Кроссовки

***

— Тебе точно не нужна помощь? — Миша вертит ключи в руке, внимательно глядя на предмет.   — Точно, — Отрезает Князев и продолжает кряхтеть в попытках обуть несчастные кроссовки самостоятельно.         Альфа ничего не отвечает на это, он бы и рад помочь, но нарваться на очередную порцию ругательств от Андрея нет желания от слова совсем. Он и так буквально на днях отмудохал полотенцем, когда аранжировщик выхватил чайник из рук, желая помочь заварить цикорий. С одной стороны Миша даже понимает супруга, но с другой, очень сильно бесится с отказов от помощи. Да, Князь не хрупкая  неженка, трясущийся от любого дуновения ветерка, но в последние месяцы по-другому воспринимать омегу Горшенёв не мог от слова совсем. Его постоянно трясёт от поведения мужа и бесконечного желания защитить его от всего и вся, смешанного с банальнейшим страхом за состояние того. А оно пугает: резкие смены настроения, вот Князев самый счастливый и радостный в мире человек, а буквально через минуту чуть ли не в животном гневе орёт, что супруг ни черта не понимает в текстах, раз забраковал принесённые стихи; ещё появились странные предпочтения в еде, но это пол беды, проблема состоит в том, что омега посреди ночи просыпается и сам идёт в магазин, ведь не хочет будить супруга, а тот в свою очередь стал седым уже раз двадцать от страха. Но всё же самой неловкой вещью стало грудное молоко, нет, не его наличие, хотя у парней омег лактация происходит крайне редко, а то, что приходится делать всё лишь бы молочные канальцы не забивались. Врач на приёме прямо сказал, мол, надо отсасывать, дабы грудь не болела так сильно. Упирался Гаврила недолго, нет, его супруг не давил от слова совсем, даже тему не поднимал. Но аранжировщик не слепой, видел, что омеге, мягко говоря, хреново. Пришлось душить в себе всё смущение и гордость и выполнять рекомендации врача.   — Андрей… — Поднимает взгляд на поэта Миша, телефон в кармане штанов вибрирует, оповещая новом сообщении.   — Сейчас-сейчас, ебучую молнию только застегну, — Недовольно сопит Князев.         Гаврила снова держит язык за зубами. Мужчина видит, что ни в молнии дело, омега даже ботинки ещё не обул, последнее не удивительно, с таким-то животом тяжело наклоняться. Обычно Миша всегда помогает с этим, но сейчас поэт слишком обижен, чтобы принимать помощь. Причину чужих эмоций альфа никак не мог понять, несмотря на все свои старания. Спрашивать напрямую у Андрея опасно для жизни, он и так сейчас не в духе, хорошо, хоть, полотенца при себе нет. Альфа постоянно хочет сказать супругу, что тот не маленький и должен понимать, почему выступать больше нельзя, даже по полчаса, как в самом начале. Омега и так до последнего скакал по сцене, как тушканчик в ночное время суток, этим постоянно доводя Гаврилу до тряски и белого каления. Конечно, было крайне глупо ожидать того, что поэт быстро изменится, стоит только щёлкнуть пальцами, а тесту показать две заветные полоски. Человек, согласившийся когда-то давно пойти в армию, чтобы у группы было хоть немного денег, слишком много на себя берёт, не привык быть слабым, в добавок ещё и искренне верит, будто помощь предлагают из-за жалости, а не простой заботы.       Телефон начинает звонить, Горшенёв вынимает его из кармана. «Шурик, который Балу» — гласят белые буквы с экрана телефона. Мужчина поднимает трубку и в эту же секунды слышит громкую порцию матов в свой адрес. Аранжировщик даже не имеет права злиться на своего товарища «по оружию», ведь тот долго ждёт его и Князева, да и остальные тоже, даже Саши наверняка уже на месте, а Ренек точно тщетно пытается хоть немного разрядить напряжённую обстановку, возникшую из-за долгого отсутствия вокалистов, а ещё успокаивает Поручика. Балунова же допустили позвонить как самого спокойного в компании. Состояние остальных даже страшно представить. В лицо ничего не скажут, ибо Андрей не менее нервный, но потом до конца жизни напоминать будут или на зло задержаться, или ещё что-то устроят. — Андрей, нас уже заждались, — Гаврила сбрасывает вызов, игнорируя проклятия в свою сторону, и расстёгивает молнию куртки, стало слишком жарко и душно. — Да, сейчас я, — Сквозь стиснутые зубы шипит поэт, его брови сводятся к переносице в раздражении.       Он нервно пыхтит и сжимает в руке несчастный кроссовок, едва сдерживая себя от того, чтобы не швырнуть его в стенку. Как же обувь бесит, да не только она, но и всё в этой чёртовой квартире. Так и хочется просто отказаться от встречи и закрыться в своём кабинете, где можно будет полностью погрузиться в работу. Но так мужчина никогда не поступит, такое поведение слишком истерическое и постыдное, в добавок невероятно глупое. — Миша, — Князь делает паузу, тяжело вздыхает и смотрит куда-то в пол. Гаврила кивает и садится на корточки перед супругом, после чего берёт в руку один из кроссовок и осторожно одевает его на чужую ногу, в конце бережно зашнуровывая. Оба вокалиста молчат: Андрею слишком стыдно и неловко, а Миша просто не хочет ляпнуть чего-то лишнего. — В туалет не хочешь? — Всё же прерывает возникшую тишину альфа, хватая второй ботинок. — Я только оттуда, — Тяжело вздыхает омега и неловко чешет свою голову. — Думаю, снова захочу не скоро. — Как приспичит — сразу говори, я остановлю машину. — Гаврила заканчивает шнуровать второй кроссовок и встаёт на ноги. Водить мужчина не любит от слова совсем, но пришлось всё же научиться, ибо Князю с животом невероятно тяжело управлять автомобилем. — Миш… — Андрей неловко смотрит на мужа и слегка прикусывает губу, явно собираясь сказать что-то, но не решаясь на это.       Альфа мягко улыбается и помогает поэту подняться с табуретки, последние с недавних пор были расставлены по всему дому, в некоторых комнатах даже по две. К ним омега привык быстро, Горшенёв же в свою очередь постоянно бился ногами, забывая о наличии предметов мебели. Конечности музыканта уже все в синяках. Как-то Андрей, натирая мазью супруга, предложил тому убрать некоторые стулья, на это аранжировщик запротестовал со словами, мол, я просто должен научиться видеть дальше своего носа, а тебе эти табуретки ещё долго нужны будут. Радует, что такую заботу Князь не воспринял в штыки и не стал перетаскивать мебель. — Пошли? — Аранжировщик убирает свою руку с чужой и подходит к двери. — Пошли, — Кивает омега и, держась за свою поясницу, шагает к мужу.       Вскоре вокалисты сидят в машине, на обоих мужчинах пристёгнуты ремни, несмотря на слова Князева о бесполезности последних. Миша просто не сумел не сдержаться и настоял, слишком сильно беспокоится, чаще всего даже в миллиарды раз больше самого Андрея. Ренегат однажды пошутил, что у вокалистов всё перемешалось и пошло не как надо, мол, это Миша должен быть «мамочкой», а не наоборот. За такую шуточку Леонтьев был беспощадно избит мокрым полотенцем. — Я точно в порядке, Миша, — Говорит омега, когда видит, что его муж готовится задать один миллион и ещё пятьсот тысяч вопросов о его самочувствии.       Горшенёв улыбается и заводит машину.

***