Спасение златошёрстным Псом

      Такемичи проснулся глубокой ночью и раздражённо поморщился.       Не столько от боли в побитом теле, сколько от чистого недовольства.       Сознание продолжало упорно держаться за сладкие объятья Морфея, а тёплые и сильные объятья Манджиро в реальности заставляли подумать, что любая причина проснуться и уйти из этого комфортного плена недостаточно веская.       Они с Манджиро вдвоём лежали на диване, прижавшись друг к другу так близко, будто хотели срастись в один единый организм. Одна из рук Майки лежала под телом его пары, а другая обвивала талию с такой силой, будто ожидала, что глубокой ночью в голове путешественника во времени может что-то перемкнуть, и он решит сбежать. Вроде бы перед тем, как они оба погрузились в сон, его пара прижимала его к себе, обхватив именно там. Руки самого Ханагаки были закинуты за чужую блондинистую голову, в объятьях, и слегка запутались в мягких волосах.       Такемичи слегка подвигал пальцами, лаская шелковистые пряди и слегка царапая кожу головы, вызывая у его пары тихое, низкое, сонное мурлыканье, которое сам он мог ощущать лицом.       Очарованный этим звуком он продолжил массировать блондинистую голову, удовлетворённо выдыхая горячий воздух в чужую шею, очерчивая её изгибы носом.       Майки то ли от переизбытка хороших ощущений, то ли от особо активного момента во сне, дёрнул ногой, и Такемичи закряхтел от резкой боли.       Сам он обычно спал, поджав ноги под себя, пытаясь свернуться в своеобразный клубок, обхватив подушку или одеяло. Теперь же у него был тёплый и мягкий человек, которого обнимать и прижимать к себе было намного приятнее, чем любую мягкую игрушку.       Манджиро спал совершенно по-другому. Он был крайне активным во сне, постоянно дрыгался и переворачивался с бока на бок, иногда что-то “одухотворённо” бормоча себе под нос, перебивая самого себя храпом в неожиданных местах. По идее, он должен был либо вжать бедного Ханагаки в спинку дивана, либо уронить с этого самого дивана нахрен непонятно каким образом.       Но нет.       Вопреки всем ожиданиям, он лежал со своей парой довольно мирно, лишь изредка поддёргивая ногами и руками, спокойно пуская слюну из открывшегося во сне рта.       “Изредка” было ключевым словом.       Такемичи вынул одну руку из блондинистой шевелюры и потёр пострадавшую ногу, раздражённо думая, что синяку точно быть. Силушка в этом не большом теле была колоссальная.       Но злиться у него долго не получилось, потому что именно в этот момент Майки издал храп и несчастно сморщился, будто даже во сне пытаясь вызвать у своей пары чувство вины за то, что она перестала его гладить.       Ханагаки хмыкнул и возобновил почёсывание одной рукой. Лицо Манджиро разгладилось и приобрело придурковато-довольное выражение.       Нормальный человек (Эмма) это сфоткал бы и использовал как средство шантажа над “Непобедимым Майки” до конца жизни.       Такемичи – скорее всего, просто идиот – мог только вздохнуть с не менее придурковато-довольным выражением.       Его обоняние поглотила самая приторная сладость гортензий, окутанная самым тёплым и живым светом солнца.        (Он чувствовал, как в его душе свернувшись клубочком спят двое Зверей.)       И этот запах мог описать всё, что он чувствовал.       Сладость и тепло.       Он лежал в обнимку со своей парой на диване, уткнувшись лицом в след своего укуса, укрытый тёплым пледом, а за окном медленно шёл снег, вдумчиво ложась белыми, пушистыми слоями, погружая всю Сибую в запоздавшую зиму.       Он хотел бы остаться в этом моменте покоя навсегда.       В этом моменте, где не существовало ни ужасного будущего, ни кровожадного Изаны, ничего, что могло бы отнять его у Манджиро, а Манджиро у него.       Но существовал этот проклятый телефон, что продолжал трезвонить в сраный час ночи.       Это был не его телефон. У него не было этого раздражительного пиликанья на рингтоне. Первое, что он сделал, это перевёл свой кнопочный раритет на привычный без звуковой режим.       По-хозяйски засунув руку под плед, после нескольких не долгих минут копошения в районе задницы Майки (он старался об этом не думать), Такемичи наконец нашёл раздражающую мобилку в чужих штанах.       Раскрыв раскладушку, он увидел знакомое имя.       Перевёл взгляд на довольно пускающего слюни на диван и его руку Манджиро.       Тяжело вздохнул.       И, поднеся трубку к собственному уху и нажав кнопку “принять”, тихо сказал:       – Слушаю, Дракен.        (Майки снился очень приятный сон. Он был у моря вместе со стариком, Эммой, Шином и Такемучи, и они вместе ели хот-доги на скорость. Шин, засранец, начал обгонять его, и чтобы не ударить в грязь лицом перед своей парой Манджиро пришлось пнуть брата, вырвав у того недостойный испуганный визг и начать запихивать по пять хот-догов в рот за раз, растягивая его нереалистично широко. Но его пара смотрела на него восхищённым взглядом и восхваляла его неутомимый аппетит, подавая новые хот доги, так что он и не думал жаловаться, а всё увеличивал свой счёт.       Погрузившись с головой в это без сомнения важное дело, он не заметил, как солнце медленно, но верно начало припекать, пока от его жара не начали превращаться в угли оставшиеся хот-доги. Только когда любовь всей его жизни с той же улыбкой попыталась запихнуть ему в глотку где-то десяток угольков, а Шиничиро начал рассыпаться в пыль (в прах) , Майки понял, что ему разонравился этот сон и пора просыпаться.       Пробуждение встретило его мокрым пятном на диване под его лицом и смутным сожалением из-за испорченного сна.       А также запахом маленького Армагеддона, начинающегося рядом с ним на диване.       Чёрные глаза до ужаса быстро нашли синие.       Широко раскрытые на бледном лице.       Такемичи, настоящий, а не из сна, где на нём только гортензии и плавки, сидел на диване, прижимал телефон Майки к уху, из которого доносился приглушённый голос Кен-чика, и смотрел на Манджиро широко открытыми от ужаса глазами.       Испуганный и побитый.       Манджиро ненавидел видеть его испуганным и побитым.       Если, конечно, это всё не вызвано самим им.        (Подайте на него в суд, его парень, испуганно пищащий от того, что он на него напал, невообразимо мил.       А покрытый кровью и скалящий клыки – преступно горяч.)       Пытаясь прогнать остатки сна, он придвинулся к Такемичи ближе. В его горле звучало тихое, утешающее урчание, призванное успокоить и убедить, что ничего в этом мире не сможет причинить его паре вреда.        (Где-то в его душе к Златошёрстному, дрожащему Зверю жмётся большой чёрно-рыжий и нежно-жалобно мурлычет.       Они оба не способны выносить страх своей пары.)       Но ей от этого не становится легче.       Такемичи продолжает пахнуть маленьким концом света.       – Такемучи, что случилось?       Ему надо знать, что произошло.       Ему надо знать, почему его пара пахнет концом света.       Ему надо знать, что ввергло его пару в такой ужас,       Чтобы он мог разорвать это собственными когтями.       Из горла Ханагаки вырывается лишь задушенный хрип, от которого Майки хочется скулить, потому что с губ Такемичи никогда не должен был срываться столь несчастный звук, когда он протягивает ему трубку телефона.       Манджиро берёт не только её, но и руку Такемичи, переплетая их пальцы, начиная большим пальцем поглаживать выступающие костяшки на чужой бледной ладони.       – Кен-чик, – медленно растягивает Сано, не отрывая свой взгляд от застывшего Ханагаки, здороваясь. – Тебе лучше иметь чертовски хоро…       – На нас напали.       Одно фраза, заставившая Непобедимого Майки заткнуться.       – Некоторые из наших были на ночном дежурстве, – Майки знает об этом. После объявления конфликта с Поднебесьем стали происходить случаи с нападением на собственность и даже людей Сибуи. В целях безопасности были выбраны несколько групп из парней с самым свободным расписанием для ночных обходов. – Когда на них напали парни в форме Поднебесья.       – Какого хуя? – он стискивает руку Такемичи сильнее, чем должен, но не замечает этого, напряжённо слушая Дракена, переводя взгляд на окно. – Они просто решили устроить махач между бандами?       – Майки, – ему не нравится голос своего друга. Как и рёв байка на заднем фоне. – На наших напали четыре сотни человек. Во главе с Изаной.       …Что?       – Он не давал никакого объявления. Не назначал время. Он просто… просто напал, – чем больше Дракен говорит, тем больше в его голосе слышаться нервные, истеричные нотки, которые не может заглушить ни шум ветра, ни рёв байка.       Такемичи, слышавший весь разговор, шепчет:       – Он не должен был… это не похоже на него…       Майки согласен. По той информации, что им удалось собрать Изана был претенциозным сукиным сыном. В его духе было назначить им стрелку в какой-то живописный день, чтобы отхуярить их на своих условиях.       А не как крыса нападать со спины на их же территории.       Что-то тут было не чисто.       Но у них не было времени это выяснять.       – Они у парка, что рядом с метро. Буду на месте через десять минут.       – Тогда я буду через двадцать, – он собирается сбросить трубку и ринуться к байку, но…       – Нет.       Майки застывает. Он давно не слышал этого голоса. Голоса полного холода стали и жара крови.       Голоса, которым Такемичи заставляет других подчиниться.       Этот голос уже был адресован ему.       Но не так.       Никогда так.       (Ками, так вот как чувствовал себя Баджи?)       – Нет? – Майки повторяет с небольшим недоверием.       – Нет, – повторяет Такемичи. Его зрачки вытянуты, кожа бледна, а на руке, которой вцепился в предплечье Манджиро, выступили когти. – Ты не пойдёшь к Изане.       Такемичи почти рычит это имя, и его голосу в их душе вторит Златошёрстный Зверь.       – Я должен. Я Глава. А этот сукин сын нападает на моих людей, – он, блять, не думал, что ему придётся это объяснять Такемичи, из всех людей Такемичи. Какого хрена он вообще против? Разве не он хотел найти Курокаву и окончательно с ним разобраться? Так почему…       – Ты не будешь встречаться с Изаной! – Такемичи рычит, до боли стискивая руку, пуская Майки кровь.       В его голосе гнев.       Бескомпромиссность.       И так, так, так много страха.       (– Я пришёл, а ты умирал. Ты лежал на грязном полу в луже – о, Ками, там было столько крови, как в одном человеке может быть столько крови – твоей крови и умирал.       – Прости, прости, Манджиро, что я не успел, не смог тебя спасти.)       Блять.       Майки видит, чует, чувствует весь ужас Такемичи. Видит по взгляду его пары, что сейчас синие глаза видят не его, лохматого ото сна и встревоженного от происходящего, а остывающее тело на полу.       Что его пара боится, больше, чем просто боится.       Он хочет успокоить её.       Хочет прижать Такемучи к себе, обнять, свернуться клубочком вокруг его мелко дрожащего тела и урчать, облизывая и выцеловывая чужую шею, смывая своим запахом весь сжигающий гнев и вымораживающий ужас.       Но он не может.       Не может позволить страху Такемичи остановить его от долга Главы боевой стаи. Он должен быть среди своих людей, вести их в бой, когда на них так трусливо напали.       Не может позволить страху Такемичи остановить его от долга члена стаи Сано. Он должен прийти и остановить того, кто в будущем может вырезать всю его семью.       Не может помешать страху Такемичи остановить его от долга, как его пары.       Поэтому он делает глубокий вдох и миролюбиво спрашивает:       – Значит, не отпустишь меня, Такемучи?       На него скалятся две пары клыков: одна физическая, другая ментальная.       Его собственный Зверь, не зная, как бороться со столь воинственно настроенной парой, удручённо смотрит на своего человека.       Он не одобряет, то, что Майки собирается сделать.       Ни то что бы ему когда-либо нужно было чьё-то одобрение.       – Можешь накричать на меня позже, – милостиво разрешает Манджиро.       Такемичи непонимающе и крайне очаровательно моргает.       А затем отрубается и падает прямо в руки Манджиро, после хорошо отработанного многими схватками удара в шею. В конце концов, Майки пусть и обожает драки, но иногда они могут отвлекать его от более важных и приятных вещей.       Еда и Такемучи, например.       Последний так хорошо помещается в его руках, что мысль остаться здесь, а потом сказать, что выверенный удар бедолаге приснился и не получить справедливо по макушке.       Но Такемичи на такое не купится.       А Изана никуда не исчезнет.       Поэтому Манджиро с тяжёлым сердцем оставляет свою пару на диване, уходя из дома.       Чувствуя, как на их общей территории беснуется на грани бешенства Златошёрстный Зверь.       Дорога занимает меньше двадцати минут.       Хотя каждая из них в его голове растягивается непозволительно долго, заставляя когти царапать руль байка, а Зверя обитающего у него между рёбер напряжённо сидеть, наблюдая за разъярённым Златошёрстным Зверем. Он то, дурак, думал, что мозг пожуют ему, как собачью игрушку, когда Мичи очнётся и доберётся до него. Осуществляя свой “гениальный” план в его голову почему-то, не ворвалось осознание, что в его голове теперь живёт частичка Мичи.       Которая не одобряет его действия не меньше, чем её человек.       Но Манджиро Сано до идеала довёл навык игнорирования неугодных ему вещей.       Даже самых любимых.       Но это становится неважно, когда он наконец добирается до места.       Майки знает, что такое драки. Майки, знаете ли, самоизбранный амбассадор бессмысленного насилия. Ему не привыкать к уличным дракам. По словам Шина он научился драться, вмазав старшему брату в глаз, раньше, чем ходить. И с того момента его боевая мощь и слава только росли. Ему не привыкать к бесчестным дракам. Нападать со спины, если он думает, что это будет забавно. Бить со всей силы по более слабым противникам прекрасно зная, что те не выдержат мощи его удара. Глумиться над проигравшими, утоляя свою скуку и теша непомерно огромное эго.       Он принимает эти стороны себя с лёгким пожатием плеч и ленивым вызовом во взгляде. В конце концов, он просто человек, просто альфа с присущими ему недостатками, с которыми он, конечно, мог бы что-то сделать, но зачем если ему и так удобно?       В том, как дерутся люди Поднебесной нет ничего человеческого.       Их больше. Маленький патруль, разросшийся за счёт других членов боевой стаи, принёсшихся на помощь, отбивается из-за всех сил ожидая, когда придут остальные, больше защищаясь чем нападая, больше оттаскивая раненных и покалеченных от чужих когтей и зубов, чем сражаясь с врагом.       Им нужно только время, пока остальные сотни человек услышат, почувствуют их зов и придут.        (Когда сотни Зверей связанные незримыми узами взвоют, прося о помощи.)       И Поднебесные это знают.       Они знают, что начали заранее проигранную битву.       Поэтому стараются не победить.       А как можно больше утащить с собой.       Пацан в белой форме без грамма сомнения, которое могло бы замедлить его руку, рассекает когтями лицо противника, игнорируя вой молодого парня, его боль, его кровь, замахиваясь для нового удара. Его сбивает с ног другой томанец, начиная остервенело бить кулаками по лицу, в разнобой, без какого-то ритма или техники, кажется, даже не дыша между ударами. Только это не сильно помогает парню, лежащему на асфальте, четно пытающемуся остановить поток крови из раны и пустой глазницы.       И парк полниться этим насилием. Бессмысленным, чрезмерным и непоправимым.        (От множества запахов стольких агрессивных альф и омег должна болеть голова.       Но запах крови слишком силён, чтобы хоть что-то пробилось.)       Майки врывается в его эпицентр с яростным рёвом, бурлящей в крови яростью и отсутствием какого-либо плана в голове.       Он и не читает, что у Изаны какой-то план был, так что хоть в этом они на равных.       Во всех остальных этот ублюдок у него соснёт.       Первый десяток малолетней шпаны, внезапно поверившей в себя и решившей, что может поднимать на его стаю, а значит и на него, свою тяфколку, уходит в нокаут довольно быстро. Злость, страх и недосып первосортные мотиваторы. Если бы он мог давно запатентовал такие энергетики и продавал их, сколотя состояние ещё до тридцати.       Забавные мысли. Отвлекающие мысли.       Удар ещё одного отбитого в белых тряпках почти прилетает в блондинистую голову. Но только потому, что её обладатель задумался с чем будет Недосып. Банан или голубика? Этот вопрос уже вылетает из головы Майки вместе с отлетевшим от удара ноги врагом.       Он не считает тех, кого бьёт. Тех, кто падает навзничь или скуля отступает. Это и не важно. Занося кулак над очередной воняющей страхом и яростью тушей, Сано знает, что не остановится пока каждая из белошкурых гнид не падёт, захлёбываясь в своей крови и жалко скуля, он не остановится. Краем глаза удаётся зацепить Дракена, который выглядит довольно плачевно, но это не мешает ему раскидывать своим огромным телом (когда же ты засранец признаешься, что жрёшь?) противником. Вероятно, и другие капитаны и их замы уже здесь, как и подоспевшая подмога.       Но это проходит мимо его внимания.       Всё что видят игольчатые бледные зрачки это белёсые шкуры, которые надо разорвать чтобы добраться до мягкой сути и сжать. Всё что слышат забитые ударами собственного сердца и воем двух беснующихся Зверей уши — это крики боли его врагов, пробивающиеся сквозь какофонию боя.       В этом так легко раствориться.       Так легко забыть, что это не очередная рядовая разборка банд, просто слишком жестокая, просто слишком безумная. Не слишком уж она отличается от других, да?       (Истёкший кровью в грязной луже Дракен.       Пырнувший себя сам Баджи.       Забитый посреди куч мусора Казутора.       Разве они не были такими изначальна?)       Но проминая лицо очередной шафки его взгляд, наконец, цепляется за что-то большее, чем просто белую форму Поднебесья.       Белые волосы. Фиолетовые глаза.       Ну, здравствуй Изана.       Майки не ждал его сегодня… но разве после всего произошедшего, он не мог не представлять их встречу?       (После всех слёз, которых пролил его Такемучи.)       Он слышал о лидере быстро наращивающей мощь Поднебесной, не мог не слышать. Подростки из банд ничем не уступали школьным модницам и с удовольствием, граничащей с зависимостью от сладкого у любого ребёнка, перемывали косточки у других банд, у своих одноклассников, у членов собственной банды. Однако слишком сильно акцентировать внимание на Главах отрядов и их заместителях им мешал всё же присутствующий инстинкт самосохранения.       (Хотя к бывшим Вальхаловцам и Чёрным Драконам это не относилось.)       Однако… он всё равно представлял его не таким.       Ему не удаётся более разглядеть по подробнее, понять, что смущает его в облике его (убийцы) врага.       Они срываются друг другу, за секунду сокращая то небольшое расстояние, что их разделяло. Первый наносит удар Изана, метя куда-то в живот, но Майки не первый день участвует в драках, чтобы просто пропустить его. Практика показала, что блевать ему проглоту редкостному очень уж неприятно.        (Его нос забивает запах гниющего ликориса, а в ушах воют двое Зверей.)       Другие шавки Поднебесной собираются напасть на главу Томана вместе со своим лидером, надеясь подавить количеством, как будто это возможно, но первый же подошедший слишком близко отлетает в другую сторону от удара ноги его же собственного лидера. Глаза Изаны горят яростью, безумием и беззвучным обещанием разорвать на куски любого, кто посмеет встать у него на пути (за ним, рядом с ним, перед ним).       Никто больше не смеет приблизиться к нему.       Оставляя Манджиро Сано разбираться с Изаной Куракавой один на один.       Они наносят удары друг другу с удивительной синхронностью. Стоит одному напасть, а после увеличить расстояние, как второй тут же уменьшает его, нанося удар только для того, чтобы повторить за врагом, позволив ему совершить тоже самое.       Майки редко встречает равных себе. Все слишком слабы, слишком трусливы. Либо вовсе не знают куда бить, либо мажут до смешного часто. Склоняют голову моля о пощаде, воняя страхом, раболепием и мочой, а потом пытаются напасть со спины, надеясь если не когтями, то острым слово задеть и ранить, и спешно убежать, поджав хвост.       Равных себе, или тех, кто мог стать ими, мог хотя бы смотреть ему в глаза, не щекоча его нос страхом, Майки старался собрать в своей банде.       Он уворачивается молниеносного удара левой Изаны, прогибаясь назад, и уже сам метит в открывшийся живот.       А со своей бандой нельзя быть серьёзным на все сто процентов.       Удар не доходит. Изана перехватывает его рукой и тянет Манджиро к себе, скаля зубы желая то ли ударить головой и проломить череп, то ли вырвать глотку собственными клыками.       Майки не идиот. Он знает, что он силён. Знает, насколько он сильнее других. Это ему всю жизнь вдалбливали старик с Шином, хотя он догадался бы до этого и без них. Хотя бы по количеству поломанных игрушек и сломанных костей у соседских мальчишек.        (Эмма громко плачет, прижимая к груди фиолетовую руку, пока рядом с ней суетится испуганный Шиничиро, а Майки стоит рядом, сжимая кулаки, пуская себе кровь.       Запах лимона режет ему глаза, а испуганные далёкие небеса заставляют голову кружится.       Его Зверь виновато мурлычет, прижимаясь в крохотному белому Зверю, пока рыжее ухо поучительно оттягивает самый старший из них троих.)       Всё-таки вырвать глотку. Как будто Сано дастся так просто.       Он научился. Научился сдерживаться, научился не сжимать так сильно, не двигаться так быстро и не хвататься так цепко. Чтобы больше не смотреть на поломанные вещи что когда-то были любимыми. Чтобы дедушке и Шину не приходилось кланяться, извиняясь перед родителями соседских детей.       (Эмма отказывалась подходить к нему в течении месяцев, начиная рядом с ним громко, испуганно плакать.       Комнату наполняла кислота лимона и солёность океана.)       Изана сплёвывает кровь и, кажется, кусочек зуба. Удар в челюсть у Майки всегда был отменным.       Вокруг больше не слышны звуки битвы. Периферия зрения больше не замечает океан белого среди темноты парка и бездны чёрных одежд.       Сано позволяет своим губам дёрнуться в улыбке, не отвлекаясь от собственного боя.       Они уже победили.       (Его голову разрывает не только рёв, взывающий к насилию двух Зверей, но и победный сотни других. Они связаны с ним не так сильно, как первые, не делят с ним самую нежную часть души, но они всё равно там, пока он позволяет это, позволяет праздновать всем вместе свою победу.       Как хорошо, что он научился от этого абстрогироваться.)       Поэтому он позволяет себе то, в чём отказывал себе с самого начала.       Он присмотрелся.       Изана Курокава выглядит откровенно плохо.        (Внутри Майки довольно скалит клыки Златошёрстный Зверь, ревя о крови, о боли, о мести.)       И дело не в том, что он покрыт синяками, а во рту недостаёт как минимум части зуба.             Его белые волосы висят паклями, слипшиеся от пота. Майки обладает роскошной шевелюрой не уступающей белой швабре Изаны, поэтому он знает, что волосы не должны выглядеть так даже после серьёзной, выматывающей драки. Подобное на голове его или Эммы образовывалось, когда они сильно простужались и лежали в кровати недвижимые. Слишком слабые и горячие, чтобы хотя бы держать глаза открытыми, способные только тихо и хрипло дышать, опаляя воздухом больное горло, и жалко жаться к знакомым рукам, предлагающим бесполезное, но приятное утешение.       Глаза прожигающие, пытающиеся выжечь одним взглядом его душу, широко раскрыты, но зрачки в них не имеют вытянутой звериной формы, как ожидал Манджиро. Они крохотные, утопающие в аметистовых зрачках, неотрывно следящие за Главой Томана и только за ним. Будто из самой глубины лиловой бездны на него смотрит что-то, но оно слишком глубоко, чтобы он мог понять, что это и насколько смертоносны его клыки.       Загорелая кожа имеет пепельный оттенок, мокрая от пота, слабо блестящая в свете убывающего месяца и стоящих где-то уличных фонарей, а белые одежды покрыты грязью и кровью, измятые, изорванные.       Когда Майки представлял себе их битву, он верил, что будет сражаться с монстром, со зверем в белом, что будет спокойно стоять перед ним, статно держа руки за спиной, взгляд нечеловеческих глаз будет неотрывно, но как-то отстранённо следить за Сано, пока они не вцепятся друг в друга, пока он собственными руками не сотрёт это выражение лица, пока не изничтожит белую форму, пока Изана Курокава не получит то, что заслужил…       Но Изана Курокава выглядит не слишком хорошо.       Изана Курокава выглядит откровенно больным.       Губы растягиваются в довольном оскале, пока грудь его жжёт ярость двух Зверей и собственное желание мести.       (Океан не может пробиться сквозь это марево крови и мешанины самых разных запахов также легко, как сжигающее всё на своём пути солнце.       Но если бы мог, то весь парк давно бы утонул в сладкой буре с упокоевающей ноткой цианида.)       Потому что вот он. Мучитель Такемичи и убийца семьи Сано. Такой ослабший, такой осунувшийся, такой побитый, такой испуганный.       Ещё несколько ударов и он падёт, проиграет из-за своей трусости, своей недальновидности и Майки сможет быть спокоен.       (Звери требовательно царапают что-то, что можно было назвать его душой. Они желают видеть кровь на асфальте, потухший фиолетовый взгляд и гнилое сердце в его когтях.)       Удар настигает Изану быстрее, чем тот успевает среагировать. Тело легко, как будто ничего не веся, отлетает. Ему ничего не мешает. Ничего его не останавливает. И никто не подкидывается к Главе Поднебесной чтобы помочь своему лидеру подняться. Парк полнится людьми в чёрных формах, скалящих острые и не очень зубы, с усмешкой наблюдающие, как их общий враг через силу сам поднимается.       (Их битва окончена.       Теперь они смотрят как их врага поглотит бескрайний океан.)       Майки больше не будет бояться за свою семью, за свою пару, за свою стаю.       Удар. Кулак с силой опускается на нежную кожу впалых щёк.       Такемичи больше не надо будет прыгать во времени, плакать, оплакивать любимых людей и спасать свою пару.       Удар. На скуле расцветает багрянцем синяк и кровь.       Старик с Эммой будут в порядке. Будут ворчать на него, бесить его и дразнить. Они будут в безопасности, рядом и живые.       Удар. Откукда то снизу раздаётся надсадный, прерывистый хрип.       Он больше никого не потеряет. Ни как Дракена. Ни как Баджи. Ни как Казутору. Ни как Шина…       (Шиничиро.       Тёмные волосы, нежная тьма во взгляде, ласковая тишина, запах сигарет, чуть заглушающий бесконечное небо и устойчивую землю, усмешка на любое обидное слово и звонкий смех.       Широкие, шершавые руки.       Когда-то держащие руки Майки в своих.       Наверное, когда-то держащие руки Изаны в своих.)       Новый удар застывает в нескольких сантиметрах от загорелой, начинающей синеть кожи.       …Шину бы это не понравилось…       (Шиничиро хотел забрать его домой. Хотел привести в семью. Хотел вернуть Эмме брата, а Изане сестру.       Хотел подарить нового брата Манджиро.)       Секунда проходит. За ней другая.       Новый удар так и не опускается на израненную кожу.        (Такемичи бы это не понравилось.       Он хотел быть справедливым, дав всем тот же шанс, который он дал Майки.       Даже когда Златошёрстный Зверь внутри них выл от ненависти, которую способна испытать только человеческая душа.)       Если в начале их драки Курокава выглядел плохо, то сейчас он выглядел ещё хуже. Кожа приобрела сероватый оттенок от усталости, боли и изнеможения. Под глазами, по-прежнему горящими неудержимым лиловым пламенем, Манджиро наконец разглядел большие круги. Хотя лишь под одним. Под вторым мешал их разглядеть огромный фингал. Изана вцепился в плечо, удерживающего его на земле собственным телом Сано, когтями, добравшись до плоти и болезненно вцепившись прямо в неё. Но лишь одной рукой. Вторая, изредка дёргаясь, лежала вдоль тела и уже начинала пухнуть и синеть.       Майки – хоть убей – не мог вспомнить, когда он успел сломать Изане руку.       (В его голове до кровавой пены у рта реве Златошёрстный Зверь, требуя, чтобы Манджиро закончил начатое. Впился в загорелую шею зубами, прям в пульсирующую артерию и вырвал её прямо с мясом.       Его Зверь тихо рычит, напоминая, сколько зла причинил и ещё причинит этот человек.)       Манджиро делает глубокий вдох, уворачиваясь от быстрого движения руки, пытающейся выцарапать ему глаза, утопая в смраде крови, мешанине сотни запахов и океане гниющих паучьих лилий.        (Он вспоминает нежный запах летнего солнца, светившего в самые счастливые дни, самые безоблачные дни, ласково греющего кожу, позволяющему большим ленивым котам под его лучами сладко спать, и мяты, морозящий самый кончик языка, сводящей с ума своей сладостью, заставляющей что-то внутри него счастливо и невообразимо одурманенно мурчать.       Он вспоминает надёжный запах необъятного неба, которого невозможно описать словами, только вдохнуть и осознать, что это оно, чувство необъятности и синевы, и твёрдой земли, вечной и способной выдержать любые невзгоды.)       И выдох.       Майки растягивает губы в широкой, зубастой улыбке, и резко наклоняется к Изане даже слишком близко, чем это даже теоретически может быть социально приемлемо. Как хорошо, что ему на это насрать. Но не насрать Курокаве, который от его оскала сначала замирает, а потом спешно пытается отодвинуться, и ударяется башкой о твёрдую землю.       – Я спасу тебя, – Манджиро выглядит видимо слишком маниакально потому, что взгляд Изаны из настороженно-сердитого становится чуть более испуганным. – Хочешь ты того или нет.       И, приподняв за белые патлы, наученный долгой практикой хуйнул по шее.       Смотря на отключившегося под ним Курокаву Манджиро на секунду, закрывает глаза.        (Вырви ему глотку.       Выцарапай глаза.       Залезь когтями во внутренности и растяни.       Оторви его голову и закопай в этом парке.       Вырви его сердце и принеси его тому, кто пролил из-за него больше всего слёз.)       И открывает их.       – Кен-чик. Позвони старику. Скажи ему, что мы нашли пропажу.       (Внутри него воет от ярости, воет от горя, воет от ненависти Зверь с золотой шерстью.)       – Сано ёбанный Манджиро я убью тебя собственными руками.       Майки вздрагивает и, чувствуя дрожь, возникающую только у грешников точно знающих, что на них вот-вот падёт божественное правосудие, медленно разворачивается в сторону пугающе спокойного голоса.       Дракен, связывающий ноги Изаны, пока подозрительно много знающие о том, как связывать руки человеку с переломом, близнецы Кавата пытаются не усугубить травму или ещё хуже не разбудить раньше времени Курокаву, кидает быстрый взгляд в ту же сторону и тут же отворачивается. Его лицо кричит о том, что он не желает иметь к происходящему никакого отношения. Нахоя кидает любопытные взгляды в сторону бледнеющего Главы, пока Соя, который в отличие от брата способен на нечто большее, чем намазать ранку зелёнкой, внимательно осматривает раненную руку.       Остальные Томанцы опускают взгляд или начинают с невероятным интересом рассматривать ночное небо.       К печально знаменитому шестому отряду это не относится.       Они с благоговением смотрят как их потрясающий Глава стремительно направляется к чуть менее потрясающему Главе и своей паре.       В общем запахе крови медленно, но, верно, расцветает термоядерная буря.)       После морального и немного физического убийства Манджиро (разъярённого Ханагаки всё-таки оттащил от своего лучшего друга Дракен, когда этот лучший друг начал немного синеть в заботливых ручках своей пары) томанцы начали расходится, многие из них отправились либо домой, либо проверять пострадавших друзей. Кроме шестого отряда, который никто не мог заставить сдвинуться с места, пока Такемичи, только вернувший себе самообладание, не нарычал на них, оскалив убедительно острые клыки.       Но покой так и не наступил.       Потому что вырубленный Изана пришёл в себя.       Такемичи не очень хорошо помнил, что произошло после того, как он взглянул в эти аметистовые глаза.       Помнит привкус крови на языке, оглушительный рёв своего Зверя, а дальше он открывает глаза привязанный в кровати в больнице со смутным чувством дежавю. Даже Аки, поняв, что его самый частый и ненавистный пациент проснулся, начал знакомо нравоучать, напоминая, что у воробушка больше мозга и инстинкта самосохранения, чем у его крашенной башки. Такемичи в тот момент было глубоко плевать. В тот конкретный момент он находился под таким количеством успокоительных, что редкое моргание можно было прировнять к великому подвигу.       Более-менее пришёл в себя он дня через три, когда язык в собственном рту перестал казаться чем-то противоестественным, а глаза не норовили разъехаться в разные стороны.       (Зверь, на которого в первую очередь это слоновая доза успокоительного и была направлена продолжал обдолбано лежать на спине, взирая куда-то вверх, пока рядом с ним крутилась обеспокоенная пара.)       И тогда от решивших его навестить и проверить Мансаку и Манджиро он узнал, что сама главная проблема решилась без его прямого участия.       – …Что значит вы начали процесс усыновления Изаны?..       Если бы Такемичи мог орать он бы орал. Однако, голос вернулся только день назад и терять его так быстро, когда у него столько вопросов совсем не хотелось.       – Да там всё так чудесно получилось! – Мансаку цвёл и пах, очищая мандарин, что настораживало Ханагаки ещё больше. Манджиро рядом с ним был подозрительно тих. В стерильном запахе больницы настойчиво доминировала слегка подгоревшая древесина. – Полиция и опека оказали полное содействие! Первые скорее всего, потому что уже давно потеряли какое-либо влияние в городе оказавшись полностью подавленными малолетними дебилами на подобие моего внука, а вторые были только рады избавиться от “деструктивного элемента”! – старший Сано раздражённо фыркнул, а сидящий рядом с подозрительно прямой спиной и упорно опущенным взглядом Майки всем телом вздрогнул. У Такемичи начинало сосать под ложечкой. – Конечно, ребёнок будет вести себя так, если к нему так плохо будут относиться! – так, это устраивать убийства несостоявшихся родственников? Вопрос тяготил язык и сладко колол сарказмом, но инстинкт самосохранения, звеневший в ушах, был сильнее. – Я-то думал он конченный психопат. Ан нет! Злобный, конечно, как стая облезших кошек, но у кого в нашей семье хороший характер? Да, голова дурная, так и Манджиро с прибабахом, и что-то я не тороплюсь ставить на этом засранце крест! Сопротивляется, конечно, пока, но это он пока не привык к нам, ничего, вот через годик или два будет за милую душу с нами водиться!       Такемичи смотрел на Мансаку со взглядом полным сомнения в адекватности. Своей. Потому что кажется у него были слуховые галлюцинации.       Но пустой, полный тихой, хорошо подавляемой паники взгляд Манджиро, поднявшийся на секунду, ясно дал понять, что если это и галлюцинация, то она у всего мира.       То есть лично для него объективная реальность.       Мансаку и не собирался останавливаться.       – …И милая дама из опеки, помогающая с документами, сказала, что поможет найти психиатров. За психиатрией будущее, по её словам, и я…       Множественное число резануло по ушам как наждачка.        (Где-то внутри по-прежнему глубоко обдолбанный Зверь тихо заскулил, чувствуя беду на их общую с его человеком пятую точку.)       – Психиатры?.. Изане назначат нескольких?..       Майки молниеносно поднял на него глаза, в чёрных омутах которых, как драгоценность самой высокой огранки блестела чистая, как слеза младенца и только выпавший снег, паника, граничащая с животным ужасом.       Такемичи, кажется, только что узнал, как пахнет абсолютный штиль.       Мансаку ответил ему доброй, старческой, абсолютно паскудно-сановской улыбкой.       – Один для Изаны. Один для Манджиро. И один в будущем для тебя, Такемичи.       В синих глазах Ханагаки плескался, как вода в колодце без дна, ужас, который только перешёл в фазу осознания.       Со стороны Майки раздался тихий, надсадный хрип.       Улыбка Мансаку не померкла от слова совсем. Он продолжал дочищать, наверно, уже шестой по счёту мандарин. Такемичи теперь был уверен, что у него только что появилась психологическая травма, связанная с этим фруктом.       – И её проработаешь. Я тут книжки почитал, интернет посмотрел и понял, что из вас, оболдуев, ещё можно вылепить приличных людей…       Такемичи понял.       Он умер и попал в ад.       Отпустили его из больницы только спустя неделю. Как бы он не клялся и не божился, Аки лишь смотрел на него с лёгким презрением, какое удостаивается обычно чуть заплесневелый хлеб за завтраком, и приказывал лежать и не дёргаться. Старшая Савада навещала его и приносила явно не разрешённые пирожки, принос которых её внук игнорировал. Но стоило милой старушке выйти за дверь, как всё добро изымалось и, как подозревал Такемичи, съедалось лично медбратом.       “Плата за попорченные нервы”.       Ага. Верим.       (В стерильной больничной палате, в тихие вечерние минуты, когда запахи гостей за день истончались, сквозь слабое зимнее солнце, если сильно-сильно постараться, можно было почувствовать, как нос, не слабее злобного взгляда, жжёт еле ощутимый запах крапивы.       Ханагаки не понимает, как не почувствовал его раньше.)       По жёсткому наказу ужасного узурпатора пирожков никому не было разрешено делиться с ним информацией.       А точнее.       Его безбожно сдали Мансаку, который популярно объяснил, что уже больному на всю голову Такемичи лишние нервяки во время выздоровления не нужны. А если он недостаточно убедителен, то он не ленивый и не гордый протрезвонит родителям каждого, а за одно и исповедует свою новую религию и способ решения всех проблем.       (Такемичи жалеет, что никто не может толкнуть его под поезд, чтобы он снова перенёсся во времени и НЕ сказал Мансаку, что психотерапия и правду на что-то годится.)       Когда Ханагаки всё-таки выпустили, оказалось, что он уже и не удел.       Это ему крайне оптимистично начал втирать уже ставший чуть ли не родным дед, забирая его из больницы. Рядом с ним с крайне странным выражением лица стоял Какучо, не знающий куда деть свои руки и себя в целом. По словам друга детства на легендарном замесе – кстати, ему надо ещё Майки додушить – его не было, потому что при попытке альфы поднять тему семьи Сано в чуть более позитивном ключе, у Изаны произошёл срыв итогом которого и стал резкий вызов всех людей Поднебесной. А также отключка самого Какучо и не маленькая шишка от удара тупым предметом, которая на данный момент уже почти сошла.       После озвучивания данной информации, Такемичи неторопливо идущий за этими двумя, остановился смотря на Хитто нечитаемым взглядом.       Место, где после удара Манджиро образовался уже прошедший синяк, многозначительно зачесалось.       Мансаку, как будто случайно, с ностальгической улыбкой припомнил, как встретил свою будущую жену на одном из первых своих уроков в додзё. И то, как она взяла его в голову в захват ногами и вырубила.       (Ханагаки пустым взглядом смотрел в небо и спрашивал себя, когда именно он свернул не туда.)       Его притащили в дом Сано и не выпускали из него следующий месяц. На довольно справедливые повякивания про школу и Изану, Мансаку махал рукой и говорил, что первое с госпожой Ханагаки они уже обговорили, а второе он взял на себя и ему и без сопливых склизко.       (Вечером первого дня его прибывания там, Такемичи позвонила мама, поругав за недобросовестное мытьё овощей и наказав не доставлять хлопот господину Сано. Прождав где-то с минуту и не получив от него больше, чем глухое “угу”, она попрощалась, пообещав позвонить на следующей неделе.       После этого он покинул гостевую комнату и свернулся клубочком в постели Майки, путая свои мысли в запахе сладкого океана.)       Жизнь шла.       Менялась.       И Такемичи не мог отделаться от мысли, что всё это сон.       Он просыпался каждое утро в постели со своей парой, чувствуя его горячее тёплое дыхание на своей шее, чувствуя, как размерено поднимается и опускается грудь рядом с ним, прижатая к нему.       (Живой живой живой)       Потом его кормили, игнорируя его настойчивые предложения приготовить что-нибудь самому, оттаскивали сопротивляющегося и вцепившегося в бренную тушку Ханагаки когтями на руках и ногах Майки, таща за шкирку в школу, а потом…       А потом он целый день сидел дома.       Пил чай и говорил с Мансаку, слушая про бурную молодость и тонкости обучения детей боевым искусствам.       Смотрел телевизор, бесцельно переключая каналы.       Отбивался от спама неугомонного Манджиро и с периодичностью в полчаса сочувствовал Дракену.       Это было… спокойно. Тихо, хотя и полно нежного, тёплого хауса, приносимого семьёй Сано и его друзьями.       (Каждый день он открывал глаза со страхом боясь, что вчерашний день был просто сном.)       Зверь не помогал. Конечно, за время, проведённое в больнице, он успокоился, но это не значит, что он всё забыл.       (Это не значит, что он перестал желать перегрызть Изане глотку.)       И видимо ему придётся научиться жить с этим.       Такемичи, держа чашку с чёрным чаем, смотрел на кучу листов с информацией на обеденном столе, моргая не совсем отдохнувшими за ночь глазами. Отхлебнул. Поморщился. Надо добавить сахар.       – …Так это?       – Возможные психиатры Изаны.       По идеи чай должен был бы попасть не в то горло. Но этого не произошло.       Просто всё та же горечь на языке, которой недостаточно, чтобы отвлечься от собственных мыслей.       После долгих просьб (нытья) Мансаку всё-таки удосужился подпустить Ханагаки к по-настоящему важным вопросам, хотя до сих пор отказывается много говорить о состоянии Изаны и тем более, где он проживает, если не в доме Сано.        (Златошёрстный Зверь скалит клыки от одной мысли о человеке с холодными аметистами вместо глаз и полутрупом в душе.       Зверь с запахом дерева и старыми, умными глазами не упускает ни одного его действия.)       Такемичи делает ещё один глоток чая. Взгляд медленно обтекает каждый из десятка листков с информацией разложенный на кухонном столе. Имена и фамилии совершенно незнакомых людей от профессионализма и, откровенно говоря, чистой удачи зависит что встретит его в двенадцатилетнем будущем.        (Не думать не думать не думать)       Ещё один глоток чая.       Кажется, он был лишним.       Хотя скорее всего тошнота вызвана не им, а пониманием того насколько Такемичи бесполезен.       Мансаку наконец-то дал ему возможность помочь, а он только и может из-за в раз перечитывать десяток имён с короткой сводкой данных в надежде, что эти холодные, безразличные слова на белой бумаге дадут ему по-настоящему нужную информацию.       Какое ему дело до их образования? Смогут ли они вытащить из психопатии человека, что вступил в неё одной ногой и рискует увязнуть полностью.       Какая разница между их стажем работы? Найдут ли они действенный курс лечения для человека, чей рассудок необходим для будущего Такемичи?        (Или ему придётся потерять свой?)       Он упорно, хотя скорее отчаянно, пробегает глазами по первым шести анкетам. Имя, фамилия, пол. Достижения, которые наверно должны поражать или вызывать уважительный кивок. Но ничего этого нет. Только бездна отчаяния, увеличивающаяся с каждым бесполезным словом, с каждым глотком чая, превращающая его желудок в нечто глубже Марианской впадины.       Пока его глаза не цепляются за имя, что кажется ему смутно знакомым.       Он перечитывает его десяток раз, пытаясь вспомнить, почему именно эти стоящие рядом иероглифы вызывают смутное ощущения дежавю.       Ханагаки никогда особо не интересовался психологией. В его скучной, пропащей жизни не было времени на что-то подобное. И популяризация этого в социальных сетях и медиа его страшно раздражала.       (В глубине души он знал, что в его неудачах виноват только он и ему не нужна строгая женщина в очках, повторяющая это.)       Пока не щёлкает       Кружка опускается на стол со слишком большой силой, но даже Мансаку нет дела на появившегося на ней раскола.       Потому что на губах Такемичи царит хищный, звериный оскал.        (Златощёрстный Зверь подбирается, внимательно наблюдая за действиями своего человека.       Полосатый Зверь, как вечный неделимый спутник, настороженно смотрит на него, ожидая чего угодно после прошлого раза и готовясь звать своего человека домой, к стае, к паре, в любой момент.)       Он знает этого сукиного сына.       Он знает это лицо, пускай не такое молодое. Он видел его на многих видео, рассказывающем об его открытии.       Он знает это имя, пускай и не сразу смог его вспомнить. Слишком часто он проклинал его, глотая успокоительный, чтобы просто продолжить пахать на жалкой, никчёмной, но необходимой ему работе.       Он знает, что этот сукин сын гениален, и если он справился с анализом серийного убийцы, со Зверем идентичным ему, то справится и с Изаной с его полумёртвой частью душонки.       С белого листа на Такемичи смотрел неприлично молодой, ещё не сделавший открытие, которое испоганит жизнь каждому человеку со Зверем хищником в мире, Шота Кабаяси.       Ему нравился покой дома Сано.       Нравились друзья, навещающие его.       Даже, наверно, нравились периодические (слишком частые) визиты бывших Вальхалловцев и Чёрных Драконов. С натяжкой. На общем фоне всей его жизни.       Нравилось утопать в этом море запахов дорогих ему людей, отвечающих ему взаимностью.       Но он не мог здесь остаться.       Не мог естественным образом увидеть результат своих действий.       Только пожинать плоды.       Тот обед в выходной день перед встречей с Дракеном… был странным. Он понимал к чему всё идёт. Мансаку понимал. Майки понимал.       Только Эмма продолжала увлечённо набивать щёки отварным рисом с жаренной рыбой, которую они готовили вместе, спалив ко всем чертям добрую половину.       Такемичи прощался с ними… И в тоже время нет.       Он хотел бы увидеть их, таких, ставших ему безумно дорогими вновь… И в тоже время боялся этого больше всего на свете.       Рис казался пересоленным. Мансаку ворчал под нос, перечисляя недостатки их готовки, но брал добавку, возобновляя жестокую критику. Эмма дулась, возмущалась и испускала пронзительный запах лимонных леденцов, смешивая своё очевидное веселье с запахом их дома, их семьи.       Манджиро не отрывал от него взгляд своих тёмных глаз на протяжении всего обеда.       Такемичи отвёл взгляд и взял ещё одну порцию риса.       Он казался слишком солёным на языке.       (Их общая территория утопала в горе океана.)        (Слова прощания так и не прозвучали.)       Дорога до парка, где их должен был встретить Дракен, была на самом деле довольно короткой.       Но Такемичи с Майки не хотели, не могли спешить.       Манджиро не отпускал его руку с тех пор, как крепко взял её потную и холодную у дома семьи Сано. Наверное, если бы он не сделал этого, Ханагаки не смог бы заставить себя перестать махать Мансаку и Эмме.        (Он бы не смог отвести от них взгляд.)       Он не знает, как он сможет отпустить эту руку, чтобы совершить рукопожатие с Дракеном.       Он не знает, как он сможет отпустить свою пару.        (Златошёрстный Зверь в его душе тихо, истошно скулит в пахнущую цветочным мёдом чёрно-рыжую шерсть.)       Такемичи за этот месяц привык к Майки. Привык просыпаться утром и будить его, ловя благодарные взгляды Рюгуджи, завтракать вместе с семьёй Сано и ходить по дому сонным приведением, выискивая работу или занятие.       Привык, слыша быстрые, стремительно приближающиеся шаги с улицы и далёкие, знакомые голоса, бежать ко входу, чтобы встреться взглядом с любимой бездной.       Он знает, как выглядит Манджиро Сано с утра, когда его мозг работает дай Ками на один процент, какие страдальческие выражения лица он делает, делая домашку, и как сильно и нежно могут обнимать его руки, когда Ханагаки снова проснётся ночью в слезах от кошмара полного паучьих лилий и холодных подвалов.       Он боится, что будущее, в которое он отправится, не подарит ему нового знания.       (Он боится, что эти сладкие воспоминания обернуться новым кошмаром.)       Но желание увидеть его сильнее страха.       Поэтому они не спеша всё-таки доходят о скучающего в парке Дракена.       – Наконец-то, – выдыхает парень, отводя взгляд от телефона. На его лице тут же проступает лёгкое, но очевидное даже под слоем смирения, отвращение. – Серьёзно? Вы, голубки, даже секунды друг без друга не можете?       На губах Такемичи лёгкая, застенчивая улыбка. Шрам от когтей зудит под рукой Манджиро.       (На лице Дракена ни следа шрама и это эгоистично, но что-то внутри болит, болит, болит.)       – А что завидуешь, Кенчик? – голос Манджиро идеально балансирует между абсолютным безразличием и откровенной насмешкой. – Не волнуйся, я дам тебе совет, что даже такой как ты сможет…       – Закончи это предложение и старик узнает о контрольной по математике.       Рот Манджиро тут же захлопывается.       Тёмные глаза, в которых таятся одному дьяволу ведомые чудовища, чуть прищурено смотрят на хмурое лицо напротив и немного вверх.       Секунда. Вторая.       – Такемучи, Кенчин меня обижает! – Непобедимый Майки издав полный скорби и душевной обиды вопль прижимается своей мускулистой грудью к намного более тощей руке своей пары, глаза его абсолютно чёрные и абсолютно бесстыжие блестят, будто готовые выпустить слёзы в любой момент.       В голове Такемичи происходит небольшой сбой и из горла, как оповещение об ошибки системы, вырывается сдавленный писк.       Рядом с ними пахнет мятным мороженным и океанским бризом.       На лице Дракена отображается первородное отвращение.        (В клубок из двух далеко не маленьких Зверей с лёгкостью вписывается третий.)       – Скучаю по тем дням, когда вы были просто идиотами, – обречённо изрёк Рюгуджи снова что-то смотря в телефоне. – Мицуя говорит, что все почти пришли. Если мы не хотим быть последними и доедать объедки, то стоит поторопиться, – ещё один кислый взгляд. – Хотя вы двое можете никуда не торопиться. Пожалуйста.       Нос щекочет раздражённый запах специй, а с языка Такемичи рискует сорваться смех.       Он бы хотел не сдерживать его.       Не перед своей стаей.       Но слишком боится, что он тут же перетечёт в рыдания.       Потому что эту встречу в кафе ему уже не суждено увидеть.       – Хей, Дракен, – голос не дрожит, и он так собой гордиться. Хватка Манджиро на его руке усиливается. Заземляя. Поддерживая.       – Чего? – сердце Такемичи болит. Оно болит слишком по многим причинам. Иногда ему кажется, что отныне каждый новый день в его жизни – это новая причина, чтобы пожелать выцарапать собственное сердце своими же когтями. Но просто…       Дракен такой молодой.       (Без шрамов на лице, меньше ростом, не пахнущий постоянно моторным маслом и бензином и без пустоты во взгляде, которое может вызвать только горе.)       Вдыхая запах сладких гортензий, наполняя им лёгкие, наполняя им себя, Такемичи улыбается и протягивает руку.       Дракен смотрит на неё с секунду. Приподнимает бровь. Бросает взгляд на Манджиро. Не получив ответа, он с лёгким пожатием плеч протягивает руку в ответ.       Ханагаки не здоровается. Ведь он вот-вот распрощается с этим временем, с теми самыми версиями дорогих ему людей, которые он первыми полюбил.       Ханагаки не прощается. Ведь он всем сердцем хочет верить, что за этой секундой расставания, что незримо растянется на двенадцать лет, тут же последует новая встреча.       Он просто…       Касается руки Дракена, отмечая, что она немного мягче и чуть меньше, чем он помнил. И сжимает её, чувствуя лёгкий (прощальный) поцелуй в шею – в одну из многочисленных меток.       Вместе с жаром смущения его вены наполняет голубая молния.       Такемичи не может выделить в своей памяти какой-то конкретный момент переноса во времени. Что-то столь противоестественное, наверное, и не должно никогда отпечатываться в человеческой памяти.       И всё же впервые путешествуя в своё настоящее Такемичи испытывает такую панику.       Потому что он в толпе.       В толпе людей. Куда-то, очевидно, шёл.       И стоящие за ним очень недовольны тем, что он резко решил остановиться.       Ханагаки осознаёт себя в водовороте людей, толкающихся и протискивающихся мимо него, шум толпы помехами заполняет уши, позволяя различить лишь недовольные возгласы от близстоящих.       Прикосновения, прикосновения, прикосновения чужие и нежеланные касаются его, опаляя разум, осознающий это, пугая и перегружая, не позволяя окончательно прийти в себя.       Лишь новые грубые прикосновения и толчки.       И воздух, которого стала слишком мало в лёгких.        (Златошёрстный Зверь скалит клыки, испуская запах маленькой тепловой смерти вселенной.)       Перед глазами мутнеет. У мира как будто проявляется чёрная, медленно и не отвратимо сужающая общий обзор, рамка. Образы людей, мелькающие перед глазами, смешиваются и размываются, и невозможно определить, кто стоял перед тобой секунду назад, ведь паникующий мозг не успевает в полной мере запомнить мелькающие перед глазами черты, лишь заметить мимолётные образы, что будет наслаивать на следующие лица, создавая окружение из быстросменяемых безликих тел.       В нос забивается запах, который невозможно определить ни одному человеку, но который сразу сигнализирует мозгу: опасность, неотвратимость, беда.       Он утопает в нём.        (Пока в него энергично не подминает под себя огромное кошачье тело, пропахшее гортензиями и океаном.)       Пока его не вытаскивают за руку из водоворота людей, окуная в запах бушующего океана с лёгкой медовой сладостью.       (О Ками)       – Такемучи, что застыл? Я еле тебя нашёл! – в уши с силой цунами влился голос, что был ему одновременно знаком и в тоже время чужд. Он знал этот голос, угрожающе сладко растягивающий гласные, знал этот голос низким и хриплым от ярости, которую не способна передать человеческая гортань, знал этот голос, превращённый в нежный шёпот, опаляющий уши, желудок и само сердце.       Но он никогда не знал его таким взрослым.       (Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста)       Рука продолжала его куда-то тянуть, и он шёл, зная, что человек, ведущий его, не даст ему упасть.       (Молю, молю, молю)       – Чего глаза закрыл? Быстрее, мы не можем опоздать!       Ханагаки не заметил, как закрыл глаза.       Он хотел их открыть, он больше всего на свете хотел их открыть.       Но также больше всего на свете он боялся увидеть.       Он никогда не видел будущего Манджиро.       Он видел ходячий труп с мёртвой вселенной во взгляде, но сравнивать его пару с ним кажется кощунственным.       Призрак Манджиро с их общего будущего погубленного Изаной преследовал его ещё до смерти самого Майки. Невысокий светловолосый мужчина мелькал в рамках фотографий и с экранов его устройств. Такемичи мог бы увидеть его.       Но ему не хватило духу это сделать.       (Воспоминания о подвале мутны и отрывисты; он помнил коридор, что казался холоднее и длиннее, чем должно быть возможно, а потом запах крови, запах иссушенных цветов и потом       Ми-чи, про-сти)       Ему страшно. До холодных, потных рук, до слёз, скапливающихся под закрытыми веками, до тонкого отчаянного скуления страшно.       (Он не знает, останется ли от него что-то, если не увидит две своих любимых бездны, мерцающих светом мириад звёзд.)       В запястье, которое цепко держит чужая рука, вдруг чувствуется резкая боль и скулёж прерывается тихим писком.       После следует тепло чужого тела, прижатого к нему, так близко, так резко, что весь воздух в один мог покидает лёгкие Такемичи.       А затем…       – Та-ке-му-чи, – тело пробивает инстинктивная дрожь, а к побледневшим щекам тут же приливает кровь. Он знает этот голос. О, Ками, он слишком хорошо знает этот голос. Этот сладкий, тягучий, мурлыкающий каждый слог тон, обещающий ему много унижения, стыда и невольного удовольствия. – Мне очень нравится вести моего Такемучи, когда у него закрытые глаза, но людная улица не самое подходящее место для этого… Если, конечно, мой Такемучи не настолько смелый?       Писк задушенной мыши вырывается из горла вместе с всё-таки присутствующим в лёгких воздухом, потому что вот сейчас Ханагаки задыхается, но он уверен, что не это объясняет его горящее лицо.       Глаза открываются сами собой в вихре паники и смущения.       – Ма-!..       Манджиро.       Манджиро.       Манджиро.       Чуть выше. Немного. Совсем чуть-чуть. Такемичи по-прежнему возвышается над ним даже больше, чем в подростковые годы. Потом, когда его голова не будет забита белым шумом и надрывным скулежём его Зверя, Ханагаки позволит себе посмеяться над этим.       А волосы стали короче, теперь они не касаются широких плеч, их больше не надо собирать в хвостик на затылке, чтобы длинная чёлка не мешала видеть мир и наносить точные, сокрушительные удары. Какая трагедия, что они стали короче. Но они всё равно идут ему, конечно идут ему, какая бы причёска не подошла бы его паре? Как ему может не нравится этот светлый, нежный оттенок, делающий лицо Майки обманчиво нежным?       Глаза, его глаза…       Не изменились.       Чёрные. Бездонные. Живые.       Родная пустота космоса, на самой грани которой сверкают миллиарды бессмертных звёзд.       Глаза человека, который жив и которому есть ради чего жить.       И разве Такемичи может желать о большем?       Изменилось так много и в тоже время так мало.       Взгляд Такемичи бегает по любимому облику, не зная на чём остановится, чувствуя, как сердце, которое минуту назад боролось за каждый удар, впускается в бег, который кажется не способно осилить…       Не способно прекратить отбивать с каждым своим ударом одно единственное “Манджиро”.       Но этот момент проходит, когда в Ханагаки снова кто-то врезается со спины.       Он слышит ворчание незнакомого голоса, извергающего какие-то грубости, которые его переполненный информацией мозг пока неспособен осознать, а затем рычание, с которым он знаком даже слишком хорошо, и голос, а вместе с ним и человек, исчезает, оставив после себя только запах пота и запоздалого страха.       Манджиро насмешливо фыркает.       А затем берёт руку Такемичи в свою.       Его глаза – нежная, обволакивающая тьма – блестят под каскадом ресниц.       – Как бы я не любил проводить с тобой время, нам стоит поспешить, любимый, – его голос больше не тягуч, не игрив и не насмешлив. Он смиренно-безрадостен. – Иначе первым, что сделает Эмма после того, как родит, это откусит нам головы.       Мысль о родах Эммы (а значит, прости Ками, детях Эммы и Дракена) могла бы ввести Такемичи в ещё одно шоковое состояние.       Если бы он уже не знал об этом.       Когда Манджиро взял его руку в свою, когда синяя пучина встретилась с чёрной бездной, тогда по жилам Такемичи пробежала синяя молния.       И его голову наполнили воспоминания за двенадцать лет.       Их было много. Двенадцать лет жизни, половина той, что он уже прожил (или уже треть?). Воспоминания наполняли его разум, не как забытая всеми старая макулатура, которую решили впихнуть в уже забитый под завязку шкаф, а будто в тёмном угле просторной библиотеки наконец-то включили свет.       Когда у него будет время он зайдёт в этот угол.       Он с любовью изучит, каждую книгу, сокрытую в нём, дабы пережить этот момент.       Дабы впитать, почувствовать и полюбить.       Но не сейчас, когда его голова полниться воспоминаниями, когда его ноги болят от быстрого бега, лёгкие от воздуха, которого то слишком мало, то слишком много, а сердце от горящей, обжигающей его нутро надежды.       Его горло щекочет смех, то ли истеричный, то ли радостный, но он не даёт ему волю лишь сильнее сжимает руку Майки в ответ.       – Тогда нам надо поспешить. Веди меня, я, кажется, забыл дорогу.       Кажется, он всё-таки знает её. Но выцепить конкретно это воспоминание среди миллионов, сваленных в кучу листовок и страниц его жизни, ощущается совершенно невыполнимым.       – Сам заставляешь выучить меня дорогу, а потом сам и забываешь… Хитро.       Смех всё-таки вырывается. Но он звучит намного легче и ярче, чем то отчаянное чудовище, что разрывало его горло ещё минуту назад.       Но ведь и сам он был другим минуту назад.       Они бегут сквозь толпу людей, рука в руке, толкая прохожих, и игнорируя их вскрики и ругательства. Они спешат, они так нервничают и спешат, что забыли, какой сегодня день, забыли, кто должен был вернуться сквозь время, взволнованные приходом в этот мир их племянников.       Ух ты, Дракен. Первая беременность и сразу двойня? Вам с Эммой даже не придётся выбирать между чёрным котёнком и белым щенком.       Жадность достойная Сано.       Такемичи тоже очень жаден.       Он хочет, хочет так много. Он хочет никогда не отпускать руки Майки. Хочет быть первым, после счастливых родителей и Мансаку, кто подержит малышей. Хочет вернуться в их с Манджиро квартиру, пропахшую солнцем и океаном, и проверить правильно ли он помнит каждый сантиметр. Хочет залезть в свой телефон и пройтись по всем контактам, чтобы удостовериться, что каждый человек, с которым он создал связь за эти двенадцать лет, остался в его жизни. Хочет лечь вместе со своей парой в их постель, утонуть в подушках и одеялах, в запахе дома и связи, и убедиться на собственном опыте, что его пара жива, здорова и в безопасности в его руках.       Такемичи очень жаден.       Но он достаточно терпелив, чтобы получать всё это постепенно.       Пока ему будет достаточно не отпускать руки его самого любимого человека.       Чувствуя под жаром их прикосновений холод золотого кольца на безымянном пальце.       И не столько помня, сколько зная, что на нём, на внутренней стороне, скрытой от всего мира, его почерком выгравировано слово “Манджиро”.       (Два Зверя прижались друг к другу, образуя одно целое из золотого и чёрно-рыжего меха.       Два Зверя дышали унисон, дыша только запахом друг друга.       Два Зверя заснули, игнорируя нервы, заботы, волнения и радости своих людей, зная       Что они больше никогда не расстанутся.)