Так сошлись звёзды

×××

Цици, вероятно не спавшая всю ночь, до приставки и телевизора так и не не добралась, уснув на плече у Кэйи ещё в машине. Парень аккуратно уложил сестру в кровать, подоткнув одеяло. Пусть отдыхает и набирается сил. Сам же ушёл, от греха подальше, курить на балкон. Он ужасно устал и вымотался, хотелось простого человеческого: никотина и сна в тёплой постели. Последнее желательно конечно в обнимку с не менее тёплым Дилюком, но этого, увы, в жизнь не воплотить. И хоть мечтать — не вредно, губу лучше закатать обратно. Рагнвиндр не станет вдруг вести себя по другому. Потому что люди, к сожалению, или к счастью, не меняются так быстро и просто. Это касается и самого Кэйи: он не прекратит убиваться по тем, кого пора бы давным давно забыть и отпустить. Парень не умеет отпускать. Вот и за Дилюка держится железной хваткой, неосознанно причиняя себе душевную боль, от которой, кажется, уже стал зависим. Красноволосый был его пагубной привычкой. Как сигареты, алкоголь, кофе и таблетки успокоительного, вперемешку с крепким виски. Словом, тоже медленно его убивал, разрушал, терзая каждую клеточку раненной, кричащей в агонии души. Альберих затягивается дымом, желая наконец-то уже в нём раствориться. Боже, как же он устал. Выдыхает порывисто, слегка кашляя и морщась — случайно схватил пачку Люка вместо своей. Знакомый вкус вишнёвых сигарет греет сознание, одновременно неприятно стуча по сердцу и лёгким. Если он продолжит, точно губка, впитывать в себя так много вязких смол и никотина — до тридцати не доживёт. Рагнвиндр был, видимо, того же мнения. Его тёплые, такие греющие руки ловко отобрали у синеволосого сигарету. Кэйа и не заметил, как тот зашёл на балкон. Дилюк тоже затянул немного крепкого дыма, глядя на прекрасную панораму вечернего города. Удивительно, они катались по Ли Юэ аж до семи часов и только сейчас вернулись. — Почему ты решил мне помочь? Этот вопрос не даёт Альбериху нормально думать, извечно крутясь на перифирии сознания. Когда же задать его, если не сейчас, находясь в никотиновой прострации. Мозг слишком устал, чтобы размышлять критически, так что пусть этим и в этот раз займётся Дилюк. — Ты позвонил мне, значит доверяешь. — он смотрел на Кэйю спокойно, но очевидно, тоже очень устало: — Хотя, ума не приложу, почему. После всего того, что между нами было… Альберих буквально чувствовал тот ком, что стоял сейчас в горле у красноволосого. — … ты даже назвал меня другом. Пусть и только для Цици, но ведь мог же сказать, что я — просто знакомый. Кэйа не стал ничего отвечать, или как-то оправдываться. Хотя хотелось. До дрожи в конечностях и выступающих на глаза слёз хотелось кричать: — Ты мне не друг и никогда им не станешь… Потому что я люблю тебя, чёртов придурок! Люблю так сильно, что это чувство мощнее моего горя утраты в сто крат. Я люблю каждый твой недостаток, готов любоваться на тебя грёбанную вечность и сделать всё, лишь бы быть рядом, но… — Но ты, сука, такой слепой. Этот короткий обрывок, вопреки желанию, вырывался вслух. Кэйа вмиг воспылал желанием провалиться сквозь землю. Дилюк удивлённо дёрнул бровью, однако расспрашивать о смысле внезапной фразы не стал. — Да, наверное ты прав. А потому хотел попросить прощения, хотя прекрасно знаю, что уже, наверное, слишком поздно. Альберих лишь фыркнул. — Есть хорошая фраза: лучше поздно, чем никогда, так что дерзай. Рагнвиндр набрал в грудь побольше воздуха и на одном дыхании выпалил: — Мне жаль, что я вёл себя как мудак, оскорблял, часто был груб с тобой, хотя ты того совсем не заслуживал. Я виноват и глубоко раскаиваюсь. Знаю, звучит очень самонадеянно, но всё же не могу не предложить тебе вновь быть друзьями. А если и нет, то хотя-бы больше не ссорится. — Губы Дилюка дёрнула нервная усмешка. — Прекрасно пойму, если ты сейчас мне откажешь и дашь по щам, как я того абсолютно заслуживаю. И Кэйе действительно, блять, хочется ему врезать. Потому что красноволосый опять делает то, что Альберих ненавидит больше всего на свете: ничего нахуй не объясняет. Просто: — «Прости, был не прав», вместо: — «Прости, был не прав, потому что…» А парню ведь ужасно важно услышать причину. Ну нельзя же просто так столь долгое время плеваться в человека неиссякающим ядом совсем ни за что. Кэйе важно знать, где он проебался, почему всё это вообще началось и с какого это перепуга Дилюк вдруг поменял своё мнение. — То есть ты почти полтора года со мной срёшься и люто ненавидишь, а тут вдруг решил извиниться, будто ничего и не было? Интересный ты человек, Дилюк, ничего не скажешь! Но мне от тебя нужно всего одно… — Кэйа сделал глубокий вдох и чётко выделяя каждое слово, произнёс: — Почему. Ты. Блять. Вообще. Нахуй. Начал. Всё. Это. Ёбаное. Издевательство.? Рагвиндр закусил губу, отводя взгляд. И синеволосого такой порядок вещей не устраивал. Он, словно испив вдруг смелости, ухватил Люка за подбородок, вновь разворачивая лицом к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Либо ты сейчас отвечаешь на вопрос, либо идёшь нахуй всё так же без объяснений, как это было со мной. Кэйа никогда не мог ему отказать. Ни за что на свете. Этот случай — не исключение, а слова Альбериха — лишь дешёвая манипуляция. Дилюк всегда был его аддикцией, и юноша просто не сможет его бросить, послать, отпустить от себя наконец. Его сердце в вечном плену красноволосого, этого не изменить. Ведь любить Рагнвиндра — как пить ртуть: с виду безвредно, но рано или поздно оступишься, вдохнёшь ядовитые пары и сдохнешь. А не любить Кэйа просто не мог, потому что пагубная привычка незаметно перетекла в зависимость, причём клиническую. Альбериху без него, как наркоману без дозы заветного белого порошка — ломает до боли во всём теле. Эта боль не затухает. И чем более зависим, тем больше он задыхается. Умирает, хватается за чужие запястья, лишь бы на ногах устоять. Даже сейчас неосознанно держит Люка за руку, только бы тот не уходил, не отстранялся. Кэйа уже жалеет, что так резко осмелел, предположив, что Рагнвиндр и впрямь пустится ему всё объяснять. Наивно и глупо. Альберих хочет быть рядом с ним не смотря ни на что. Здравая часть рассудка противится, брыкается, не желая потакать этому желанию, но Кэйа слишком привязался, а сжигать мосты всегда сложно и так блядски больно. У него нет на это сил. Он чертовски слаб. — Хорошо, но вряд ли тебе мой рассказ понравится. Дилюк вытянул из пачки ещё одну сигарету и закурил. — Не бойся, стерплю и выслушаю всё, что скажешь. И Альберих замирает, ещё не подозревая, «что» ему предстоит услышать.