Гитарист

Мы так и не сказали друг другу о любви, хотя и любили. Я долго не мог понять этого и свыкнуться, но мне пришлось. Любовь не имеет ничего общего со словами, и потом я осознал этого. Когда Ди исчез, я начал его искать. Я ходил по домам от одного его друга к другому, я пытал Билла и со слезами умолял сказать мне, что случилось и где Ди, но он молчал. Билл откидывал с лица челку, устало вздыхал (я ненавижу этот звук!) и говорил, что ничего не знает. Но я знал, что он врёт. Я перестал ходить на учебу. Я часами сидел в концертном зале, потому что у меня остался ключ, и смотрел на сцену, пока за мной не приходил Билл и силой уводил домой. — Прекрати, Хэви, ты убиваешь себя. — Это делаю не я, это сделал Ди. — Ты всё поймёшь потом, — Билл брал меня за руку, рукав его пиджака шаркал по моей толстовке, — Пойдем, я провожу тебя домой, уже поздно. Я готов был ночевать в этом зале, сидя на креслах, как бездомный. Я начал вести себя как ребенок. Если досчитаю до тысячи и не моргну, Ди скрипнет дверью и своим голосом позади меня. Если три часа не буду ходить в туалет и просижу в одной позе на том самом двенадцатом ряду, Ди положит мне руку на плечо и скажет, что рядом. Но этого не происходило. Родители на мои вопросы говорили, что последний раз видели его когда он собирался куда-то уезжать. Он ответил что это личное дело. А потом не вернулся. Папа помрачнел, а от мамы я, кажется, больше не слышал ни одной штуки. Я лежал в комнате Ди. Она стала блеклой, пустой. Без души. Я слушал звуки, и я ненавидел, что не оглох. Мне было бы легче не слышать, не слушать, не чувствовать. Ди открыл во мне этот дар, но так и не сказал, как им пользоваться себе во благо, а не во вред. Я лежал на нашей (теперь ничейной) постели и смотрел в потолок. Но потом в дверях раздался кашель (звук начала серьезного разговора), и на пороге появился Билл. — Меня пустили твои родители... — выдержав могильную паузу он продолжил, — Прости, Хэви, но тебе надо перестать приходить сюда. Ты делаешь только хуже. Слезы застывали в глазах, я старался не плакать. Билл выдохнул (звук жалости), и порывисто обнял меня. — Я тоже скучаю по нему, Хэв. Но я не скучал. Я мог скучать периодически по своей бабушке, с которой редко виделся, по своим одноклассникам, по своему детству, когда у меня не было никаких проблем. Но по Ди я не скучал. Мне не хватало его, как воздуха. Я пережил все стадии горя. Я поднимался по ним как по нотам. Я не хотел в это верить, я кричал, я плакал, когда никто не слышал. Я закрывал глаза и вспоминал Ди. Длинные пальцы. Запутанные после сна волосы, в которых притаились миллионы поцелуев. Приоткрытые губы, с которых я сдувал грусть и пепел. Наша любовь, о которой мы так и не сказали друг другу. Мне было так больно, что я не мог воспроизвести в своей памяти главных слов. Я проживал свое горе, но мои ноты обрывались, не складывались в мелодию, а только в один монотонный, депрессивный шум. Я не знал, где Ди, и что с ним. Я названивал ему каждые пять минут. Потом каждые полчаса. Потом — раз в день. Звук гудков в трубке самый ужасный, когда ты знаешь, что на том конце провода никто и никогда не возьмёт трубку. В какой-то из дней я понял, что мне надо прекратить это. Завязать узлом все, что связано с музыкой и с Ди. Я порывался выкинуть ноты, которые он мне оставил (ноты и боль — все, что осталось после Ди), но они неизменно возвращались в мою голову. Я мог выкинуть листы, но ноты прочно отпечатались в извилинах, и даже ночью я мог вскочить и сыграть эту мелодию. Но я знал её только в теории — ноты и их последовательность. Я всматривался в листы до боли в глазах, пытаясь найти в них какое-то тайное послание от Ди, но его там не было. Там не было ничего, как и в моей жизни после ухода Ди. Мне было больно, я не знал, как жить дальше, но почему-то жил. Ди исчез из моей жизни, перечеркнув все, что было, заставив меня страдать в адажио и переживать каждый чертов день в своей голове. А потом мне позвонил Билл. Мы встретились с ним у него дома. В комнате, в которой раньше нас было трое. — Хэви, мне жаль тебе это сообщать, но… — Билл запустил руки в волосы, вызывая звук электрического разряда, — но Ди... При звуке его имени я осел на кресло; оно скрипнуло: — Что с ним? — Он умер. — Нет, ты... Скажи, что ты пошутил. Ди не мог... Он уехал, пропал, исчез, и все эти глаголы, но он жив... Билл покачал головой, и я понял, что он не врёт. Сердце перестало биться, я подлетел к Биллу, вцепляясь в него. — Прости, Хэв. — Но я же... Он же... — рубашка начала давить на горло, и я не мог найти слова. Тыкался в них как слепой кот, как путался в нотах на первых наших занятиях, не отличая ДО от МИ, а сейчас не отличая себя от мусора. — Хэви, Хэв... иди сюда, — Билл схватил меня, обнял, а я разрыдался, понимая, что Ди уехал туда, откуда не возвращаются. — От чего он умер? — спросила Элли после долгого молчания, в котором был только звук моего тяжёлого дыхания и слез. Я грустно улыбнулся. — Рак. Ему следовало меньше курить, но он только больше убивал себя. Я должен был догадаться… Этот кашель… Я научился слышать и различать все звуки мира, но к этому оказался глух. — Ты не виноват. — Никто не виноват, — я пожал плечами, — Ди знал, что ему оставалось немного, и поэтому не хотел, чтобы я видел, как он умирает. Он... — я перевел дыхание, прикрывая глаза, но все равно ощутил, как Элли слегка пожала мою руку, — Он хотел найти себе ученика, которого бы научил музыке. Оставил после себя хоть что-то. Эта песня… — я бросил беглый взгляд на гитару в углу бара, — он хотел передать её кому-то. И, видимо, его выбор пал на меня. Не знаю даже, радоваться или плакать. — Жизнь — дерьмо, — как нельзя тонко подметила Элли и полезла за бутылкой налить мне ещё, но я остановил её. Мне хватило на сегодня. — Именно поэтому он не хотел слышать слов о любви. Знаешь, он оставил мне записку. Так благородно, — я утер слезы запястьем, — Я не мог даже её читать, когда Билл отдал мне. Я так злился... На себя, на него, на проклятую музыку, на проклятый рак... Но злость ещё никогда и никому не делала лучше. — Что он написал? Ты можешь не говорить, конечно… — Элли спрятала боль за меня в стакане с алкоголем. Я порылся в бумажнике и достал оттуда смятый листок. Мне не надо было смотреть на этот текст ещё раз; я знал его наизусть. От ДО до СИ. Как знал Ди... «Прости. Я не хотел забирать с собой твою любовь. Сохрани эти слова для того, кто действительно будет рядом с тобой всегда. Прости, что так получилось. Но я хотел, чтобы ты стал проводником музыки. Если ты когда-нибудь перестанешь на меня злиться — дай это песне жизнь. Гитарист». — Он даже не подписался своим именем. Просто виртуозно ушел. Поставив мне на сердце последнюю ноту. Я долго не мог принять, что его нет. Хотел оглохнуть, сломать себе уши, чтобы только не слышать все эти звуки, в которых больше не было Ди. Было всё и все — но не было его. Мне даже пришлось обратиться к психологу. Потому что я начал слышать то, чего нет. В сильном порыве ветра за окном я слышал смех Ди — надтреснутый, сломанный; так он же смеялся и кашлял одновременно. В скрипе половиц в комнате матери я слышал шаги Ди, который скользил по полу босыми ногами и босыми чувствами, неслышно подкрадываясь ко мне со спины, чтобы накрыть своим пиджаком. Его было так много в моей жизни; везде. Что я не мог справиться с мыслью о его уходе. Я ещё видел перед глазами, как он ловко спрыгивает со сцены после концерта, чтобы схватить меня за руку, а ночью укрыть одеялом и своими поцелуями. Ди выступал на благотворительных концертах для больницы, потому что сам был болен. Билл после его смерти продал его гитару на аукционе. Он предлагал мне забрать его себе, но я не смог. Я бы не справился с такой громадой боли у себя перед глазами. Мне хватало и той боли, которую никто не видел. Но знаешь, Элли… Можно научиться абсолютно всему. В любом возрасте. Я научился играть на гитаре с легкой руки Ди, с его же руки я научился заново жить. Как и тогда — нота за нотой, учиться правильно расставлять руки, чтобы не сделать себе больно, учиться нажимать на струны — кнопки, которые ответственные за улыбку. Я не жалею, что Ди был в моей жизни. Он и сейчас есть, и не знаю, когда его там не станет. Один раз научившись играть на музыкальном инструменте, невозможно это забыть, даже если не прикасаться к нему несколько лет. Я и не прикасался. Эта гитара, — я махнул в сторону угла, — так похожа на меня. Потрёпанная. Одинокая. Которую никто не гладил нотами, но она ещё может что-то выдавить из себя… — Ты играл после его смерти? — спросила Элли, выходя из-за стойки. — Нет, — честно ответил я, — не мог. Мне казалось, что как только я сяду за инструмент, я просто захлебнусь в этой боли. — Ди бы хотел, чтобы ты играл, — Элли осторожно положила руку мне на плечо, и я кивнул. — Знаю. Но это страшно. Я не мог. Просто не мог, Элли. — Иногда надо первому напасть на боль, чтобы не дать ей шанс уничтожить тебя. Иди сюда, — она переместила руку с моего плеча до ладони, шурша и царапая браслетом пиджак, — Я благодарю тебя, что ты рассказал мне эту историю. Болью надо делиться. Боль сама по себе слабая, когда её окружают со всех сторон несколько людей. И всегда надо благодарить за то, что было в твоей жизни, а не думать о том, чего ты лишён. Глупо звучит, но это помогает жить и не сойти с ума. Ты счастлив, что ты любил. И Ди неспроста выбрал тебя. Ты светлый человек. Но ты должен идти дальше. И исполнить его последнее желание. Я снова улыбнулся сквозь слезы. Сердце отыграло пару нот, когда я подошёл к гитаре — Музыку всегда надо играть для кого-то, — Элли скользнула улыбкой по моему лицу. Мне так нужна была её поддержка. — Я никому не играл. — И никому не говорил о Ди? Я кивнул. — Незнакомцам всегда легче открывать душу. Есть иллюзия того, что ты больше никогда не увидишь этого человека. И мне делает приятно мысль, что, даже если мы больше не увидимся, у меня будет кусочек твоей истории. — Спасибо, Элли, — я положил руки на струны, хотя они дрожали. И руки, и струны. — Ни слова благодарности, Хэви. Я уже поняла, почему ты любишь Ди. И знаю, почему он полюбил тебя. Сыграй мне. Он был бы счастлив. И я начал играть. Путаясь, сбиваясь в нотах и чувствах, потому что не трогал музыку много времени. Я был музыкальным девственником, и в этот день, когда за окном заканчивался дождь, но начиналась какая-то новая строчка в моей жизни, я играл для Элли музыку от человека, которого уже пять лет не было в живых, которого она не знала, не видела, но который был для меня всем. Я играл, сбивая пальцы о ноты, делая ошибки, за которые Ди бы наградил меня улыбкой и заставил играть с нуля. Но я не начинал с нуля. Я продолжал. Играя жил, и жил, играя. Я обволакивал свою боль в ноты, спустя столько времени давая себе шанс быть слабым для других. Дождь заканчивался, выглянуло солнце, как в самых сопливых мелодрамах. Хотя я и не сказал Ди, что люблю его, я все равно любил его. И я вкладывал всю любовь в эту мелодию, которую он написал для меня. Ни слова о любви, Ди. Я продолжал играть, смотря на лицо Элли залитое слезами, и на одну секунду я почувствовал пальцы Ди на своих, и это дало мне силы доиграть, в конце ни разу не сбившись в своих мыслях, намерениях и дыхании. — Спасибо, Ди.