kiss of knowledge

Всё не то, чтобы хорошо, но терпимо до тех пор, пока однажды ночью он не просыпается от мысли о том, что не понимает, какая сейчас реальность. Именно так, словно речь идёт о времени или погоде: какая нынче реальность стоит на улице? Какая из бесконечных вариаций в этой поразительно однообразной вселенной, какая тянется нить из клубка разновременных пластов, переплетённых без смысла и цели? Может, это виртуальная модель привычной реальности, созданная для того, чтобы выпытать у деда рецепт портальной жидкости? Или сон внутри сна внутри сна девочки из придуманного мира? Рик повторяет, что ни в чём нет смысла, потому что всё настолько разное и существует одновременно, что нет причины для существования или несуществования, что вместо этих вопросов надо задаваться другими. Сам же он не задаётся никакими уже давно, на все вопросы существуют ответы во всех бесконечных мирах, всех до единого — нелепых, как каналы межгалактического телевидения. Рик устал жить, он говорил и об этом много раз. А может — не он, а другой Рик. А может тот Рик, который сейчас спит в гараже — не его Рик. А может и сам Морти уже не свой. Кровать неудобная, Морти вертится, не может уснуть, не может проснуться. Пальцы путаются в мокром пододеяльнике, который давно уже не прикрывает съехавшее одеяло. В каком он из миров? В том, в котором Рик поймал Морти-шпиона из Галактической Федерации, зачем-то пытал почти пять часов, а потом раскрошил ему череп топором, а Морти потом стоял под холодным душем, трясся и выковыривал остатки мозгов из волос? Или в том, где вся семья превратилась в голодных монстров, их пришлось убить и заменить роботами, а через пару месяцев Рика сожрал самый неожиданный враг — Альцгеймер? Морти помнит, почему-то отчётливо помнит пугающую тишину их дома. Роботы выключены, а Рик лежит на постели с открытыми глазами. Слюна стекает на подушку, он ни на что не реагирует, не узнаёт Морти. Нет воспоминаний о счастливых семьях, беззаботных мирах. Предметы варьируются, дом меняется на подводную лодку, а та — на пещеру в красной пустыне. Лицо мамы уродуют шрамы или под ушами у неё жабры, но в каждом из миров она несчастна в браке, везде она напившись обнимает Морти и, дыша на него кисловатым запахом вина, говорит, что не хотела, чтобы он жил вот так. Никто не хотел, но ничьи желания не имеют значения. Морти наконец-то просыпается, он в свете фонаря с улицы рассматривает свои пальцы. Они кажутся то больше, то меньше, то длиннее, то короче. Иногда ему кажется, что их вовсе нет, он сжимает руки в кулаки, но ничего не чувствует. Или чувствует, но как-то странно, будто… вспоминает? А если он воспоминание? Его крупно трясёт, голову простреливает острая боль. Ему она принадлежит или нет — непонятно, всё одинаково возможно и всё одинаково невыносимо. Слишком много приключений. Как это вообще можно называть приключениями? Неоправданное насилие, случайные цели, случайные лица или то, что можно было бы назвать ими. Стоит зависнуть над этой мешаниной событий и образов, начинает тошнить от пустоты, надевающей сотни масок. И его действительно тошнит. Болезненно и долго. Кажется — вечность. Трясёт так, что чашка с водой падает из рук, разбивается. Не падает, не разбивается в нескольких мирах, в каких-то её нет вовсе. Где-то нет Морти, потому что он был шпионом Федерации, ему переломали пальцы в подвале Рика, разрезали язык вдоль и он глотал собственную кровь. Стошнило снова. — Мо-эээ-рти, что с тобой, приятель? Голос доносится издалека, прикрытый пылью. Чьи-то знакомые руки хватают его за плечи — ложатся ровненько в синяки-следы от пальцев, это не сходящая татуировка, остающаяся после приключений. Паучьи сильные пальцы учёного всегда врезаются так, будто пытаются схватить и тело, и душу внутри. Глаза застилают слёзы толстой пеленой. Кто-то в нём плачет слезами Морти, всхлипывая и скуля. Зовёт Рика, сам не понимает, зачем — просто глухо повторяет его имя, потому что это какое-то заклинание, якорь в пучине меняющейся, запутанной, нестабильной реальности, которая сейчас сделала очередной оборот — и на этот раз вокруг его горла. Дед придумает что-то, вколет что-нибудь такое, что позволит ещё немного потерпеть существование, распятое на сотне разных миров. Но помощь не приходит, агония длится, перед глазами пляшут смеющиеся искажённые воспоминания, обрывки слов и событий. В позвоночник входит острая игла — от лопаток и выше поднимается волна боли, а ниже тело перестаёт чувствоваться вообще. Морти слышит свой ужасный крик, даже не рыдания — это крик страха, боли, отчаяния. Рик не поможет, сколько ни повторяй его имя, из-за него-то всё это происходит. Без него реальность не была бы такой сложной, ненадёжной, как и он сам, такой пугающе однообразной, как ловушки в старом фильме «Куб». — Морти, очухивайся, давай. Это не просьба и не приказ, это команда. Введены новые данные, Морти-робот реагирует сразу же всем, что только способно реагировать. Может, он робот? Он открывает глаза и, кажется, беспрерывно хнычет от тупой боли в каждой клеточке тела выше поясницы. Ниже — ничего. Ни двинуть ногой, ни напрячь мышцы живота. Морти задыхается от паники, в глазах темнеет, силуэт бледного старика размывается. — Хватит валяться, слышишь? Здесь через минуту будут горконианцы. Они не умеют играть по-честному, Морти! И не умеют принимать поражения! Запоминай, блять, если проиграл — то проиграл, всё. Деда опять понесло в самый неподходящий момент. — Я ног не чувствую! — истерически орёт Морти в ответ. — Тебе вообще насрать, да?! Я… Я тут умираю от боли! Мне больно, Рик! — Ладно, М-морти, полегче, сбавь обороты, — старик выставил вперёд ладони. — Чё ты паникуешь, я тебе ввёл нейростабилизаторы в спинной мозг. Если б ты не дё-эээ-ргался, они бы разошлись равномерно. Надо меньше дёргаться, пёс. — Меньше дёргаться?! Меньше дёргаться?! — Морти с усилием поднимается на локтях и смотрит на свои неподвижные ноги. Щупает одну из них, бедро твёрдое, как камень. Рик уже не слушает, мелькает зелёная вспышка, он исчезает в портале. Возвращается через секунду с ещё одним шприцом в руках. Морти в ужасе орёт и пытается на руках отползти по кровати дальше от него. — Не дёргайся, М-морти, ты же по-ээээ-мнишь, к чему такое приводит. В его голосе слышна насмешка, и Морти не может поверить, что дед просто развлекается, глядя на его ужас и страдания. Больной мудак, безжалостное злобное божество. Как же страшно под этим его холодным и весёлым взглядом. Он ёбаный психопат, блять, он даже не убьёт его, он просто хочет, чтобы Морти страдал. Учёный в несколько движений переворачивает подростка на живот, задирает ему футболку и делает что-то — Морти ничего не чувствует, игла входит безболезненно. Боль приходит позже. Спустя десять минут Рик молча пьёт какую-то бурду из фляги, пока внук, пуская слюну на подушку, с мутными глазами стонет от острых спазмов, проходящих по всему тощему телу. Спустя ещё полчаса Морти начинает приходить в себя. Он загнанно дышит, но уже различает блики от панели управления на лобовом стекле тарелки Рика. Они несутся куда-то мимо ледяных звёзд. — Где мы, Рик? — спрашивает он шёпотом, не поворачивая раскалывающейся от мигрени головы. — В М12, а куда по-твоему я ещё мог свалить с таким тормозным куском говна, как ты? Морти плачет без слёз, боль срослась с голосом деда, с пучками звёзд, плывущих за стеклом. — Дал бы мне хотя бы какой-нибудь обезбол… У тебя же есть всякое научное барахло или типа того? Рик молчит в ответ, копается в бардачке. Через минуту достаёт какой-то спрей и без комментариев распыляет его в лицо Морти. Тот кашляет, задыхается, глаза начинают слезиться. Но уже через десяток секунд всё проходит, от боли остался только фантомное эхо, гуляющее по телу. В это трудно поверить, Морти с глуповатой улыбкой сжимает и разжимает руки, двигает пальцами на ногах. Всё в порядке! Никакой боли! Всё двигается! — Спасибо, Рик! — радостно вопит он, но скоро улыбка спадает. — А почему ты раньше этого не сделал? У… У тебя же всё это время был такой спрей… Ты м-мог… Ну… — Ты меня не просил, — пожимает плечами старик.

***

Рик говорит, что человеческая культура — как звёздное небо: то, что есть в книгах, фильмах, песнях и картинах, уже не существует, это следы мироощущения, которое было когда-то, но сейчас его уже нет. То, что чувствуют люди сейчас, они сумеют выразить только в будущем, когда уже следующей волной придёт новое чувство мира и выражаемое станет неактуальным. Литература и философия — это карта прошлого. Морти начал понимать только сейчас то, что с ним случилось ещё два года назад. Эти удушливые спазмы паники по ночам родом из прошлого: ужас от мира, в котором живёт Рик, докатился до его глупого ума только сейчас, и теперь он медленно идёт по следам собственной травмы. Возможно, при этом получая новую. Теперь он просыпается почти каждую ночь незадолго до рассвета. Ужас отступает, если равномерно дышать и не закрывать глаза, как бы этого ни хотелось. Если их закрыть, то реальность становится скользкой и тёмной, как нефть, мимо проносятся звёзды, а время течёт в разные стороны, а порой закручивается в воронки. Потом он лежит до рассвета. Вспоминает. Совместные приключения, ледяной звёздный свет в почти прозрачных глазах Рика. Его измазанные в машинном масле пальцы, когда он машет Морти, прося подать отвёртку. Рик говорит, что всё очень просто, что нет никакой магии, что вокруг нас только простые вещи, сцепленные простыми связями. Рик говорит, что самое простое объяснение, как правило, и есть верное. А значит, связь между ними тоже должна быть простой, легко объяснимой. Удобной, как все вещи, принадлежащие Рику, механической и надёжной, как всё, на что он полагается. Рик не просто верит, что Морти его не предаст, он знает это. Это работает, как часы. Тик-так. Маленького Морти можно толкнуть под огонь федералов, если понадобится. Его можно вытащить из постели за ногу и потащить в тарелку в любое время дня и ночи. Ему можно отстрелить руку, чтобы он натуральнее орал, привлекая внимание, когда Рику нужно незаметно проникнуть в кабинет главврача инопланетной больницы. Можно разбить его детские мечты, опозорить перед друзьями, отобрать у девушки, рассорить с сестрой. Ему можно делать больно любыми способами в любое время. И малыш Морти всё равно останется рядом. Простит, прикроет, довезёт до больницы, вернёт домой из любой части любой галактики, найдёт фляжку этого алкаша и поможет сделать глоток. Это простая связь, очевидная и простая. И оттого такая прочная. Дело не в маскировочных мозговых волнах, дед придумал бы что-нибудь на замену, Морти слишком несовершенен и неудобен в качестве маскировки. Дело не в любви — смешно даже! — дело не в ней. «Любовь — это просто химические процессы, Морти», — говорил Рик, а потом добавлял: «Но настолько, блять, сложные, что только идиот, вроде твоего папаши, станет на неё полагаться. Она… Она как религия — трактовка значит больше, чем содержание». Есть что-то ещё проще, что-то такое… Такое… И одной ночью, ворочаясь в постели и с тревогой прислушиваясь к стуку часов, он понял. Ответ лежал на поверхности, он скрывался под слоем оскорблений, которыми щедро сыпал дед, он таился в синяках, в десятках видов боли, в панике и постоянных страданиях. Он понял. Это, конечно, не любовь — это ненависть. Простая, естественная, атомарная, почти чистая. Рик ненавидит его. Любит, может, немного, но важнее — ненавидит. И Морти ненавидит тоже, но не Рика — себя самого. И получается гармония, получается нерушимая связь. Рик толкает его в спину с обрыва, Морти летит вниз, боится, страдает, но чувствует — так надо. Только так и надо. Дед знает, что внук его не предаст, не бросит, потому что кто ещё будет так заботливо его ненавидеть? Почти ласково, почти любя. И так естественно, будто это единственное чувство, которое Морти способен вызывать. Всё так просто.

***

— Уснул что ли, придурок? Они крались по складу боеприпасов космических пиратов на одном из их секретных астероидов. Нужно успеть украсть пушку, стреляющую зарядом из тяжёлой воды, до того, как астероид обогнёт Тету Цефея и свет беспощадной звезды сожжёт их скафандры. Они бы уже добрались до главного хранилища, если бы Рик не уснул на приборной панели при посадке. Их швыряло добрых десять минут, пока Морти выталкивал храпящее бухое тело на второе сиденье и стабилизировал спуск. Теперь времени оставалось в обрез, Рик злился. А Морти никак не мог выбросить из головы Ответ на главный вопрос. Он шёл за Риком, но время от времени подвисал. — Я знаю, почему ты так уверен, что я тебя никогда не кину, — откликнулся он задумчиво, пока Рик, прицепив к его скафандру лебёдку, грубовато волок его вперёд. — Ой, да кому не похуй, что ты там знаешь. Ответил слишком быстро. Морти его проигнорировал. — Это не потому, что ты меня любишь. Ты, может, любишь, но не поэтому. Рик резко развернулся, втянул лебёдку обратно в рукав скафандра. — Заткнись, Морти, кусок ноющего говна. Дедушке нужна эта пушка, а не твои псевдофилософские высеры. Покорчи из себя знатока душ как-нибудь перед зеркалом во время дрочки. Дверь в главное хранилище пришлось взламывать вручную, потому что система безопасности отреагировала на попытку взлома и заблокировала доступ к панели управления. Дед пыхтел над замком, становилось всё более жарко. Оставалось меньше получаса. Если Рик вскроет дверь минут за десять, то у них останется время для того, чтобы долететь на топливе скафандров до тарелки. — Ты меня просто ненавидишь. — Да неужели, Морти? У нас осталось несколько минут, а твоя наглая жопа не только не помогает, но ещё и отвлекает меня от дела. — Если бы ты не уснул при посадке, мы бы успели! — возмутился Морти. — Хорош мандеть над ухом, мы даже не женаты. Подросток обиженно засопел. Несколько минут прошли в молчании. — При чём тут вообще ненависть, — буркнул Рик, подкручивая что-то под выехавшим из скафандра увеличительным стеклом. — Нас объединяет то, что мы оба ненавидим одного и того же. — Кого это? — Меня. Рик замер на пару секунд. Он задумался, а руки продолжили работу — и, как это часто бывает, сразу пошло бодрее, механизм заскрипел. Морти знал, что гениальные мозги Рика работают быстрее и эффективнее, если его отвлекать. — Хватай пушку, я возьму патроны и валим нахуй с этой раскалённой ебанины. На изогнутом горизонте можно было видеть движение света звезды, оно красило алым поверхность астероида, а крыша и стены склада, сделанные из какого-то металла, раскалялись добела. — Там плюс 400, как на Меркурии, — сказал дед, тоже глядя на красную полоску, ползущую по поверхности, когда они сели в тарелку. — Мы, блять, только что чуть не стали ёбаным стейком well done. Отличная работа, пёс! — он коротко потрепал Морти по волосам, тот расплылся в улыбке. — Мы сделали это, пёс! — откликнулся он. — А теперь… Как насчёт пиццы? — Погнали, Рик!

***

Морти снова снится, как он выковыривает мозги другого Морти из своих волос. Руки дрожат, а мозги свернулись что ли? Стали твёрже, прилипли к волосам. Он плачет от отчаяния под струёй душа, пытаясь всё смыть. Но не получится, не получится об этом забыть. Не получится перестать думать о том, что Морти, умерший такой мучительной смертью, тоже делал то, что ему велел его Рик. Никто из них не выбирает свою судьбу. Каждый мог быть на его месте. Морти просыпается в привычном уже ужасе. Дышит под стук часов, пока страх не становится прозрачным, как воздух. Сквозь него он ясно видит то, что Рик увидел и признал гораздо раньше: никто не владеет своей судьбой, никто не способен выбрать что-то самостоятельно. Мы шарики в детской игре-лабиринте, их нужно докатить до лунки, но выбор путей ограничен, сами пути — узкие и одинаковые. Нас катает по доске без смысла и цели, нами играет младенец, а ведь на коробке указано «7+». Большинство ни разу за свою жизни не побывают в космосе, не увидят другие миры, реальности, не запутаются во временной или сюжетной петле. Не узнают на своей шкуре, горячо ли на Меркурии. Для них отсутствие свободы воли — не более, чем абстракция. Морти знает вкус этой несвободы. Как и Рик, тот тоже давно живёт в осознании своей несвободы и научился в ней дышать, как под водой. А Морти не может, ему душно. Когда оконных стёкол касается розоватый свет солнца, в комнату врывается Рик, открыв дверь ногой. В руках он держит какое-то устройство, над которым, видимо, работал всю ночь. — Ээээ-то нейродесигнатор, Морти. Это прорыв в нейробиологии, с его помощью можно корректировать гормональный профиль почти любой че-эээ-ловеческой эмоции, — сообщил он, вытянув вперёд устройство, напоминающее шлем с бутылками пива, который бывает на каждой студенческой вечеринке. Морти присмотрелся: по обе стороны, обвешанные проводками, и правда видны две банки светлого нефильтрованного. — Ней… нейродесигнатор? — растерянно переспросил Морти. — Слушай, я учёный, а не маркетолог. Есть идеи получше для названия? Так и засунь их себе в жопу, как хочу, так и называю. — Но это же… Пиво? — Хуясе, да ты гений, умеешь читать то, что написано на упаковке! — Рик злобно заржал, потом потянулся к Морти, чтобы надеть на него устройство. — Да не боись, там не пиво. Я просто использовал банки. — А что там? Дед протяжно рыгнул, потом ответил — ровно за секунду до того, как всё-таки насильно надел на Морти шлем. — Любовь.