Так сошлись звёзды

×××

— Я тебя ненавижу. Лучше бы мы с тобой никогда не встретились! Это случилось за неделю до выпускного. Тёплые лучики майского солнышка приятно щекотали лица двух ещё совсем юных мальчишек. — Ты… самый мерзкий, лицемерный и лживый человек, какого я только знал! Как ты вообще посмел называть меня своим другом после того, что сделал?! Кэйа, казалось, вот-вот лопнет от переполняющей его ненависти и злобы. Взорвется, разбрызгивая, кислотно-зелёного оттенка, смертоносный яд, выжигающий всё на своём пути. Глаза Альбериха пылали яростью, однако где-то глубоко в них таилась тщательно скрываемая боль. Предательство — это всегда больно… — Прости… — Венти было и впрямь нечего сказать, кроме этого дурацкого и совсем неуместного: «прости». И, Бога ради, лучше бы он просто молчал. — Ты сосался с моим парнем и скрывал это от меня целый семестр! Целый ёбаный семестр притворялся, будто между вами ничего такого и не произошло. Эх, какая же ты редкостная мразь, Венти. Решил увести у меня парня? А вот хер тебе! Нет, серьёзно, пососи, сраный ты мудозвон, потому что Дилюк любит меня и только меня! Ты для него всегда был, есть и будешь никем! Честно, я хочу, чтобы ты как следует уебался об стену и выбил всю эту дурь из своей башки. Тебе никогда не заполучить и капли его любви. Слышишь, НИКОГДА! Кэйю несло. Переполняющие его злость и обида уже расплёскивались во все стороны, не оставляя места здравому рассудку. Останься в его голове хоть капля рассудительности, возможно, он и попридержал бы язык, однако… — Заговоришь со мной, или с ним ещё хоть раз и, Богом клянусь, я тебе все зубы к хуям повыбиваю. Венти уже трижды пожалел о том, что вывалил на Кэйю всё то, что тяготило его душу уже почти пол года. Он рассказал о том, как провёл Новогоднюю ночь. Как целовался с Дилюком в одной из дальних комнат и, разумеется, о том «продолжении», которое предложил ему Рагнвиндр. Зря. Потому что Альберих, вопреки всем ожиданиям, из них двоих возненавидел именно Венти, всячески обелив репутацию своего парня. Выставил всё так, будто Барбатос вероломно увёл у него Люка, чуть ли не насильно принудив того к поцелую и ещё чему похуже. А Рагнвиндр, как был, так и остался белым и пушистым, ни в чём не виноватым. Эдакая «беднькая жертва обстоятельств». Кэйа слишком любит Дилюка. И в этом его проблема, его слабость. Он готов положить к ногам красноволосого весь мир, простить всё, что угодно… даже измену. Этот человек стал причиной множества его страданий, но, вот парадокс, Альберих держался за Люка, как утопающий за спасательный круг, словно всё ещё на что-то надеясь. Будто Рагнвиндр изменится, станет совсем другим и начнёт по достоинству ценить своего парня, однако… В очередной раз его ждала лишь новая боль. — Ты можешь угрожать мне, сколько душе угодно, но факт останется фактом: Дилюк тебе изменил. Понимаю, тебе невыносима одна лишь эта мысль, уж я то знаю, как сильно ты его любишь, но… — Венти запнулся, сглотнув ком в горле — Признай: Люк — не цепная собака, чтобы так просто его «увести». Он сам выбрал целовать меня, сам хотел трахнуть… А после, всего с десяток минут спустя, признавался тебе в любви, целуя под бой курантов. Так кто из нас действительно заслуживает твоей ненависти? В глазах у него стояли слёзы. Венти проговаривал это, едва не рыдая, ведь знал: Кэйа слишком сильно любит Дилюка, чтобы его отпустить. И эта отчаянная попытка вразумить его, была глупостью чистой воды. Барбатос взглянул в небо, мигом ослеплённый ярким майским солнцем. Ему хотелось плакать от собственной слабости и бессилия. Когда людям больно, они всегда смотрят вверх, чтобы не дать волю слезам. А Венти было безумно больно. В один миг он лишился лучшего друга и парня, в которого, чёрт возьми, был до сих пор влюблён. Честно? Они с Дилюком таки потрахались. Разумеется, не в Новый год, а парой недель позже, волей случая встретившись в одном из баров Чайна-тауна. Хотя, чего греха таить, это был лишь один из множества раз. И Венти всё устраивало. Пусть он и оставался лишь «временным развлечением», пусть Рагнвиндр мог не говорить с ним днями, неделями, месяцами; пусть целовал Кэйю, прямо на глазах Барбатоса… Зато в моменты их близости Венти чувствовал себя любимым. Такое приятное, различающееся по телу тепло, от осознания того, что Дилюк сейчас с ним. Ни с Кэйей, ни с Дотторе, ни с кем-либо другим, а с «самым непривлекательным», по мнению всего класса, парнем — Венти. С тем, к кому ни одна девчонка вжизнь не подойдёт. (Ну, разве что наспор) С тем, кому все вокруг, включая Кэйю, пророчили: «остаться девственником до сорока лет». Стыдно ли ему было за то, что он сделал? Да. Повторил бы он это, будь у него возможность вернуться назад? Да, непременно. И точно не один раз… Он любил Дилюка, любил трахаться с ним, любил, когда тот мягко целовал его шею и оттягивал за волосы. Венти холил и лелеял в памяти каждую минуту, проведённую с Рагнвиндром и с нетерпением ждал новой встречи. Жаль, после признания её уже не случится… — Да пошёл ты… Кэйа, как всегда в своём репертуаре. Уходит, оставляя за собой лишь лёгкий запах ментоловых сигарет.

×××

— Таки берёшь декретный отпуск? Чайльд допивает кофе и швыряет использованный пластиковый стаканчик в урну. — Верно. Рыжеволосый и бровью не ведёт, мельком оглядывая удивительно молчаливую сегодня Люмин. И он, как истинный любитель совать свой нос в чужие дела, задаёт тот самый роковой вопрос: — Какой месяц то? Живот, смотрю, достаточно большой. — Седьмой. — Все так же отречённо отвечает девушка, сверля пустым взглядом окно в учительской. Мыслями она, вероятно, сейчас совсем не в этом мире. Хотя, возможно, для беременных это и норма. — А папаша кто? Жених? Муж? Или просто какой-то левый ёбырь? Люмин моргает, словно выходя из прострации и внимательно оглядывает любопытную мордашку Чайльда. Хитро, чуть прищурившись, улыбается и тихо, почти шепотом вопрошает: — Тебе честно сказать? Парень кивает, слегка напрягаясь резкой смене тона её голоса. Ох, как же зря он полез к этой женщине с расспросами. Сидел и молчал бы себе в тряпочку, однако… — Ты. — Нарочито небрежно бросает Люма и вновь отводит глаза к окну. И Чайльд впервые видит в её глазах ту вселенскую печаль, какую и словами не передать.

«Ты…»

Всё ещё эхом звенит у него в голове…