Тик-так

…Им было вместе очень хорошо.

Она сказала: «Я тебя люблю! –

В его бокал насыпав порошок. –

Не думай, будто я тебя травлю,

Но видимо, наш светлый миг настал:

На нас обоих – горечи печать».

И он с улыбкой осушил бокал,

В котором был холодный чёрный чай.

(Анна Машутина «Яблонская», «Экспертиза»)

1. Я лежу на своём диване, глядя в потолок. Тишина. Лишь настенные часы тикают – мерно и отчётливо, до ужаса напоминая биение сердца: не моего, готового вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки, а чьего-то чужого… Этот неизвестный мне человек либо безмерно счастлив, либо безмерно спокоен. Возможно, и то и другое. Да и полно, человек ли это вообще?! Я стараюсь не вслушиваться больше… – Тик-так, тик-так, тик-так… Мои мысли путаются, а голова гудит от страшной, нечеловеческой боли. Я не знаю, что делать дальше – а поэтому просто лежу и жду. – Тик-так, тик-так, тик-так… «Заткнитесь, прошу, заткнитесь», – умоляю я мысленно, но мучитель, естественно, не отзывается. Тогда я зарываюсь в подушку с головой и затыкаю уши пальцами – да так, что становится больно. – Тик-так, тик-так, тик-так… «Заткнитесь, ну пожалуйста… Оставьте меня в покое… « – Тик-так, тик-так, тик-так… «Ради Бога, замолчите! Помолчите хоть пять минут…» – Тик-так, тик-так… Я вскакиваю с дивана, беру стоящую рядом деревянную табуретку и приставляю её к стене. Забираюсь на табуретку, снимаю часы с гвоздика и со всего размаху швыряю их в урну, расположенную в дальнем углу комнаты. После чего ложусь обратно на диван… – Тик-так, тик-так… Страшно выругавшись, я снова встаю. Подхожу к урне и выковыриваю своего врага из вчерашнего мусора, который так и не выбросил. Моему отчаянию нет предела: на проклятом стекле даже царапины не появилось!.. «Отличные часы, сэр, просто превосходные! Они не только водонепроницаемые, а ещё и непробиваемые, так сказать, хе-хе… Хоть отбойным молотком по ним колотите – в жизни не сломаете! И всего-то 35 долларов стоят…» Не обманул, гнида прилизанная, в кои-то веки чистую правду сказал… Распахиваю окно. Я не спал всю ночь, и неяркий утренний свет больно бьёт в покрасневшие, воспалённые глаза… Моя машина стоит в гараже: видимо, я запер её на чистом автомате, потому что совершенно не помню, как это делал. Чёрт… Скрипя зубами, я оглядываюсь по сторонам. И вдруг вижу. На противоположной стороне нашей узенькой как змея улицы стоит совсем новенький серый Matiz моего соседа мистера Бенджамина: сварливый дядька купил его пару недель назад и очень гордился своим красавцем – настолько, что не подпускал к нему на расстояние пушечного выстрела не то что соседских мальчишек, но даже прилично выглядящих девушек. Один раз какая-то глупая школьница решила взглянуть на красивую машинку поближе, так он чуть собаку на неё не натравил. Совсем из ума выжил пердун старый. «Пропадать так пропадать», – шепчу я, готовясь изо всех сил запульнуть часы в сторону серого красавца: точнёхонько в гладкий блестящий капот… И тут происходит внезапное: мой взгляд останавливается на клумбе другого соседа, а точнее соседки – мисс Кэрол Хилл. Эта милая девушка страшно любит цветы, она сама их разводит. Розы, пионы, гладиолусы, маргаритки… На этот раз она выбрала герберы. Красные, круглые цветы словно купаются в лучах рассветного солнца, погружая в них свои молодые округлые плечи и грудь и радостно смеясь. Им весело и хорошо… Жаль, что уже май и им уже совсем немного времени осталось, чтобы радовать глаз одинокой бедняжки Кэрол. Я смотрю на них, не в силах оторвать взгляда. Часы в моих руках вздыхают с облегчением. Конни любила красные цветы… 2. – Милый, ты любишь меня?.. – Конечно, люблю… – Сильно? – Конни, что случилось? – Жизнь за меня отдашь?.. Уткнувшись в моё плечо, она дрожала всем своим маленьким изящным телом. А я… Я всей грудью вдыхал запах волос Конни – пряный и терпкий, словно аромат свежего сена в августе. Какая же она всё-таки красивая… Всего лишь десять часов назад мы с Конни сидели в нашем любимом кафе «Голубая лагуна». Впервые за долгое время всё было как надо: и симпатичная темноволосая официантка мило улыбалась, глядя на наши глуповато-довольные лица, и заказ не задержался, как это обычно происходило, стоило нам выбрать для романтического ужина «неправильные» день и время, и суши с пиццей удались на славу… В общем, всё было просто замечательно. До тех самых пор, пока у Конни опять не начались эти проклятые видения. Ещё минуту назад она в голос и с явным удовольствием смеялась над реальной и, в общем, достаточно глупой историей про парня, который не смог расплатиться с таксистом, потому что спросонья вышел из дома в зелёных спортивных штанах своей жены, в которых, как назло, не водилось ни денег, ни самих карманов – и вот уже в её огромных как монеты серо-голубых глазах поселился самый настоящий ужас. Она смотрела куда-то мне за спину, как будто увидела что-то – или кого-то – в дальнем полураскрытом по причине сильной духоты окне. Я сразу же понял, в чём дело, и спросил, почти не разжимая губ: – Это он? Нэш?.. – Конни кивнула. Её плечи тряслись, как будто в припадке. – Где? – На перекрёстке, около светофора. Господи, так и пялится на нас… – Не бойся. Тут он не сможет нам навредить: скажем словечко охране – и его сразу же выкинут… – попытался я её успокоить. – Что же нам делать? Она плакала, не скрываясь: я видел, как слёзы поблескивали на кончике её маленького носа, который ничуть не портила седлавшая его симпатичная лёгкая горбинка. – Что мне делать, Марк, что?!.. «Истерика», – со страхом подумал я. Один из важнейших моих недостатков заключается в том, что я не умею успокаивать других. А в тех случаях, когда дело касается девушек – вообще превращаюсь в дерево: в самое настоящее полено, неуклюжее и смешное… – Милая, пошли домой. Примем таблетку, ляжем баиньки и проспим до часу дня: на работу не пойдём, ничего страшного… Только никаких шалостей сегодня, хорошо, малыш? – Я неуклюже попытался сгладить создавшуюся ситуацию шуточной игривостью, но это не помогло: Конни всё ещё выглядела здо́рово напуганной. – Марк, нам нельзя на улицу, как ты этого не понимаешь? – сказала она. Её голос дрожал и то и дело прерывался. – Именно этого он и ждёт! – Так вызовем охрану!.. – Видимо, я произнёс эти слова чересчур громко, потому что сидевшие за соседним столиком пожилые женщины нервно заоборачивались. – Нельзя! – всхлипнула она еле слышно. – Нель-зя!.. – Да почему же?.. – Он сказал: «Если я вдруг увижу, что ты берёшь трубку или подходишь к охраннику, я сразу… Всё равно тебе никто не пове-е-ерит». – Она снова всхлипнула и уткнулась мокрым от слёз лицом мне в грудь. Я гладил её по голове, целовал в лоб, похлопывал по спине, говоря при этом какие-то очень нежные и очень глупые слова... Я убеждал её в том, что всё будет хорошо, что я никому не позволю её обидеть и разорву на куски любого, кто только посмеет к ней притронуться. А она слушала, тихонько всхлипывая и крепко прижимаясь ко мне… Не отрываясь от Конни, я краешком глаза ещё раз посмотрел в окно. Он исчез. Этот сукин сын просто испарился как долбаный Гудини или кто-то в этом роде: только что стоял на перекрёстке и – как мне представлялось – мерзко ухмылялся, наблюдая за нами с маньяческим интересом… А теперь его там не было! Я стиснул зубы – да так, что нижняя челюсть заныла. «Ничего, я этого так просто не оставлю, – пообещал я ему вслед мысленно. – Вот увидишь…» 3. 21 марта 2010 года. Нет, это вовсе не день рождения мамы Конни и даже не день нашего первого секса. Я помню эту дату, так как начиная именно с неё вся моя жизнь пошла наперекосяк. Мы снимали небольшой одноэтажный домик, который находился всего в нескольких кварталах от жилища моих родителей; они, впрочем, не проявляли к моей личной жизни особенного интереса. В то время я подрабатывал таксистом. Конни была риэлтором, и в своём юном возрасте (ей шёл всего-навсего двадцать шестой год, тогда как мне уже через два месяца должно было стукнуть двадцать девять) уже успела достигнуть значительных успехов на этом лицемерном поприще, чему – как я сильно подозревал – немало способствовали её природное обаяние и симпатичная мордашка. Изменения в наших с ней отношениях были изначально неприметны постороннему глазу, однако я ощутил их на себе очень отчётливо. В тот день я решил взять отгул: не помню уже по какой причине, да это и не важно. Куда большее значение имело то, что вернувшаяся с работы (было уже около девяти вечера) Конни, обычно такая весёлая и жизнерадостная, не отозвалась на моё приветствие и, даже не отведав своих любимых роллов, которые я предусмотрительно заказал в «Голубой лагуне» и которые привёз с десятиминутным опозданием мрачноватый и явно не выспавшийся парень в фирменной ярко-голубой кепке, ушла к себе в комнату. Она, очевидно, избегала меня и моего взгляда, что в глубине души крайне меня встревожило… Наверное, тут следует сделать небольшое отступление, чтобы вы лучше поняли причину моего беспокойства. Дело в том, что родители Конни –довольно состоятельные люди и нередко помогают нам в случае финансовых проблем: в частности, они внесли недостающую сумму денег, необходимых для «приобретения» жилья. Примерно через месяц после нашей первой встречи Конни решила познакомить меня с ними. Мистер и миссис Митчелл держались вежливо и казались заинтересованными, но было ясно: перспектива стать моими тестем и тёщей их не слишком привлекает. Я понимал это, хотя мы с Конни никогда не обсуждали подобные вещи, как будто они просто не имели для нас ни малейшего значения… Один раз после ужина в её доме мы собирались пойти в кино, но папаша вдруг сделал жест рукой, направленный в мою сторону, как бы предлагая мне подождать снаружи. Я, разумеется, повиновался… Примерно через пять минут Конни вышла, и её лицо было абсолютно невозмутимо. Когда я напрямую спросил её о предмете семейного диалога, свидетелем которого мне не позволили стать, она лишь досадливо отмахнулась. И тогда я наконец решился заговорить начистоту: я сказал, что всё прекрасно понимаю; что она абсолютно свободна в своих решениях и ничем мне не обязана; что мы оба знаем, что я ей не ровня, и что если она искренно считает, что отношения со мной могут негативно отразиться на её будущем, я приму этот грустный факт с достоинством (при этих словах что-то внутри меня предательски заныло и сжалось в тугую пружину) и не обижусь. Конни выслушала, не перебивая. Затем звонко рассмеялась, назвала меня душным бессердечным идиотом и поцеловала в щёку… Больше мы об этом ни разу не заговаривали. Надо сказать, что поначалу я не обратил должного внимания на очевидно плохое настроение Конни, не придав особого значения даже тому обстоятельству, что вместо ответа на мой вопрос, в чём дело, она молча захлопнула дверь кухни у меня перед носом. В тот момент я решил, что она опять разругалась со своим идиотским боссом: по её словам, мистер Холлоуэй был настоящей занозой в заднице всего коллектива – и лишь она, Конни, осмеливалась противостоять его деспотичному характеру и сальным шуточкам. Уволить же строптивую сотрудницу возможности не было: Конни считалась одним из лучших работников фирмы, и с её ухода начальство немало проиграло бы. Спустя время этот Холлоуэй в каком-то смысле стал нашим общим достоянием: чуть только мне казалось, что моя девушка чем-то расстроена или недовольна, я тут же с невинным видом интересовался, как там поживает её друг Дэвид (так звали Холлоуэя). На её лице немедленно расцветала благодарная улыбка; Конни расслаблялась, и мы оба начинали полушутя-полусерьёзно чихвостить несчастного мужика на чём свет стоит. Но на сей раз этот обычно безотказный трюк не сработал: когда я, благоразумно выждав пятнадцать минут, приоткрыл дверь комнаты и обратился к неофициальной половинке с кодовым вопросом, Конни достаточно грубо огрызнулась и посоветовала мне убираться. Немало озадаченный, я тем не менее немедленно ретировался, ибо был не настолько глуп, чтобы вставать у неё на пути во время знаменитых приступов раздражения – случавшихся у Конни, по правде говоря, не так уж и редко. Отужинав роллами и приняв душ, я лёг спать в полном одиночестве. Против моей воли в голову тут же начали лезть всякие подозрительные и не слишком-то приятные мысли: несмотря на то, что наши отношения никак нельзя было назвать совсем уж идеальными, всё-таки существовали вещи, которых ни я, ни Конни никогда не делали – и одной из таких вещей было запирание двери своей комнаты на ночь, даже в случае ссоры. Тем не менее, выходя из ванны, я явственно услышал звук поворачиваемой металлической защёлки – и что-то оборвалось у меня внутри… «Между нами всё кончено». Не знаю наверняка, с чем именно можно связать этот мало на чём основанный и, очевидно, чересчур поспешный горький вывод, так и не позволивший мне нормально выспаться той ночью. Скорее всего, страх навсегда потерять Конни, подсознательно живший в моей душе всё это время и вроде как заглохший после того случая с её отцом, возродился с новой силой в результате этого странного, как мне тогда показалось, из ряда вон выходящего случая. Не слишком-то благородное опасение, что моя девушка практична (читай цинична) настолько, чтобы с течением времени осознать всю правоту отцовского совета и дать мне от ворот поворот, буквально не давало мне покоя, в результате чего весь следующий день я был крайне рассеян и невнимателен и во время очередного заезда едва не врезался во встречный «Минивэн». Злосчастный пассажир на заднем сидении брызгал слюной и грозился подать жалобу на придурков, принимающих в своё агентство таких вот некомпетентных и безответственных водил, по вине одного из которых его только что едва не раздавило в лепёшку. Но затем, поймав в зеркале мой мрачный взгляд и, очевидно, уловив в нём какой-то крайне невыгодный для себя и даже зловещий признак, этот смелый мужик – надо сказать, что он был довольно-таки немаленького роста и весьма неплохого телосложения – порядком струхнул и больше уже на всём протяжении пути об этом неприятном случае не заикался. Отсчитав положенное количество баксов, бедолага-качок с угрюмым видом, но по-прежнему молча вылез из «треклятой тачки» и поспешил на своё совещание – или куда он там торопился. Размышляя обо всей этой истории сейчас, я не могу не отметить этой любопытной детали, которая тогда, в силу моего крайне расстроенного состояния, не могла быть осмыслена мною полностью и произвести на мой расстроенный мозг хоть сколько-нибудь значимое впечатление. Отработав смену и вернувшись домой поздно вечером в исключительно паршивом настроении, я с невыразимым облегчением обнаружил, что все вещи Конни на месте, раковина забита грязной посудой, а дверь в её комнату слегка приоткрыта. «Ну слава Богу, приступ прошёл…» Изо всех сил стараясь не шуметь, я кое-как поужинал остатками пиццы, и, смыв с себя вместе с потом и грязью остатки этого сволочного дня, на цыпочках направился в комнату моей девушки. Конни крепко спала при тусклом свете прикроватного ночника, повернувшись на правый бок, заложив руку за спину и чуть приоткрыв рот. Эта её по-детски нелепая поза всегда меня забавляла, но в этот раз я почувствовал себя растроганным: всё как будто бы вернулось на круги своя. С этим осознанием мои нелепые страхи тут же отступили… Почти не дыша, я снял носки и, нажав на кнопку выключения света, лёг на кровать, слегка приобняв Конни за талию: она смешно заворчала и попыталась сбросить мою руку, но я воспротивился. В результате после всего лишь двух неудачных попыток избавиться от нежелательного груза она сдалась и, как мне показалось, слегка улыбнулась во сне. Минут через десять уснул и я – утомлённый и морально, и физически, но вполне счастливый. Когда я наконец открыл глаза, было около шести часов утра. Конни уже встала и, казалось, давно ушла на работу: по крайней мере, я не слышал никаких звуков в радиусе нескольких футов – в доме стояла абсолютная тишина. Зевая и потягиваясь, я снова натянул носки и вальяжной походкой направился к кухонной двери с целью сочинить себе завтрак, но на полпути замер: мне вдруг послышались странные, конвульсивные звуки, до ужаса напоминающие плач – и они явно доносились из кухни. Охваченный тяжёлым предчувствием, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Конни сидела за столом, полностью одетая и накрашенная, и тупо смотрела на свою тарелку с тостами, к которым так и не прикоснулась. По-видимому, она провела за этим занятием уже довольно много времени: мелкие мошки так и облепили поверхность хлебцев, густо намазанную клубничным джемом. – Милая, в чём дело? Холлоуэй разрешил тебе взять отгул?.. – До сих пор не понимаю, как у меня хватило духу произнести вслух это нелепейшее предположение, но я немедленно пожалел о своих словах. Конни не вздрогнула от неожиданности. Она лишь подняла глаза – слава Богу, они не были заплаканы, напротив: черты её худенького лица казались «суше» обычного – и медленно, угрюмо произнесла: – Марк, ты что, не видишь, как мне плохо?.. Отстань, пожалуйста. – Отстать? – тут уже была моя очередь возмущаться. – Детка, как ты можешь такое говорить? Твои проблемы – мои проблемы!.. – Эта забота уж точно не твоя, – возразила она ещё более мрачно. – Я сама справлюсь… – При этих словах её голос чуть дрогнул. Тут уже я не выдержал и разразился пламенной и совершенно неуместной речью о том, что вместе мы обязательно со всем справимся; что рядом со мной ей нечего бояться и что я сумею защитить её, что бы ни случилось… На сей раз она не стала дослушивать мои разглагольствования до конца и довольно грубо прервала их: – Да? И что же ты сделаешь, интересно узнать? – Моё последнее заявление почему-то особенно разозлило её. – Ты ведь даже кран починить не способен!.. Ты даже официанта на место не смог поставить – помнишь, когда нас в «Лагуне» обсчитали?.. – Ты просто ошиблась тогда, – возразил я, не подавая виду, что эти обидные и не совсем справедливые слова меня страшно задели. – Ошиблась в счёте, только и всего… – То есть я тупая, по-твоему?! – Конни так и взвилась, её серо-голубые глаза яростно засверкали. – Ведь ты именно это подразумевал на самом деле, правда, Марк?.. – Конни! – Это было уже чересчур. Внезапно она громко, во весь голос всхлипнула и уткнулась лицом в ладони. Её худые плечи вздрагивали, будто бы от рыданий. Я растерянно смотрел на неё, совершенно ничего не понимая. 4. Первые несколько минут я всерьёз думал, не стоит ли попытаться уговорить Конни записаться к психиатру – настолько меня напугало это её внезапное и мгновенное «раскисание» сразу же после не менее неожиданно нелепой, как мне тогда показалось, вспышки гнева. Дураку понятно, что ни о какой работе речи идти уже попросту не могло: я с трудом уговорил девушку выпить успокоительного и ещё довольно долго безуспешно пытался добиться от неё внятных объяснений. Она отпиралась: в тщетных попытках отсрочить неизбежное грубо огрызалась, а после снова плакала, видимо, будучи уже не в силах держать в себе какую-то давно мучившую её тайну; в итоге бедняжка всё же сдалась и рассказала следующее. На последнем курсе университета Конни довольно близко сошлась со своим однокашником – грубоватым и не слишком-то умным, по её собственному признанию, парнем по имени Джоуи Нэш, который был старше её на три года, как, собственно, и я (уже тогда эта непонятно к чему упомянутая деталь меня не то, чтобы смутила, а, скорее, неприятно удивила). Этот Джоуи, непонятно каким образом умудрившийся закончить школу и даже попасть в Калифорнийский университет, был отчаянно и безнадёжно влюблён в неё на протяжении нескольких лет, в то время как девушка воспринимала его исключительно как приятеля, на чью крепкую мужскую руку можно в случае чего положиться. Иногда они ходили вместе в кино и кафе, пару раз она даже позволила себя поцеловать – из жалости, разумеется… Все эти приятные плюшки, само собой, не были бесплатными: в ответ от поклонника требовалось защищать свою Прекрасную Даму от грязных приставаний всяких озабоченных мудаков, провожать её до дома мрачными и холодными зимними вечерами, давать переписывать конспекты, и всё такое прочее. В общем, обычная практика красивых смекалистых девушек, способствующая их успешному выживанию в этом дивном ублюдочном мире. А потом случилось неизбежное: этот придурок всё испортил, предложив Конни руку и сердце где-то в районе столовой. И разумеется, она ответила отказом, задорно рассмеявшись при этом и неосторожно назвав его при всех «милым идиотиком», который сам не понимает, о чём говорит… Неизвестно, чего именно она ожидала, произнося эти унизительные слова, но ответная реакция оказалась для неё полной неожиданностью: около пяти секунд окаменевший Нэш просто молча смотрел на неё пронизывающим и как бы оценивающим взглядом, а затем, так и не сказав ни слова, залепил своей девушке пощёчину. Несмотря на толпу свидетелей и праведный гнев родителей Конни, постыдное дело кое-как замяли. Нэш после ещё долго пытался заговорить с ней, но она упорно и методически игнорировала его, как если бы он из живого человека вдруг превратился в пустое место… – Спустя два месяца учёба наконец кончилась, я сдала все экзамены, и мы переехали в Стэнфилд. С тех пор мы с Джо («Так значит, для тебя он всё ещё “Джо”»? – невольно подумалось мне) больше не виделись… А вчера, во время рабочего перерыва, я пошла купить сэндвич и увидела его на другой стороне улицы, представляешь? Он заметил, что я смотрю на него и прямо-таки ринулся ко мне, даже не завязав распустившихся шнурков! Естественно, я бросилась бежать что было мочи и весь вчерашний вечер просидела на своём стуле как на иголках… Вот, собственно, и всё, – такими словами она завершила свою душераздирающую историю, при этом мрачно покосившись на меня: давай, мол, скажи, что я сама во всём виновата, что поступила низко, как будто я и без тебя не знаю… В этом на деле вызывающем, бесстыдно-откровенном жесте было столько тоски и искреннего вроде бы раскаяния, что мне и в голову не пришло обвинять её в бессердечии по отношению к этому несчастному парню; да и какое право я имел – особенно после того, как, пусть и без её ведома, оскорбил её ужасными, основанными лишь на случайных эмоциях подозрениями, – винить Конни в чём бы то ни было? Да и какое мне было дело до чувств этого Джоуи, которого я никогда не видел? Возможно, это прозвучит жестоко, но существуют люди, которые заслуживают того, чтобы ими манипулировали: бессознательная страсть к подчинению заложена в их природе, а ни на что другое они попросту не способны. Судя по всему, Джоуи Нэш относился именно к данному разряду, и жалеть его было бы попросту глупо… Наконец, ничто на свете не могло оправдать в моих глазах мужчину, поднявшего руку на женщину, даже если бы она поносила его последними словами и грозилась отстрелить яйца. А Конни всего-навсего отказалась выйти замуж за сентиментального несдержанного придурка, как поступила бы любая нормальная девушка на её месте. Этот Нэш получил по заслугам, решил я про себя твёрдо, а вслух сказал: – Ты ни в чём не виновата, детка. Этому хмырю невероятно повезло, что я не жил тогда в Калифорнии и не сидел в универе за одним столом с вами, а иначе ему пришлось бы выучить пару полезных уроков под названием «хорошие манеры», – заявил я, предусмотрительно обойдя стороной тот незначительный факт, что, в отличие от Конни, никогда не заканчивал университета. – Плохо лишь, что ты ничего мне не объяснила вчера, а предпочла накинуться ни с того ни с сего и устроить скандал… – Прости, – она опустила глаза с пристыженным видом. – Я не имела права так поступать с тобой, я обязана была всё рассказать – и не важно, что бы ты обо мне думал после. Так ты… ты не сердишься больше? – Детка, ну конечно же нет! Я всё прекрасно понимаю, о таких вещах девушки обычно предпочитают не распространяться – и правильно делают… Я лишь прошу, чтобы ты доверяла мне впредь. – Я доверяю. – Ну вот и умница, – я ободряюще улыбнулся в ответ на её слабенькую улыбку, очень довольный тем, что она, наконец, успокоилась. – Ты рассказала родителям? – Нет, – она покачала головой. – Страшно представить, что будет с мамой, если вся эта история снова всплывёт: боюсь, её просто удар хватит… А папа так вообще может убить Джоуи голыми руками, ты ведь знаешь его характер! – Что ж, возможно, это и к лучшему, что они ничего не знают – согласился я. – По крайней мере, попробуем на первых порах обойтись без лишнего шума и провести самостоятельное расследование – выяснить, где он живёт, и всё прочее, а дальше посмотрим; ты ведь этого хочешь, не правда ли? – Спасибо тебе огромное, Марк, – Конни выглядела по-настоящему растроганной. – Спасибо за то, что не сердишься, и вообще… Ты замечательный человек, правда – самый лучший в мире! – Даже лучше Райана Гослинга из «Валентинки»?.. – уточнил я с невинным видом, прекрасно зная о тёплых чувствах, которые испытывала моя девушка к этой, на мой взгляд, занудной и крайне депрессивной, несмотря на романтичное название, картине и парню с щенячьими глазами, сыгравшему в ней главную роль. Конни уверяла, будто он очень похож на меня, что было абсолютной ложью: видимо, она всерьёз воображала, что это сравнение мне льстит, хотя я никогда не комплексовал по поводу собственной внешности, соглашаясь в душе с известным афоризмом про то, что красота мужчины не обязана превосходить красоту бабуина. – Ну ты и подонок!.. – Конни рассмеялась – на этот раз задорно и искренне, и от этого серебристого жизнерадостного смеха на душе у меня сразу же стало тепло и уютно. 5. …Я сдержал своё обещание насчёт «расследования» самым буквальным образом и в течение трёх дней – этого и двух последующих – всё своё свободное время употребил на поиски информации о человеке по имени Джоуи Нэш. Этого времени мне с лихвой хватило, чтобы понять: дело труба, полный голяк!.. Я не нашёл абсолютно ничего, что могло бы хоть немного сдвинуть моё расследование с мёртвой точки – ни одной зацепки, которая хоть на один шаг приблизила бы меня к Нэшу. Всё, что удалось выяснить наверняка, относилось к его жизни вплоть до последних двух лет учёбы в университете и полностью соответствовало характеристике, которую по первой же просьбе Конни охотно мне предоставила, ориентируясь на собственные воспоминания (родился в неполной семье, единственный по-настоящему близкий человек – мать – умерла лет пять назад; учился средне, несколько раз привлекался к ответственности за хулиганское поведение в общественных местах, в тюрьме, впрочем, не сидел; какое-то время имел серьёзные проблемы с алкоголем, но кое-как выкарабкался из этой ямы зависимости; с 19 лет подрабатывал вышибалой в баре); то же, что было связано с окончанием обучения и дальнейшей судьбой Джоуи, представлялось мне какой-то тайной за семью печатями. Для базы данных он был, если можно так выразиться, чем-то вроде кота Шрёдингера: вроде и существовал, а вроде и нет. Неизвестно было даже, когда именно он решил уехать из Калифорнии. Это последнее обстоятельство, показавшееся мне особенно странным и даже тревожным, в корне меняло дело. По правде сказать, поначалу я почти не сомневался: столкновение с Нэшем (если, конечно, Конни не спутала его с кем-то другим), вызвавшее у терзаемой бессознательным чувством вины девушки такую бурную реакцию, было чистой случайностью – неприятной, но, по сути своей, вполне безвредной. Однако теперь я начал ощущать беспокойство, которое мучило меня всё сильнее и в итоге привело к тому, что на четвёртый день расследования, предпринятого поначалу скорее для очистки совести, чем из реальной необходимости, я всё же решился отвлечь Конни от её заслуженного отдыха – у той как раз был выходной. Я попросил её попытаться припомнить, не рассказывал ли Нэш о своих планах на будущее. В ответ она вполне серьёзно заявила, что даже если и рассказывал, то она этого не помнит: она вообще никогда особо не вслушивалась в глупую болтовню Джо… Не знаю уж, в чём тут была причина – в моей ли усталости и общем подозрительном настрое, в обескураживающей ли неопределённости всей картины в целом, либо в чём-то третьем, но ответ Конни показался мне не искренним и как будто отрепетированным заранее. – Детка, а ты точно уверена, что не обозналась тогда? – немного помолчав, спросил я с плохо скрываемой надеждой. – Уверена, что это был именно Джоуи? Он ведь стоял на другой стороне улицы… Её лицо раздражённо вытянулось, мгновенно утратив все признаки беспечной приветливости, мирно кочевавшей на нём в течение последних трёх дней. Я невольно сглотнул: драгоценное перемирие длилось недолго… – Естественно, – отозвалась она довольно холодно. – Неужели ты думаешь, что за неполные три года я могла забыть лицо человека, просившего моей руки, а после ударившего меня по лицу?.. – Но зачем ему могло понадобится следить за тобой? Он же понимает, что между вами всё кончено, и, насколько я понял, сам хотел извиниться… – Ты это к тому, что я должна была броситься к нему, за всё простить и предложить «начать заново»? – Конни злилась уже явно не на шутку. – Спасибо за совет, милый, в следующий раз так и поступлю… – Конечно же, я совсем не это имел в виду, – возразил я, весь вспыхнув. – Я просто говорю, что, возможно, ты просто… – «Села в лужу»?.. – Да нет же!.. – я совсем запутался и смотрел на неё почти с мольбой. Однако Конни не пожелала сменить гнев на милость. – Тогда что – «обозналась»? «Спятила»? «Превращаюсь в законченного параноика»? Ну, договаривай, какие там ещё варианты остались?.. Поняв, что отмолчаться не получиться, я попытался подойти с другой стороны: – Конни, его фамилии нет ни в одном стэнфилдском телефонном справочнике: поверь мне, я проверял раз десять… – Милый, ты вправду полагаешь, что человек, который незаконно следит за своей бывшей, будет селиться рядом с ней под своим настоящим именем? – В голосе Конни послышалась так ненавидимая мной нотка ядовитого сарказма. Надо отдать этой маленькой женщине должное: она как никто другой умела заставить людей – а в особенности близких – краснеть от стыда за их непроходимую глупость. – Но ты же сама говорила, что он не особо умён, – сделал я последнюю попытку замять неприятную тему. – Тем более, он ведь не знает точно, где ты живёшь… – Естественно, знает, – отозвалась Конни мрачно. – Он мне звонил. – Звонил?! – Я сперва не поверил собственным ушам. – И ты ничего мне не сказала? – Прости, я не хотела втягивать тебя во всё это, – на этот раз её голос прозвучал жалобно. – Сам знаешь… – Это не оправдание. А номер ты записала? Она покачала головой: – Не успела. Это было слишком внезапно, я тогда не успела сообразить, что к чему, и сразу же сбросила трубку, как только заслышала его голос… Да и едва ли в этом был смысл: наверняка он звонил откуда-нибудь из гостиницы, чтобы мы не смогли в случае чего узнать, где он живёт, и обратиться в полицию. Я ничего не ответил, мрачно глядя на Конни, как до этого она сама смотрела на меня. С каждой минутой эта странная история нравилась мне всё меньше и меньше… 6. Всё оказалось даже хуже, чем можно было предположить. Спустя недели полторы после этого разговора я сидел дома и дожидался Конни: так уж вышло, что в тот день я освободился с работы гораздо раньше обычного; точной причины этого обстоятельства уже не вспомню, да она и не важна. Было уже около десяти вечера, и я как раз доедал сварганенный наспех омлет, как вдруг в дверь позвонили. У каждого из нас был свой собственный ключ, и представить, чтобы Конни забыла его взять, было абсолютно невозможно: она вообще чертовски аккуратно обращалась со своими вещами. Заинтригованный, но не встревоженный (к тому времени вся эта история с обманутым поклонником, не «подогретая» никакими новыми подробностями и случайными встречами, если и не подзабылась, то, по крайней мере, уже точно не стояла на первом месте в списке моих треволнений), я надел брюки и открыл дверь. Передо мной стоял молодой парень в курьерской форме и держал в руках нечто вроде завёрнутой в целлофан картонной коробки. – Могу я увидеть миссис Нэш? – сказал он самым непринуждённым тоном. – Кого увидеть?.. – сперва я всерьёз решил, что ослышался. Выражение моего лица при этих словах, должно быть, было совершенно уморительным, потому что курьер посмотрел на меня как на какого-то придурка. – Миссис Кейтилин Нэш ведь здесь проживает? – повторил он значительно громче. – Гарленд стрит, 24… – Никакой миссис Нэш, и уже тем более никакой «Кейтилин», тут нет и никогда не было, понял, кретин?! – я был вне себя от бешенства и не дал ему закончить фразу. – Вали отсюда, пока я тебе эту посылку кое-куда не засунул!.. Захлопнув дверь перед самым носом у остолбеневшего парня, я попытался успокоиться и собраться, что оказалось совсем не просто: кровь так и стучала в висках. Этот приход оказался настолько внезапным, что на время лишил меня способности мыслить здраво. «Так значит, это всё не шутки и не плод нашего расстроенного воображения… – соображал я лихорадочно. – Он и вправду решил её преследовать… Спокойно, чувак, возьми себя в руки, ты же мужчина, чёрт тебя подери! Соображай быстрее… Он ведь прислал посылку, так? А что в ней? Правильно, адрес!» Поражённый собственной беспросветной тупостью, которая едва не стоила мне единственной возможности узнать по-настоящему важную информацию о Нэше, я распахнул дверь: к счастью, курьер ещё не успел отойти достаточно далеко, и я сразу же увидел его голубую спину, резко выделявшуюся на фоне ярко-зелёных газонов. – Эй, постой! – я бросился к нему что было сил. – Вернись!.. – Да пошёл ты! – огрызнулся тот, бросив на меня злобный взгляд, в чём его было тяжело винить. – Псих ненормальный… – Вот, держи, и давай сюда эту штуку. – Я высыпал в нагрудный карман парня всё содержимое брюк (а там было едва ли менее пяти баксов) и почти что выхватил из его рук драгоценный груз. – Миссис Нэш уехала на Гавайи, я её муж. Извини, что сорвался: день был тяжёлый. Бывай. Не давая бедолаге опомниться, я развернулся и, крепко прижимая к себе загадочную коробку, как можно более спокойным шагом дошёл до дома и закрыл за собой дверь. 7. – …Так как прошёл день? – спросила Конни, выключая ночник. – Извини, совсем забыла поинтересоваться: всё о себе да о себе. Ты ведь, кажется, разговаривал о чём-то с папой… Обсуждали что-то важное? – Да нет, ерунда, – отозвался я, чуть моргнув. – А твой день как прошёл? Она пожала плечиками: – Да как обычно. «Врёшь – как, собственно, и я», – внезапно подумалось мне. С непонятной мне самому тоской я смотрел в её серо-голубые глаза, спокойно мерцавшие в наступившей полумгле. Честно говоря, эта недостойная мысль промелькнула в моей голове уже далеко не в первый раз, но впервые я ощутил за неё приступ не стыда, а досады. … Наспех переписав указанный в письме обратный адрес, я тотчас избавился от посылки, отправив её в ближайший мусоропровод, однако будто наспех накарябанная на ней чёрным маркером надпись («Специально для К. С любовью, Дж.») ещё долго стояла перед моими глазами, словно издеваясь. Я ничего не рассказал Конни об этом случае, и Боже милосердный: нет в мире подходящих слов для того, чтобы описать, до какой степени я сожалею о том, что не сделал этого или – по крайней мере – не заглянул внутрь коробки! Тогда всего этого ужаса, возможно, и не было бы… Стоит ли говорить, что адрес оказался липовым: в доме № 8 на Пэйнтин сквер уже лет десять как жила полусумасшедшая пожилая кошатница с двумя малолетними внуками. У меня, понятное дело, не было ни малейшего желания ломать голову насчёт загадки, как Нэшу удалось провернуть этот фокус. Я просто хотел уже встретить его где-нибудь на перекрёстке посреди рабочего дня, выйти из машины, и, не говоря худого слова, разбить его проклятущую и – как выяснилось, к несчастью для всех нас – вовсе не такую уж тупую голову чем-нибудь тяжёлым: настолько вся эта ситуация начала действовать мне на нервы. Надо сказать, что безмятежное поведение Конни во многом способствовало ухудшению моего состояния: я ужасно боялся перепугать её своим встревоженным видом, а потому в её присутствии был вынужден насиловать себя, притворяясь, что всё хорошо. Разумеется, данное обстоятельство очень быстро привело к тому, что я начал испытывать к бедной ни о чём подозревавшей девушке подсознательную неприязнь, которая чертовски мучила и даже пугала меня, причиняя ещё большие страдания. Так продолжалось около двух недель. А после я был отомщён сполна… 8. …В тот вечер мы решили сходить в кино. Не помню уже, как назывался фильм – помню лишь, что это была какая-то очень глупая и пошлая мелодрамка, в которой все друг друга любили и жалели, а в финале, после всех истерик и даже угроз самоубийства, счастливо переженились и наверняка нарожали кучу здоровых розовощёких детей. После очередного муторного дня это было именно то, что нужно для расслабления. Я заметно повеселел и даже осмелился заявить, что актриса, исполнившая главную роль – вполне ничего себе. «Что ж, буду иметь в виду, что тебе нравятся блондинки, крашенные в рыжих», – парировала Конни. Собственно говоря, ей не на что было обижаться: она никогда не смущалась в моём присутствии рассказывать о том, какие типы мужчин её привлекают, а уж точный перечень знаменитостей, к которым моя девушка испытывала отнюдь не сестринские чувства, был к тому времени заучен мною практически наизусть. Домой мы возвращались уже поздно ночью. Голодный и порядком уставший, но в кои-то веки вполне довольный жизнью, я стоял на кухне после холодного душа, намазывая джем на тост, как вдруг почувствовал около шеи лёгкое приятное дуновение. В следующую же секунду маленькие, но удивительно цепкие ручки Конни крепко обхватили сзади мой торс, а сама она приподнялась на цыпочки и шепнула мне на ухо два слова. Приятно изумлённый (в последнее время у нас с этим делом был конкретный напряг), я кивнул. Конни звонко хохотнула, и, слегка оттолкнув меня, мгновенно сбросила блузку и шорты. Её светлый лифчик, казалось, переливался в свете полной апрельской луны, бесстыдно заглядывавшей через раскрытое окно в наше уютное и, к слову, не такое уж и маленькое любовное гнёздышко. – Иди же сюда, безвкусный любитель крашеных блондинок!.. – Серо-голубые глаза лукаво сверкнули. Войдя в комнату, она со всего размаху прыгнула на смятый, не расстеленный диван; её лукавая мордочка так и светилась от радости предвкушения. Не заставляя упрашивать себя по несколько раз и не теряя драгоценного времени зря, я скинул на пол майку и джинсы и ринулся следом. Недавнюю усталость как рукой сняло… Я всегда считал, что крепить домашний телефон на кухонную стену – отвратительная идея, ведь что ещё на свете способно ТАК испортить аппетит, как это сделают противный дребезжащий звук и не менее противный, искажённый помехами голос на другом конце провода? – Проклятье! – Конни даже зубами скрипнула от досады. – Жди здесь, я скоро, только для начала отделаю этого придурка или дуру как следует… – Да ну его нафиг, – беспечно возразил я, не желая признаться в том, что этот жалкий случайный звонок почему-то сильно охладил довольно сильное поначалу желание. – Пусть орёт сколько влезет, нам-то что?.. – Ну уж нет: не знаю, как ты, Марк, но я так точно не могу!.. – С этими словами она встала и, зачем-то набросив на плечи халат, направилась к кухне. Я прикрыл глаза. Игривое настроение было безвозвратно утеряно, и я без особого нетерпения ожидал возвращения своей прекрасной разгневанной леди. Уже во время недолгой паузы, возникшей сразу после агрессивно-выжидательного «Алло?..», я понял: что-то не так. Опасения подтвердились в следующую же секунду, когда гробовую тишину прорезал необычайно громкий и яростный шёпот: Конни явно хотела скрыть от меня ненависть и презрение, охватившие всё её маленькое существо, но не могла; каждый звук её голоса был буквально пропитан этими двумя эмоциями. – Не звони сюда больше никогда… Слышишь, ублюдок чёртов?! – Она уже почти визжала. – Сделаешь так ещё раз, и я обращусь куда надо!.. Мужчина на другом конце провода, очевидно, что-то ответил, и это что-то очень разозлило Конни – или же напугало, потому что она заметно вздрогнула, после чего с силой отшвырнула трубку, и, не обращая ни малейшего внимания ни на жалобные гудки, ни на меня, ушла к себе в комнату. Я услышал хлопанье двери и металлический звук поворачиваемой защёлки и только после этого поднялся на ноги, которые, врать не буду, слегка подрагивали. Дойдя до стены и повесив трубку на прежнее место, я вдруг с необычайной ясностью осознал, что именно должен сделать. И как это раньше мне в голову не приходило?.. Мистер и миссис Митчелл. Я должен поговорить с ними: для начала выяснить, что именно произошло после того, как их дочь отказала Нэшу, после чего вместе разработать план дальнейших действий. Несмотря на очевидное отсутствие альтернатив, мне страшно не хотелось так поступать с Конни – ведь очевидно было, что её родители до сих пор ни о чём не подозревали: иначе они не выглядели бы такими беспечными во время моего последнего, вполне случайного визита, который состоялся всего пару дней тому назад. Но в нынешних обстоятельствах колебаться с моей стороны было бы просто нелепо – и я решил не откладывать задуманного в долгий ящик. 9. …К счастью, подходящий случай представился уже на следующие сутки: кажется, дольше я бы попросту не смог переносить этого мучительного ожидания. – Сэр, а вы случайно не знаете, где сейчас работает Джоуи Нэш? – спросил я как можно более непринуждённым тоном. Перебрав в голове все мыслимые и немыслимые тактики, я в итоге пришёл к немудрёному, а потому совершенно гениальному выводу, что лучший вариант в данном случае – идти напролом: тогда у жертвы не будет возможности отвертеться от ответа, и я в любом случае узнаю хоть что-нибудь. – СЭР, ВЫ СЛУЧАЙНО НЕ ЗНАЕТЕ, ГДЕ СЕЙЧАС РАБОТАЕТ ДЖОУИ НЭШ? – повторил я намного громче и отчётливее, так как сидевший перед включённым телевизором Ральф Митчелл – высокий плотный мужчина 48 лет, не сделал ни малейшей попытки убавить звук. Этим он как бы давал понять, что и так сделал мне одолжение, не выставив меня за дверь сразу же после ужина, на который я был приглашён его женой. Та, по-видимому, идя на этот шаг, руководствовалась исключительно соображениями порядочности и вежливости – довольно-таки дерьмовой, оскорбительной вежливости, на мой взгляд. Впрочем, данной поведенческой стратегии относительно моей персоны они оба придерживались, начиная с самого первого дня. Самой миссис Митчелл не было дома: она гостила у своей лучшей подруги, что мне было только на руку. Такие вещи всё же лучше обсуждать с отцом, с глазу на глаз, рассуждал я, ведь матери, они такие… такие… Рука Ральфа остановилась в каких-то двух миллиметрах от полупустого стакана с содовой, стоявшего на столике около дивана. Раздался звук выключаемого экрана, и в комнате мгновенно наступила тишина. – Что такое?.. – сказал Мичелл очень тихо, и его водянистые глаза вспыхнули странным, недобрым огнём. Несмотря на своё состояние, он сразу же сообразил, что дело тут нечисто. – Я спросил, – храбро начал я снова, садясь на краешек дивана и невольно почувствовав при этом, как по коже пробежали слабенькие, но довольно противные мурашки. – Не знаете ли вы, куда делся бывший товарищ Конни по университету Джо… – Чтобы я этого имени в моём доме больше не слышал, – голос Митчела-старшего звенел от еле сдерживаемого гнева: казалось, ещё немного, и его дрожавшие мелкой дрожью пальцы, замершие над столиком, сомкнутся на моём вороте, и он встряхнёт меня как нашкодившего мальчишку. – Ясно тебе? Никогда. – Так вы его всё же знали? – Я решил не отступать несмотря ни на что. – Знали, ведь правда?.. Ральф бросил на меня взгляд, полный ледяной ярости и быстро нараставшей неприязни, которую, как я всегда подозревал, подсознательно питал ко мне с первого дня нашего знакомства, пусть и старался скрыть ото всех, включая самого себя. – Ну, допустим, что знал немного, – отозвался он наконец нехотя и с явным усилием, чуть скрипнув при этом зубами. – Так где же он теперь? – А чёрт его знает… – он пожал плечами и, схватив наконец свой стакан, одним залпом проглотил содержавшуюся в нём жидкость, отчего всё его лицо зловеще покраснело. – По-моему, вы заблуждаетесь, – возразил я, стараясь говорить как можно спокойнее и очень неуклюже заменяя этим трусливо-казённым эвфемизмом куда более честное, но грубое выражение «вы лжёте». – Возможно, вы просто забыли или… – А по-моему, я только что вполне чётко дал тебе понять, что не желаю об этом говорить, Марк. Хватит, слышишь?.. Плохо скрываемая враждебность, которой был буквально пропитан голос Митчелла (уже тогда я невольно поймал себя на мысли, что в ту минуту он ужасно напомнил мне Конни: когда она была особенно раздражена, то говорила примерно те же слова и с той же интонацией), что лучше будет остановиться на достигнутом и не пытаться больше стучаться в закрытую дверь: я быстро сообразил, что любой другой вариант грозил мне едва ли не большими неприятностями, чем романтический призрак преследующего нас отвергнутого поклонника. Я молча кивнул и тут же встал, чтобы уйти, не попрощавшись: ловить здесь больше было, определённо, нечего. Ральф бросил на меня быстрый и очень странный взгляд. – Как ты узнал про Джоуи? – спросил он совершенно внезапно. – Дура Эви сболтнула, небось?.. – Конни рассказала, – отозвался я крайне сухо, но попыток уйти больше не предпринимал: дело явно принимало неожиданно выгодный для меня оборот. – Конни? – Ральф напрягся. – А… что именно она тебе рассказала, не припомнишь? В деталях, если можно. Мои нервы были на тот момент уже порядком напряжены, и вместо ответа мне вдруг страшно захотелось послать родителя Конни куда подальше, отплатив ему тем самым его же монетой; однако было бы непростительно из-за мелочной глупой мести лишать себя единственного шанса получить хоть сколько-нибудь внятную информацию. И я решил прикинуться дурачком. Не самое приятное занятие, конечно, но что ж поделать! – Видите ли, Ральф, – быстро начал я, стараясь придать своему голосу трогательно-обеспокоенный тон и при этом по возможности не впадать в ненужную фамильярность. – Дело в том, что на днях Конни рассказывала мне о своей учёбе в университете, и… – Прям вот так она сама и захотела тебе об этом рассказать, да? – Он победно прищурился, глядя на меня с насмешливым презрением. – За идиота меня держишь?.. Давай-ка лучше начистоту, парень: ты ведь сам начал пытать её насчёт этого, не правда ли? Решил, так сказать, нащупать почву, а когда она тебя послала, полез сдуру ко мне… – В его голосе снова послышались нотки угрозы. – Сэр, да я ничего такого… – Я притворился страшно смущённым. – Просто подумал, что вы, может быть, помните что-нибудь о её прежних друзьях и подругах. Вы ведь сами знаете, что она не любит рассказывать о себе, а когда люди состоят друг с другом в настолько близких отношениях, то… Ральф расхохотался во всё горло. – «Прежних друзьях», «близкие отношения», Боже милостивый!.. Знаешь, Марк, я всегда подозревал, что ты не из тех, кто умеет держать язык за зубами, но мне бы и в голову не пришло, что ты можешь оказаться настолько самодовольным и бесхитростным пройдохой и сукиным сыном... Прежние друзья, это ж надо такое ляпнуть! – Честно говоря, я сам не ожидал, что она согласится, – откровенно признался я, виновато улыбнувшись. – Но, видимо, в тот вечер она была в дружелюбном настроении… – Да, с ней такое случается, – подтвердил Ральф, окончательно развеселившись. – …и всё было нормально до тех пор, пока она случайно, и, видимо, незаметно для себя самой не упомянула о некоем Джоуи Нэше, – продолжал я тем временем, изрядно ободрённый успехом моего вранья. – Я, разумеется, спросил и о нём, как до этого спрашивал обо всех других её товарищах по учёбе. А она вместо ответа вдруг начала во всех подробностях вспоминать, как я случайно наступил ей на ногу, когда мы с ней были в кинотеатре на прошлой неделе… Ральф неопределённо кивнул. Очевидно было, что он наконец поверил мне и теперь ожидал окончания этой душераздирающей истории. – …Я обратился именно к вам, сэр, потому что вы, как никто другой, понимаете моё желание защитить Конни. Я… не хочу сказать, что миссис Митчелл не стремится к этому, потому что это было бы глупостью, ведь она мать… Митчелл прищурился. – Но всё же это ведь совсем другое, согласитесь. Я же не дурак, и прекрасно понял, что Конни… боится того хлыща, хотя и скрывает это изо всех сил, стараясь держаться молодцом. Но что-то гнетёт её, какая-то старая травма, и это сводит меня с ума! Если бы я знал, в чём дело, то, возможно, смог бы как-то помочь, сумел бы поддержать её, а так… Вы согласны? Наверное, тут я всё же заигрался и вместо трогательного дурачка выдал беспросветного, да в придачу ещё и трусливого беспомощного кретина, которого никакая нормальная, уважающая себя девушка на милю бы к себе не подпустила. К счастью, хмельной Митчелл клюнул на эту очевидную уловку. – Откровенно говоря, Марк, я и сам-то не особо много чего знаю из всей этой истории, – отозвался он уже спокойнее. – Нэш исчез из нашей жизни сразу же после того, как Констанция дала ему от ворот поворот. Думаю, спился или в тюрьму угодил за что-нибудь… Туда ему и дорога, впрочем, – добавил он с озлоблением, и глаза его тут же потемнели. – Парень он был неважный – и совсем не пара для моей девочки, что бы там она сама себе не навоображала… – Так они… собирались пожениться? – Внутри у меня что-то оборвалось. – Было похоже на то, – эти воспоминания так расстроили Ральфа, что бедняга даже не заметил, как выдал дочь с головой. – Что-то произошло у них тогда, мы так и не узнали, что… Она ведь так нам с матерью ничего и не объяснила толком, лишь потребовала немедленно уехать (да, так и сказала: не желаю, мол, оставаться в этом месте долее минуты), а по приезде сюда даже слегла. Долго и тяжело болела… – мне показалось, что он еле удержался от пьяного всхлипа. – Бедная девочка, такое потрясение. Неудивительно, что она не смогла так долго нести эту ношу одна и захотела поделиться с тобой: ты же как-никак её парень… Я автоматически кивнул. Мне вдруг стало жаль – но не Конни, а её заботливых простодушных родителей, которым и в голову не пришло заподозрить любимую дочку в чём-то неблаговидном. Да и к самому себе я тоже ощутил некоторое сострадание, если можно так выразиться: выходит, я не был совсем уж не прав, когда усомнился в её истинных чувствах ко мне... Ведь если бы Конни действительно любила меня, разве пыталась бы она с таким упорством скрыть неприятную правду?.. Это осознание вонзилось в меня не хуже раскалённой иглы. В ту минуту я вдруг понял, что никогда не смогу больше доверять ей полностью, и более того – не сумею этого скрыть. – …А твой день как прошёл? Она пожала плечиками: – Да как обычно. «Врёшь, – подумал я, с ожесточением глядя в её спокойные серо-голубые глаза, бесстыдно мерцавшие в наступившей полумгле. – Наверняка он звонил тебе и до, и после того случая – и не раз!.. Так о чём вы с ним говорили, милая?» Они продолжали смотреть на меня с вымораживающим спокойствием – два глубоких колодца, до краёв наполненные безмятежно блестевшей серо-голубой влагой. Боже, дай мне сил!.. 10. Прошло всего-навсего два месяца с тех пор, как я застал свою девушку плачущей на кухне, а как сильно изменились наши с ней отношения! Эти изменения были малозаметны со стороны (а точнее, совершенно не заметны, ведь больше никому в мире не было дела до них), но Господи боже, до чего же это было мучительно!.. примерно как день за днём наблюдать за любимым человеком, медленно умирающим от страшной болезни и самому при этом страдать от невозможности чем-то помочь ему. Моя бедная любовь тоже умирала – вернее, не так: на тот момент она УЖЕ корчилась в агонии, и требовался лишь малюсенький толчок, чтобы дать ей перерасти в нечто совершенно противоположное. И – в то же самое время – я, признаюсь, не без ужаса, осознавал: никогда ещё моя боязнь потерять Конни не была настолько сильна. Теперь буквально каждый раз, когда мы с ней сталкивались – случайно или по необходимости, в дверях или на улице – и мои губы уже автоматически мучительно кривились, собираясь задать вопрос, который положил бы конец всему, что-то удерживало меня от этого шага. Не исключено, впрочем, что тут имела место банальная трусость – разумеется, это было совсем не похоже на бессознательный страх Конни перед мифическим преследователем, зловещий образ которого уже утратил для меня к тому времени какое-либо значение. Пугала сама возможность утраты: ведь для меня, нищеброда, неудачника, нелюбимого сына без друзей и даже врагов эта богатая, красивая, умная, сильная девушка на протяжении долгого времени была всем!.. Отказаться от неё значило бы потерять часть самого себя, и лучшую часть… Интересно, сколько ещё малодушных и попросту омерзительных поступков было совершено людьми, руководствующимися этим вполне понятным побуждением? Думаю, вполне достаточно, чтобы выстелить ими дорожку сами знаете куда. Вечером 10 мая Конни совершила неожиданный и, главное, абсолютно несвойственный её натуре поступок, который совершенно обезоружил меня: она первая (!) вслух заговорила о кризисе в наших взаимоотношениях. – Милый, я знаю, что тебе сейчас очень нелегко, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. От этой мягкой, дружелюбной интонации и этого взгляда внутри у меня что-то дрогнуло. – Ты хочешь разойтись… Поверь, я нисколько не виню тебя за это желание и даже, если хочешь знать, одобряю его, – сейчас об этом стыдно вспоминать, но когда я услышал эти слова, то еле удержался, чтобы не всхлипнуть. – Но пожалуйста: потерпи ещё чуть-чуть. Ради меня, ради нашего прошлого… Поверь, я всё объясню, но только после… – А если я НЕ ХОЧУ больше терпеть, Конни? – взорвался я, от волнения не обратив должного внимания на её последние слова. – Не хочу и не могу? Что тогда?.. – Тогда, конечно, уходи. Клянусь Богом: если бы в этом ответе мне почудился хотя бы слабый намёк на презрение или упрёк, я бы тотчас именно так и поступил, без раздумий и сожалений – и тогда моя жизнь была бы спасена. Но в нём не слышалось ничего, кроме леденящего душу спокойствия и покорности обстоятельствам. Это было так не похоже на обычное поведение Конни, что от изумления я сперва не нашёлся, что сказать. – Ты… ты правда этого хочешь? – Конни улыбнулась: видимо, причудливое сочетание двух противоположных чувств – надежды и тоскливого страха – в моём вопросе изрядно позабавило её. Однако уже через секунду её лицо снова приняло абсолютно серьёзное выражение. – Честно, Марк?.. Нет, не хочу. – Но ведь ты сама… – Я помню, что я сказала! – возразила она с досадой. – Но я… – Тут её голос внезапно прервался. – Я люблю тебя, понимаешь? – Конни, ты… – Знаю, что ты хочешь сказать. – Я смотрел на неё, не веря глазам: по лицу Конни текли совершенно непритворные слёзы, которые она злобно смахивала ладошкой. – Сейчас в это уже с трудом верится, не так ли? Да и вообще… – Она громко шмыгнула носом. – Но, тем не менее, это правда. Я не хочу, чтобы ты уходил… Ты веришь мне? Я почти автоматически кивнул, ошеломлённый. Меня поразили не слёзы: в последний раз я видел Конни плачущей не так уж и давно – ещё в апреле, когда… А впрочем, неважно. До этого она ни разу не говорила со мной о любви так откровенно и прямо – это было на неё попросту не похоже. То, что Конни решилась наконец излить душу, значило лишь одно: она была в полном отчаянии и нуждалась во мне как никогда ранее. И здесь я совершил, наверное, самую большую глупость в своей жизни, «великодушно» позволив вновь вспыхнувшему чувству заглушить циничный и спасительный голос рассудка. Разумеется, уже тогда в глубине души я понимал, что в действительности поступаю как последний идиот, вообразивший, будто эта новая любовь, которая представляла собой нечто среднее между грустной жалостью и невинной братской нежностью, не является очередным самообманом и попыткой отсрочить неизбежное. Отбросив все эти соображения, я снова ринулся в услужливо вырытую специально для меня яму: – Хорошо, Конни: давай попробуем ещё раз… Ну что ты снова плачешь!.. 12 мая мне, наконец, стукнуло двадцать девять лет. Днём довольно улыбавшаяся Конни вручила мне подарок, а вечером я пил чай у Митчеллов: Конни даже сделала отважную попытку испечь торт со взбитыми сливками, но кончилась эта затея тем, что ей чуть-чуть не оторвало палец работающим миксером. Сама она, казалось, отнеслась к своей травме как к забавному происшествию: она так и сияла, показывая удручённому Ральфу обмотанный бинтом средний палец. А вот миссис Митчелл, напротив, вела себя непривычно тихо и даже не одёрнула дочь, когда та ненароком бросила какую-то грубость в адрес отца, что, к слову, случалось не так уж и редко. Теперь я почти что убеждён: эта недалёкая, но поразительно чуткая женщина действительно предчувствовала что-то. – Конни, дорогая, вы только, пожалуйста, следите за временем и не засиживайтесь до утра, хорошо? – Эвелин абсолютно чётко произнесла слово «вы», хотя за всё время разговора ни разу не взглянула на меня. – У тебя ведь завтра на работе какое-то важное мероприятие, если я правильно помню… – Ничего не могу обещать, – Конни хитро́ прищурилась. – Это ведь наше с Марком любимое кафе… А свадьба дорого Дэвида может и подождать, правда, милый?