и Манджиро не знает должен ли он – возможно, это часть связи? – но он видит в этих глазах всё.       Усталость, что не должна быть у четырнадцатилетнего парня. У двадцатишестилетнего мужчины тоже. Страх неизвестности, страх ошибки, страх всё испортить и всё ухудшить, и то, что никакие чудо способности не смогут это исправить на этот раз. И любовь, которую Манджиро видит в чужих глазах, отражающих его.       Их лица лежат друг от друга в жалких десяти сантиметрах, а дыхание смешивается. Он вдыхает осеннее, усталое, готовое выйти на покой солнце и засушенную мяту, а выдыхает морской бриз и медовую сладость.       Майки прижимает Такемичи к себе по ближе, сокращая жалкое расстояние между ними, возвращая его к нулю.       Чтобы морской бриз и солнце больше не расставались.       Такемичи прячет своё лицо на его плече и Манджиро поощрительно урчит, гладя талию своей пары, проникая под одежду, желая коснуться руками мягкой кожи.       И тихо выдыхает в любимые волосы, прикрывая глаза:       – Отдыхай.