Тик-так

1. — …может, вызовем такси прям сюда? Конни так удивилась, что даже подняла на меня глаза: они всё ещё были красными, хотя она уже минут десять как не плакала. Мы всё еще сидели в «Лагуне», не решаясь выйти наружу. Нэш больше не показывался, но мы оба понимали, что это не значит абсолютно ничего. — А как же твоя машина? — Постоит в подворотне до утра, ничего с ней не случится, — втайне я рассчитывал, что внезапно овладевшая мною несколько напускная бодрость передастся и ей. Девушка явно колебалась, обдумывая моё предложение. — Знаешь, — сказала она наконец неожиданно твёрдо. — Мне кажется, нам всё же стоит вернуться к машине. — Конни… — Это ведь прямо за углом. Пошли, а то скоро дождь начнётся. — Детка, ты с ума сошла? А вдруг он поджидает нас? Далась тебе эта машина, давай вызовем такси… — Тебе не кажется, что это уже переходит все границы? — вскипела Конни. — Почему мы должны торчать здесь против нашей воли, будто чёртовы заложники в захваченном грабителями банке? Только потому, что какому-то психу так захотелось?.. — Ты и сама прекрасно знаешь причину! — заорал я, будучи уже не в силах сдерживаться. — Марк, пошли, а то они сейчас охрану вызовут, — она указала на парочку официанток, которые громко перешёптывались, неприязненно посматривая на нас. Я встал из-за стола и, не глядя на Конни, направился к двери. В тот момент мне было абсолютно всё равно. Будь что будет… Она еле поспевала за мной. По-прежнему не оборачиваясь, я зашёл за угол кафе и, прислонясь плечом к холодной кирпичной стене, принялся шарить рукой по карманам, ища проклятые ключи, которые никак не желали быть найденными… — Ну здравствуй, Кей. Стоявшая рядом Конни еле слышно взвизгнула. Вздрогнув от неожиданности, я оглянулся. 2. Это был довольно высокий — под шесть футов ростом– и крупный детина с густыми жирными тёмно-каштановыми волосами, довольно крупными носом и губами и массивным подбородком. Его левую бровь пересекал уродливый шрам, почти доходивший до зловеще прищуренного карего глаза. Одежда Джоуи Нэша — непритязательная и достаточно потрёпанная — составляла очевидный контраст с его могучим и внушительным телосложением: лишь большие и явно недешёвые часы, украшавшие массивную кисть его правой руки, можно было бы назвать по-своему изящными и подобранными человеком, не обделённым некоторым эстетическим вкусом. — Ну здравствуй, что ли, — произнёс он раздельно, не отрывая своего пристального взгляда от помертвевшего лица Конни. — Я уже два месяца как жажду с тобой встретиться, но ты вечно сбрасываешь трубку, а когда я пытаюсь подойти к тебе на улице, мгновенно телепортируешься в соседний район… В чём дело, Кей? — Он по-прежнему продолжал улыбаться, но теперь в тоне его достаточно низкого и сипловатого голоса слышался явный оттенок ледяной угрозы. Бедная Конни вцепилась в мой локоть так, что стало больно: она по-прежнему не говорила ни слова, и лишь её глаза, округлившиеся от смертельного, тоскливого испуга, смотрели на Нэша, не отрываясь. Больше всего в тот момент она походила на кролика, заворожённого голодным удавом. От её недавней отчаянной, полу-болезненной храбрости не осталось и следа. — Откуда это дикое выражение на твоём лице? — Делано удивлённым тоном поинтересовался Нэш, глядя на неё с насмешливым сочувствием. — Так смотришь, будто Ктулху увидела. Что случилось, Кей? Не признала, что ли?.. А, понимаю, — после секундной паузы продолжил он, мерзко растягивая слова и не дав Конни ответить. — Понимаю. Ты, видимо, ожидала, что я совсем поплыву с го́ря после разлуки с тобой: ну, растолстею там, стану алкоголиком или того лучше — обдолбаюсь насмерть где-нибудь в наркоманском притоне? Ну, так я пережил это несчастье, как видишь: не загремел в тюрячку, на что ты, вероятно, втайне надеялась, и даже не спился… Назло тебе, милая. — Он издевательски ощерился, по-прежнему не обращая на меня ни малейшего внимания. — Ну что, может, всё-таки поговорим наконец? Хотя бы ради старой дружбы… Отойдём в сторонку и… — Слушай, ты, Супермен хренов, — Я сознавал, что долее хранить молчание уже нельзя, и это понимание изрядно придало мне смелости. — Или ты сию же секунду развернёшься и оставишь нас в покое навсегда или я вызову копов — и уж будь уверен: они лично позаботятся о том, чтобы лет через пять от твоей самоуверенной жопы остались только жалкие, вонючие клочья! Просто удивительно, что он не прикончил меня на месте за эти слова: думая об этом сейчас, я не могу не прийти к неутешительному выводу, что это был бы, пожалуй, наилучший вариант для всех нас. Но Джоуи Нэш не сделал этого — и тем самым допустил свою первую роковую ошибку. Наконец он соизволил взглянуть на меня — от себя добавлю, что так, наверное, не смотрят даже на ненароком раздавливаемых дождевых червей — будто впервые заметив присутствие третьего «лишнего». — А это ещё кто — твой новый хахаль? Ну что ж, приятно познакомиться, мистер Дрищ! До сих пор втайне вожделеешь глистообразных парней? — Он снова повернулся к Конни. — Ну хоть в чём-то ты постоянна, лживая лицемерная суч… — Ну всё: ты доигрался, подонок! — Я бросился вперёд с намерением разорвать урода на части, но Конни с неожиданной силой схватила меня за рукав куртки, не отпуская от себя. Я рванулся ещё раз и ещё, пытаясь высвободиться, но проклятая куртка была сделана в Германии, а потому выдержала яростный натиск. — Тише, приятель, — Джоуи насмешливо наблюдал за моими унизительными попытками вырваться из рук хрупкой женщины. — Это не твоё дело… — Что значит, не моё? — Я буквально задохнулся от негодования. — Ты только что оскорбил мою девушку, говна кусок! Конни издала странный звук, представлявший собой нечто среднее между плачем и обречённым вздохом. Она так и не выпустила из пальцев мою куртку. Её испуганные серые глаза смотрели на меня с мольбой: «Не надо, Марк, прошу тебя, — как бы говорили они. — Ты только хуже делаешь…» — Она права. — Нэш издевательски улыбнулся, как бы прочитав её мысли. –Сматывайся, покуда ещё цел, недомерок… Я, разумеется, не сдвинулся с места. Глаза Джоуи медленно, но верно наливались кровью, заставляя его тем самым постепенно приобретать окончательное сходство с разъярённым и крайне тупым быком. Внезапно Нэш снова повернулся к перепуганной насмерть Конни. — Новую жертву себе подыскала? — Не отрывая от неё своего тяжёлого взгляда, он еле заметным полу-брезгливым, полу-сочувственным кивком указал на меня. — Похвально, похвально, Кей… И как, интересно узнать, ты объяснила ему свой крайне подозрительный отказ обратится в полицию? Или он такой тупица, что и без объяснений клюнул?.. — Если ты сейчас же не уберёшь свою поганую тушу с этой улицы и не оставишь нас в покое, я тебя на хрен убью! — заорал я вне себя от ярости и не оставляя попыток высвободить рукав. Я был готов к схватке. — Да неужели? — Он почти что рассмеялся мне в лицо: казалось, ещё немного, и из его рта полетят отвратительные брызги и угодят прямо в мой глаз. –Может, всё-таки для начала хотя бы панталоны свои отстираешь, мистер Дрищ-Хладнокровный убийца?.. Вали отсюда: в последний раз предупреждаю! — На последних словах его здоровенный красный кулачище недвусмысленно хрустнул. Даже несмотря на этот агрессивный жест, всё ещё могло закончиться относительно благополучно: следовало, схватив Конни за руку, броситься вместе с ней к машине, которая стояла буквально в двух шагах, захлопнуть дверцу перед носом у Нэша и уже дома вызвать полицию, несмотря на все возможные возражения и мольбы моей девушки, которая, сочиняя все эти нелепые отговорки, дабы не вмешивать в наши личные дела чужих людей, наверняка не сознавала масштабов грозившей нам обоим опасности. Да, пожалуй, именно так и следовало сделать тогда… Однако пути Господни, как говорится, неисповедимы. Никто не мог предсказать, что Конни, сама того не зная, уже в следующую секунду совершит непоправимую и непростительную оплошность, после которой дороги назад уже не будет. После еле слышного «убирайся, Джоуи, прошу тебя: исчезни из моей жизни навсегда» — первых слов, произнесённых ею за последние десять минут и прозвучавших так глухо, как будто выдавившая их из себя чудовищным усилием воли девушка находилась на дне глубокого колодца, и без того бывший явно не в себе парень буквально озверел: его рот искривился в жуткой нечеловеческой ухмылке, полной неподдельной ненависти и — это я осознал уже после, когда глядел, не отрываясь, в его неподвижное и неестественно бледное лицо — нестерпимой муки. Отмерив пять или шесть резких, стремительных шагов, Нэш-таки преодолел ничтожное расстояние, отделявшее нас от него, после чего грубо, с невероятной силой оттолкнул меня в сторону — да так, что я едва не стукнулся головой о противоположную стену, чудом не оглохнув при этом от оглушительного треска отрываемого рукава суперпрочной немецкой куртки. Джоуи сделал почти неуловимое глазу движение — и хрупкая ладошка Конни жалобно хрустнула в его гигантской лапе. Она закричала от страха — вернее, завопила: отчаянно, дико… И тут пришла моя очередь действовать. 3. Ни Конни, ни тем более нападавший и не подозревали об одной небольшой детали относительно моего костюма: в правом кармане до нелепости широких джинсов находился прекрасный складной нож, великолепно заточенный и полностью готовый к применению. Этот нож был подарком от двоюродного дяди Пирса на моё пятнадцатилетие — Пирс Кроули был ветераном войны и, пожалуй, единственным моим родственником, любившим меня по-настоящему и без оглядки на двух младших братьев. С этой драгоценностью, не оценённой, впрочем, родителями, а в особенности матерью, я не расставался вплоть до достижения мною совершеннолетия — после чего спрятал в нижнем ящике стола, где подарок пропылился почти целое десятилетие: я слишком дорожил им, чтобы использовать для всякой «ерунды», вроде нарезания яблок или вскрытия тщательно заклеенных клейкой лентой коробок с пиццей. Эта вещь была одной из немногих, что я забрал с собой после своего переселения на новую квартиру, и была ценна мне скорее как память о хорошем человеке, — бедняга Кроули скончался пару лет назад от разрыва сердца — чем как напоминание о не слишком-то счастливом детстве… Когда вся эта история с незадавшимся браком, вопреки желанию Конни, всё же выплыла наружу, я всерьёз начал задумываться о самообороне. Разумеется, ничто не мешало мне — как уже взрослому человеку — приобрести пистолет: с соответствующими бумагами, конечно, пришлось бы немало повозиться, но обращать внимание на такие глупости в нашем нынешнем положении было бы просто смешно. Однако эту мысль пришлось, в конце концов, отмести по двум причинам. Во-первых, повсюду таскать с собой «пушку» было бы ужасно неудобно; к тому же я не знал, в какой подходящий отдел машины её положить, чтобы самому случайно не наткнуться на неё во время очередного заезда и тем самым не шокировать клиентов. Во-вторых, — и это было главной причиной — такой предмет невозможно было бы подолгу прятать от Конни, которая, несмотря на весь свой страх перед неуловимым преследователем, едва ли одобрила бы мою предосторожность. И тогда я вспомнил про своё верное лезвие. Наточив его как следует, я преспокойно положил его в карман своих наиболее широких и буднично выглядевших джинсов. Странно, но этот нож, с которым я теперь не расставался вплоть до очередной стирки, подарил мне небывалое прежде ощущение безопасности и даже уверенности в себе. Мой личный психолог — если бы он существовал — непременно заметил бы, что у меня образовалось нечто вроде зависимости, и в этом он, пожалуй, был бы абсолютно прав. Находясь в других джинсах, где нож нельзя было спрятать так, чтобы он не выпирал наружу и не причинял неудобств во время сидения, я чувствовал себя ощутимо менее комфортно… И вот теперь пришёл его час — час, который, как я всерьёз и изо всех сил надеялся в глубине души, не должен был наступить никогда. Стремительным движением ладони стерев с губ непонятно откуда взявшуюся кровь (видимо, оттолкнув меня, Нэш ненароком повредил мне нос) и выхватив из правого кармана своих нелепых джинсов подарок дяди Пирса, я ринулся вперёд, и с неожиданной для меня самого силой оттолкнув противника в сторону, прочь от Конни, полоснул лезвием его левую щёку. Тот слабо охнул — скорее, от неожиданности, нежели от резкой боли — и отступил, тяжело дыша. Однако в его тёмно-карих глазах я тут же прочёл непоколебимую, жестокую решимость: он явно не верил, что я ударю ещё раз, и готовился к очередному бою — который, судя по зловещему огню, горевшему в зрачках Нэша, должен был стать для меня если и не последним, то как минимум чреватым долгими и наполненными безмерной болью в переломанных конечностях сутками, а то и месяцами, проведёнными в больничной палате. Он ошибся лишь в одном: недооценил глубину моей смертельной ненависти к нему и глубину моего страха за Конни, которая в случае моего неизбежного поражения в случае «честной» схватки на кулаках осталась бы лицом к лицу со своим мучителем безо всякой помощи, чего никак нельзя было допустить. И тогда я сделал то, что сделал: не дожидаясь нового нападения, ринулся вперёд и без малейшего колебания, глубоко — по самую рукоятку — всадил блестевшее от первой крови лезвие прямо в левую часть показавшейся мне тогда неестественно широкой груди Джоуи Нэша… Он даже застонать не успел: чуть вздрогнув, тяжело повалился на асфальт как мешок с овощами и немедленно затих. Лишь правая нога его ещё какое-то время конвульсивно дёргалась, создавая иллюзию жизни, якобы ещё теплившейся в этом здоровом, сильном теле… Следующие две минуты, показавшиеся мне в тот момент целой вечностью, я смотрел в его бледное, уже начинавшее сереть лицо, в широко распахнутые карие глаза и сжимал в правой руке окровавленное лезвие, которым только что насквозь проткнул его сердце. Моё же собственное сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, а в висках стучало. Однако разум был на удивление ясен — насколько вообще ясным может быть разум человека, оказавшегося в подобных обстоятельствах. Не уверен, что в тот момент я по-настоящему осознавал, что только что на моих глазах погиб парень, мой ровесник — и что именно я ответствен за эту смерть… Я понимал лишь одно: всё было кончено, как я того и хотел… 4. — Марк… Боже мой, Марк… Я обернулся. — Конни, дорогая, не смотри туда. Просто не смотри, хорошо, зайчонок?.. Я услышал этот странно знакомый и до ужаса спокойный голос будто бы со стороны, и эти слова принадлежали не мне прежнему — скромному и застенчивому водителю Марку Колсону, который и мухи не способен был обидеть, а хладнокровному типу, который только что, не моргнув глазом, зарезал человека. Надо сказать, что даже этому «новому я» сперва показалось достаточно странным то обстоятельство, что, несмотря на то и дело подкатывавшую к горлу дурноту и трясущиеся конечности, никакого ужаса от осознания своей вины и уж тем более сожаления я совершенно не ощущал — напротив, новый я чувствовал несказанное облегчение и неподдельную радость освобождения! «Наконец-то этот тип перестал отравлять наше существование — моё и любимого мной человека. Благодаря мне теперь он не сможет навредить нам с Конни — да и вообще никому на свете. Жалкий мучитель, возомнивший себя чем-то навроде всесильного Бога и изводивший безответных жертв на протяжении нескольких ужасных месяцев, наконец получил заслуженное возмездие, превратившись в пустое место: теперь он всего лишь труп, ничто, жалкий кусок вонючего дерьма!» И пока сердце Джоуи Нэша продолжало неизбежно холодеть, моё собственное сердце безмолвно пело и ликовало… 5. И тут грянул гром. — Что ты сделал? Что ты сделал, я тебя спра-а-шиваю?!.. — Конни… Я обернулся к ней. Затуманенные слезой серо-голубые глаза яростно сверкали — прям как тогда, на кухне, когда она обвинила меня в душевной слабости и бездействии. — Конни, я… Я улыбнулся ей как распоследний идиот, всё ещё не осознавая… — Не могу поверить, что ты убил его… Ты чудовище, Марк! Ты самый настоящий монстр!.. Она была явно не в себе. — Конни, послушай!.. — Между нами всё кончено: я ненавижу тебя, слышишь?! Ненавижу… Полиция! Помогите! Убивают… Убива-а-ют!.. Не дав мне сказать и слова в своё оправдание, она отчаянно закричала, не делая, впрочем, ни малейшей попытки покинуть место происшествия — хотя весь мой новый облик явно пугал её своей новизной и исходившими от него непривычными ощущением силы и уверенности (так по крайней мере я сам тогда думал). Я же стоял, не шевелясь, и просто пялился на неё. На её безупречно стройную фигуру, при помощи которой она успешно свела меня с ума холодным осенним вечером полтора года назад, когда я уныло стоял под дождём на остановке, ожидая клиентов… На лицо, такое нежное и красивое когда-то, а сейчас уродливо искажённое гримасой ненависти… На её блестящие серо-голубые глаза, округлившиеся от страха и какого-то дикого, почти животного возбуждения… 6. Из нас двоих именно она всегда была ответственна за принятие самых важных решений и очень гордилась этим, справедливо называя себя «главным кормильцем» и единственным настоящим мужчиной в нашей маленькой официально незарегистрированной семье. Она постоянно давала мне советы — насчёт моей внешности, моей работы и частенько даже насчёт моих нелёгких отношений с родителями — и почти всегда оказывалась права. Ей всё давалось удивительно легко, безо всякого напряжения; она даже не шла, а, скорее, плыла по жизни… Когда же началась вся эта история с Джоуи, я впервые почувствовал, что перестаю её узнавать: мою милую, дерзкую, храбрую маленькую Конни словно подменили… Тем вечером она явилась вся растрёпанная и раскрасневшаяся: у неё были какие-то тёрки с начальством, и, по её собственным словам, Конни-таки сорвалась и наорала на Холлоуэя, после чего сгребла со стола все свои вещи и сбежала (что, впрочем, не помешало ей на следующий же день как ни в чём не бывало пойти на работу). После короткого ужина я долго, почти до часу ночи «утешал» её — как мог, во всех мыслимых и немыслимых позах, и когда она наконец угомонилась и прекратила стонать, то первыми же её словами, обращёнными ко мне, были: «Ведь ты же защитишь меня, да? Чего бы тебе ни стоило… Любой ценой, ведь правда? Ты обещал тогда, помнишь…» «Конечно», — устало прошептал я, не вполне понимая, о чём она говорит, и впервые за последние двадцать часов закрывая глаза: был выходной, и клиентов наплодилось немерено… А теперь я стоял и пялился на неё и, наверное, продолжал при этом улыбаться как распоследний дурак, сжимая в руке окровавленное лезвие — хотя мозг уже добрую пару минут как отчаянно визжал: «Беги… Беги!» Я и сам понимал, что надо уносить ноги, пока ещё была такая возможность: машина стояла неподалёку — фактически за углом, а на отчаянный крик Конни никто так и не явился… «Возможно, мне ещё удастся смотаться за вещами и документами и переждать суматоху у двоюродной тёти в Виргинии, а оттуда свалить в Канаду, — пытался соображать логически прежний я, ещё не окончательно умерший. — Ещё есть время, есть…» Но я не мог бежать — просто не мог. Ведь в глубине души я всё ещё продолжал надеяться, что это какой-то ужасный сон, наваждение, чья-то глупая шутка: сейчас всё пройдёт, я привлеку Конни к себе, она уткнётся лицом в мою грудь, и тогда мы с ней спокойно всё обсудим, как это случалось прежде бесчисленное количество раз. И я стоял, молча выжидая, когда же это произойдёт. И тут до меня дошло. Это не Конни!.. Настоящая Конни никогда бы не предала меня — нет… Ведь я сделал всё, как она просила — защитил её, защитил нашу любовь ценой жизни её бывшего: «любой ценой», как она сама же и говорила… Если б я не сделал того, что сделал, этот кошмар никогда бы не кончился. Лишь теперь для меня начала проясняться истинная причина её решительного отказа обратиться за помощью в полицию. Очевидно, Конни боялась, что люди прознают о каком-то неблаговидном поступке с её стороны — или со стороны её родителей, что было практически одно и то же… Мнение окружающих значило для неё больше, чем доверительность в наших отношениях! Боже, какой же я был дурак… Она всегда хотела, чтобы я стал сильным, научился постоять за себя и за неё — и я стал… Я стал, а она… Отвернулась от меня, как только это произошло. Нет, это была не Конни. Та невинная и жизнерадостная сероглазая девушка, в которую я влюбился холодной осенью полтора года назад, никогда бы так со мной не поступила… Только теперь я понял окончательно: с появлением в нашей жизни Джоуи Нэша прежняя Конни безвозвратно исчезла. Все эти два месяца я жил под одной крышей с абсолютно чужим для меня человеком, в то время как труп моей бедной девочки незримо для окружающих, включая её собственных родителей, разлагался на атомы, пока не испарился навсегда. Лишь по-детски милая усмешка, обитавшая в зрачках странно потемневших глаз этой новой Конни, стоявшей сейчас передо мной, долгое время отчаянно боролась с неумолимой смертью — теперь же не стало и её… — Тик-так, тик-так… Неестественно большие наручные часы бедолаги Нэша — по-видимому, единственная по-настоящему ценная и относительно красивая вещь в его достаточно дрянном гардеробе — продолжали громко и непрерывно тикать. Они словно насмехались надо мной… Как и она. Я нервно сглотнул, ещё крепче стиснув в кулаке лезвие. Тиканье металлического «сердца» Джоуи отдавалось в висках, становясь всё громче и отчётливее. Но теперь оно уже не насмехалось, а наоборот — словно подбадривало… Мне казалось даже, что я слышу негромкий, но очень чёткий, дружелюбный шёпот: «Давай же, Марк… Давай… Вперёд, дорогуша, не стесняйся…» В тот момент я уже не мог (да и не хотел) ему противиться. И я сделал шаг вперёд, прямо к ней… 7. Всё было ложью — от начала и до конца!.. Вернее, не всё: правда напополам с брехнёй, и неясно, где первое, а где второе. Это даже хуже. Она заслужила. Троечник, хулиган и алкоголик — в Калифорнийском университете! Господи, ну я и дурак, что сразу не понял… А родители? Знали?.. Наврала, небось, с три короба, как и мне тогда, они и поверили — а как не поверить родной дочери? Сменила имя, город, да и концы в воду… Или всё же знали? Боже мой… Мания преследования, все эти внезапные истерики, отказы вызвать полицию… Кретин, чёртов кретин… Она заслужила! Никто не имеет право мною пользоваться, никто… Она убегала не от него, а от прошлого. Видимо, во время учёбы совершила что-то ужасное, что-то противозаконное… И его замешала — или он её? И ведь ни следа, ни единого следа… Господи!.. Искала дурачка, который поверил бы всему, влюбившись без оглядки — и ведь нашла, тварь! Нашла, умница… И даже не одного. Надо идти сдаваться. Она заслужила… Я лежу на уже не принадлежащем мне диване (от этой циничной мысли на моих губах лишь на мгновение появляется кривая идиотская ухмылка — и тотчас исчезает), бессмысленно глядя вверх. Никто так и не явился на крики — не знаю, почему… Светает. Машину я оставил в гараже и, кажется, даже не запер — не до того было. С огромным трудом вставив ключ трясущимися пальцами и с грохотом распахнув дверь, я, не раздевшись и даже не отмыв кровь с рубашки, тотчас же повалился, изо всех сил пытаясь заснуть и не думать, не думать обо всём этом кошмаре, чтобы не рехнуться окончательно… На удивление получилось почти сразу же, но потом прозвенел будильник, и больше уже вырубиться не получилось: помешали эти грёбаные часы. Да вы и так всё знаете. Пресытившееся чудовище внутри меня угомонилось — видимо, навсегда — оставив меня совсем одного, на растерзание совести и циферблата… Я всё ещё слышу его: равномерное, безжалостное, механическое тиканье. — Тик-так, тик-так, тик-так. Теперь оно живёт у меня голове… — Тик-так, тик-так, тик-так… В моей комнате уже нет настенных часов. Я выкинул их, чтобы не иметь возможности знать, сколько времени прошло с тех пор, как тела Джоуи и моей когда-то горячо любимой девушки судорожно дёрнулись в последний мучительный раз, унеся с собой в могилу преступную тайну своей ссоры и дальнейшего расставания… И не знать, сколько времени осталось до того мига, когда за мной придут. Я поворачиваю голову и окидываю тяжёлым давящим взглядом всю комнату, после чего снова закрываю глаза. Нет никаких сомнений в том, что за последние несколько часов моё отношение к Конни — или Кейтилин: ведь так, кажется, назвал её сперва курьер, а после — несчастный, обезумевший от нестерпимой душевной боли парень перед смертью? — успело пройти сразу несколько стадий, на смену которых при нормальных обстоятельствах ушло бы как минимум десятилетие: практически мгновенно перейдя от глубокой, всепоглощающей и самоотверженной нежности к холодной, леденящей душу ненависти, оно наконец окончилось страшной, грызущей сердце тоской, которая, как я ясно чувствовал, теперь останется со мной до конца дней… Я нехотя открываю глаза. Следы её незримого присутствия буквально повсюду: от них не спрятаться… Все кофточки, джемпера, футболки, лифчики… А вот духи, помада, расчёска, капли для носа: в ненастные дни Конни страдала от неприлично громкого насморка, чего ужасно стеснялась. Наконец взгляд падает на фотографии, стоящие на тумбочке рядом с кроватью, справа от капель. Их всего две: на одной изображены мы — я и Конни, а на другой — её папа и мама. Этот кусок картона в посеребрённой рамке был милостиво преподнесён нам в качестве подарка на годовщину знакомства… Даже на снимках их лица кажутся чем-то недовольными: глаза миссис Митчелл, обращённые прямо на меня, полны холода и странного, недоумевающего упрёка… Хотя вполне возможно и то, что я просто-напросто схожу с ума. Вы наверняка возразите, что нет, ерунда: как-то рановато для погружения в абсолютное безумие, спустя всего-то несколько жалких часов после зверского двойного убийства. А впрочем, неважно… Теперь уже ничто не имеет значения, включая это грёбаное тиканье (которое как-то внезапно затихло). Пожалуй, я всё же ещё мог бы попытаться сбежать: выйти с чёрного хода, переждать первую суматоху в какой-нибудь дрянной забегаловке, после чего доехать на утреннем автобусе до ближайшего вокзала, а дальше… Дальше… — Тук-тук-тук. Я невольно вздрагиваю, но тут же снова беру себя в руки. Несмотря на кошмарное состояние, до меня сразу же доходит, что на сей раз звук исходит вовсе не из моей бедной больной головы. Это произошло несколько быстрее, чем я ожидал. Однако я спокоен. Я спокоен… Я взял себя в руки. — Тук-тук-тук!.. Я встаю, уже встал… Чёрт, как же голова болит — кошмар просто. — Мистер Колсон, откройте немедленно: мы знаем, что вы там. Я неспешной походкой направляюсь к двери и прикасаюсь к замку… И стук сразу же прекращается. «Ну слава Богу», — благодарю я милосердного Создателя про себя, чувствуя при этом странное, почти невыразимое облегчение. А затем я открываю дверь. — Доброе утро! — говорю я людям, которые пришли, чтобы забрать меня с собой.

Конец