Гитарист

Я был с Ди на похоронах. Это были мои первые похороны в жизни, Элли. Принято считать, что цвет похорон — черный, а музыка — Шопена. Но это не так. Для меня цвет похорон — белый. Цвет лица и губ Ди, когда ему пришлось читать поминальную речь. Он составлял её всю ночь, рвал листы, писал заново, кричал, хватался за голову. — Как я могу в паре слов высказать все то, что чувствовал к своему другу? Как, Хэви, как?! А музыкой похорон звучали его слезы, которые он прятал от меня в ванной в пачке сигарет. Ди никогда не показывал мне свою слабость, но в те дни после смерти Марка он был таким. Он был силен в своей слабости, и мне как никогда хотелось утешать его, быть с ним рядом. Мне хотелось замшевой тканью обернуть сердце Ди, чтобы он не чувствовал боли; хотелось стереть с его лица усталость после бессонных ночей. Даже родинки на его лице побледнели, веснушки, которые так хаотично пылились на его лице, расползлись, делая лицо совсем тонким, пергаментным. — Марк просил меня бросить курить, — как-то сказал Ди, сидя на полу возле кровати, — Я пообещал ему сделать это, но так и не смог. Теперь, видимо, пора. Я не знал Марка, я даже ни разу его не видел. Я жался к Ди, стараясь своим телом согреть его, дать ему хотя бы немного успокоения. Если бы я мог — я бы забрал его боль себе. Это звучит банально, знаю, но я так чувствовал в те дни и ночи, когда оставался у Ди в комнате. — Спасибо, что остаешься со мной, — говорил Ди, щелкая пальцами по полу, и сейчас этот звук у меня в ушах. Ди был громким. Он громко смеялся, громко любил, громко стонал. Вот только страдал он тихо. И это убивало меня. — Скажи, что я могу сделать для тебя? — спрашивал я, заглядывая ему в глаза. Мы были так близки, и дело было не в телах. После смерти Марка мы не сразу могли снова заняться любовью, просто потому что Ди не мог, и я его понимал. Каждый раз, когда он начинал меня целовать, между нами словно ложилась тень скорби. — Пообещай, что не будешь писать грустные тексты на мои похороны, — выдохнул Ди мне прямо в губы. Потом он сполз на пол, и так проспал всю ночь, не желая возвращаться на кровать. Я укрыл его одеялом, ложась рядом. — Обещаю. Понемногу раны на сердце Ди стали зарастать, или он просто лучше научился скрывать от меня свои чувства. Зарастали они с глухим звуком — бутылки алкоголя и расстроенная гитара. Я тоже был расстроен, потому что любил Ди. Я находился с ним, был рядом. Разделял с ним его боль. Постепенно Ди стал приходить в себя, и дал волю слезам только один-единственный раз, когда, собираясь на концерт, и ища свои партитуры, наткнулся на какой-то листок Марка. Эта была открытка на прошлый день рождения Ди. Там была нарисована лягушка, играющая на скрипке и подпись: «Борись до конца». — Он был хорошим человеком, — сказал я, стараясь хоть как-то приободрить Ди, но он только запустил пальцы в волосы, а потом запястьем вытер слезы. — Самым лучшим. Точнее, лучшим другом. А ты... — он обернулся на меня, — Просто самым лучшим. — Ди, я... — я так хотел сказать ему, что люблю. Произнести по буквам, каждой из них поцеловать Ди, провести по губам, погладить его растерзанную кожу. Но он не дал мне сказать этого. Мой психолог говорит, что вся эта история не может отпустить меня, просто потому что я так и не сказал Ди, что люблю его. Я хотел. Но он не разрешил мне этого сделать. — Не надо, — он приложил к моим губам палец, обжигая кожу; я так и не отучился от вредной привычки обдирать зубами губы, — Не говори этого. — Почему? — мне хотелось кричать о своей любви, говорить Ди об этом постоянно. Хотелось губами изобразить это слово на его теле, потому что я правда любил его. — Мне будет намного больнее услышать это, — Ди погладил пальцем мои растерзанные в кровь губы, улыбаясь, — Когда знаешь, что человек тебя любит, все становится намного сложнее. — Но я ведь и так... Ди покачал головой: — Не усложняй, Хэви. Прошу тебя. Не говори мне этого никогда. Я промолчал. Наверное, я был слишком глупым ребенком, чтобы понять, почему он не хотел слышать моего признания. Я понял это намного позже. Мне Ди тоже не сказал этих прямых слов; только косые поцелуи в лоб, затрагивая волосы. Я знал, что он меня любит, но боялся, что он не знает этого обо мне. Точнее, не знает, насколько сильно я его люблю. — Ди, позволь мне быть рядом, пожалуйста. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Но только никогда не говори мне о любви, — Ди снова улыбнулся, откидывая со лба волосы, — Хорошо? Считай это моей маленькой прихотью. Слова о любви обесценены, они всегда все усложняют и портят. Мне это не нужно. И не хочу, чтобы ты потом жалел, что сказал эти слова мне. — Но я... — Так будет лучше. Поверь мне, — Ди взял мое лицо в свои руки, большими пальцами провел по линии скул, наклонился, и сказал о любви в губы поцелуем. — Хорошо. Я ни в чем и никогда не перечил Ди. Он понемногу стал приходить в себя, продолжал выступать на концертах и учить меня играть. Мелодия, которую написал Ди была сложной. Я почти плакал от бессилия, смотря на свои короткие пальцы, которые насиловали струны, а они не получали от этого никого удовольствия, но я должен был это сделать. — Это первая музыка, которую я сочинил сам, и она мне понравилась, — Ди погладил ноты, — Я думал, что она будет о смерти, но она — сама жизнь. — Ты боишься смерти? — спросил я, любуясь тенью от лица Ди. — Нет. Я боюсь смерти друзей, людей, которые мне дороги. Сам я не боюсь умереть. Я не верю в загробную жизнь, не верю ни во что. Но надеюсь, там будет не хуже. Меня порой пугали такие разговоры, и я просил Ди прекратить. Он смеялся, хватал меня в объятия, и говорил, что все должны об этом думать так или иначе. — Но сейчас я здесь, с тобой. И я хочу подарить тебе все поцелуи, на которые только способен. Я рад, что ты есть у меня. И веришь, Элли? Я был счастлив тогда. Я целовал Ди и упивался его близостью. Наши отношения могли показаться пресными, ну и пускай. Мы не были парой в привычном смысле этого слова. Мы не ходили на типичные свидания, не смеялись на заднем ряду кинотеатра, запуская руки в миску с попкорном. Не катались на каруселях, но у меня и так кружилась голова от его близости. Мы не считали себя парнем и парнем, не выясняли отношения и не ссорились. Мы просто… Любили, Элли, хотя Ди и запрещал мне произносить это слово. И я понял, что в том, чтобы находиться рядом постоянно, дышать в одном ритме, смотря как от наших вдохов трепещут страницы с нотами, любви куда больше, чем в обычных словах. С Ди мне никогда не было скучно. Он рассказывал мне дивные истории, когда по ночам мы сидели на полу, смотря на тени на стенах, поджав пальцы от холода и создавая свой личный мир. Ди рассказывал истории, и я уже не знал, где правда, а где вымысел. Он заставлял меня слушать и слышать. — Закрой глаза, — говорил Ди, — сядь ровно. Попытайся услышать. — Я ничего не слышу, кроме твоего голоса, — улыбнулся я. — Неправда, — я услышал, как Ди цокнул языком, — Слушай. Говори первое, что услышишь. — Ну... — я вздохнул, — я слышу, как где-то капает вода. Её опять на кухне не закрыл Билл. Слышу как подо мной скрипит пол, если я начинаю двигаться. Слышу... — я наморщил нос, — ..где-то смотрят телевизор. Очень громко, но не могу разобрать слов. Все. Больше ничего. А ты? — Я слышу ночь, — тихо сказал Ди, — Слышу жизнь. Она везде. Я даже слышу, как колеблется воздух от наших голосов и движений. За каждым звуком что-то стоит. — Что же стоит за звуком твоего голоса? — я открыл глаза. Ди по-прежнему сидел, сложив ноги по-турецки, не открывая глаза. Его лицо было бледным, светлые волосы падали на острые скулы. — Моя любовь к тебе. Это был первый раз, когда Ди произнес слово «любовь». Но он не сказал мне «я люблю тебя», и теперь только я понимаю, что это было к лучшему. Мы не были типичной парой. Мы всегда были втроем — я, Ди, и музыка. Я чувствовал его как себя, он был моей первой любовью и первой болью; первым опытом и первыми слезами. Он научил меня всему: слышать, чувствовать, любить. И я всегда, всегда безмерно буду благодарен ему за это, потому что я уверен: такого человека я больше никогда не встречу. Я испытывал к Ди такую невероятную нежность, что от неё даже сердце переворачивалось, когда мы просто сидели рядом. Нас соединила музыка, а развела судьба. В какой-то из дней мне надо было отправиться к бабушке за город, на юбилей, а поскольку у Ди должен был быть важный концерт, ему позволили остаться. Я так не хотел пропустить его, но Ди только покачал головой. — Побудь хорошим внуком, Хэви, — он всегда произносил мое имя с легким придыханием. Я даже знал все полутона, которыми он окрашивал мое имя. Полустон ночью. Полузевок утром, когда он еще сонный тянется за своими привычными поцелуями в волосы. Приглушенный смех вечером, чтобы не разбудить спящего Билла, который уже привык ко мне, как к предмету мебели. Я знал каждую нотку в его голосе, когда он произносил мое имя. Свистящий шепот на моей коже. — Я вернусь тут же, как только смогу и поздравлю тебя с концертом, Ди, обещаю, — я приподнялся на цыпочки, целуя его в шею. — Я буду играть только для тебя. Я не мог расстаться с Ди и на два часа, не говоря уже о двух днях. Мама хвасталась бабушке моими музыкальными успехами, а я под столом отправлял длинные сообщения Ди, желая ему успехов на концерте, и сообщая о том, как я по нему скучаю. Ди отвечал коротко, но я знал, что перед концертом он всегда немного не в себе. За пару минут до концерта он написал мне одно короткое сообщение. Ди: 20:29 Ни слова о любви, помнишь? Я написал, что скучаю, и попросил сообщить мне, когда концерт закончится. К вечеру Ди перестал отвечать на мои сообщения. Знаешь какой звук оставляют после себя неотвеченные сообщения? Звук битого стекла в горле. Ди не отвечал на следующий день и не брал трубку. Я почувствовал смутную тревогу и сказал об этом маме. Она знала как он для меня важен и позволила уехать домой раньше, чем планировалось. Я знал, что Ди был творческой натурой, который мог забывать дни недели, названия улиц и прочую ненужную информацию, но он никогда не забывал меня. Я кое-как вырвался из душной атмосферы бабушкиного дома вернулся в город. Сердце билось так сильно, когда я подходил к дому. Ты бы знала, сколько я всего перечувствовал в тот день. Страх, смятение, тревогу. Все эти чувства имеют свой грёбаный звук. Иногда я ненавидел, что Ди научил меня слушать все. Только не самого себя. Я поднялся в комнату Ди, но когда я вошёл, она встретила меня пустыми объятиями. Холод резонировал от стен. Я написал сообщение Биллу, но он не ответил. Мне стало страшно и не по себе. Огромное окно, через которое мы смотрели на мир, возле которого потом остужались после занятий словом, которое нельзя произносить, смотрело на меня пустым зрачком. Я прошел по полу, не забыв снять кроссовки, как всегда любил Ди. Подошел к матрасу. Он был заправлен разочарованием. Я осторожно опустился на него, перебирая в уме всех друзей Ди, кому я бы мог позвонить и спросить, где он. Простынь слегка хрустнула подо мной, и я понял, что сижу на каком-то листке. Я привстал, откинул ткань (звук удовольствия), и нашел листы, исписанные нотами. Это был почерк Ди. Ноты, насколько я понял, были к той композиции, которой учил меня он. Я пролистнул листы. В конце стоял росчерк. Ди завершил музыку. Но где он был сам? Я ещё какое-то время смотрел на черные значки, когда телефон выплюнул сообщение Ди. Ди: 15:47 Сохрани эти ноты на память обо мне. И ни слова о любви, ты помнишь? Я в панике начал звонить ему. Нет, нет, что это значит?! Но в трубке я услышал только самый ужасный в мире звук: «Абонент находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже». Но этого «позже» так и не наступило. Ди ушел из моей жизни в миноре, вырвав мою душу, растоптав сердце, на котором выжег эти ноты своей не-любовью.