Правила золотого сечения

Юма всегда испытывала к Алтану самые противоречивые чувства, на которые только могла быть способна старшая сестра с непростым характером по отношению к младшему надоедливому брату. Если в детстве это чувствовалось не так явно (не принимало формы ревностного деления родительской любви по кривым украденным частям), то с возрастом оно обозначилось внутри её груди глухой перманентной злобой и ненавистью. Просто потому, что ему была дана жизнь, о которой ей запретили мечтать еще лет с пятнадцати. Пустили перемалываться между жерновами тренировок и жестокого дедовского воспитания, а на закон, что именно наследник мужского пола должен был становиться следующим главой клана, все дружно наплевали. По праву старшинства, естественно, Юма, ты справишься с этой ролью лучше, чем он, ведь так? А чего эта ответственность, возложенная на её плечи, будет стоить ей самой, волновало всех меньше всего. Кроме отца. Но отца к тому времени уже не стало, а мать клещами впилась в младшего, словно в последнее напоминание о нём, отправив Юму первым же рейсом после похорон в Гонконг. Уже тогда пропасть между ними начала достигать размеров настоящего мощного гравитационного коллапса, пускай младший был и не виноват, что его постоянно ставили в пример ей, как и её — ему. Алтан же Юму любил с самого детства. Любил нежной трепетной любовью, на которую только мог быть способен младший брат. Даже когда она ругалась из-за разбитых коленей, а потом сама же их обрабатывала. Даже когда пыталась быть с ним строже, но все равно ему потом украдкой улыбалась, пока никто не видел. Юма всегда была полна этих полузаметных контрастов: она словно постоянно пыталась себя переделывать, впихивая в тесные душащие рамки, которые ей не подходили. Беспощадно, из раза в раз, несмотря на то, что они явно были ей не по плечу. Первое время. Она брала все трудности упорством и неумением идти на попятную, когда решение уже было принято (пускай и без её участия). Алтана в ней это восхищало, но в то же время он боялся, что от неё самой (той Юмы, которую он трепетно любил в детстве), ничего не останется. К семнадцати годам едва ли её вообще волновал этот вопрос. Но на первых порах хотелось сопротивляться. Хотелось кричать и бороться за ту жизнь, которую она и вправду хотела бы прожить. К сожалению, из туго затянутой петли висельнику уже не выбраться, и на её счёт судьба распорядилась именно что так. Терпя неудачи в своих попытках, она наглухо закрывалась, замок за замком, пока изнутри закрывать осталось нечего. Это был единственный проверенный способ сохранить остатки себя и не сломаться. Гнев пришлось научиться перерабатывать в топливо для внутреннего роста. И Юма в этом заметно преуспела, чем смела вполне себе гордиться. Не то что ему. С этого мать чуть ли пылинки не сдувала, настигало её злостной мыслью потом, в моменты, когда она лежала после изнуряющих тренировок в ванной со льдом. Ему эту любовь не нужно было заслуживать, как ей. Ему её давали просто так, на правах любимчика и младшего ребенка в семье. Если раньше Юму это не задевало, если раньше это различие не давало ярко о себе знать, то сейчас она Алтану завидовала. И имела все основания для глухой, неподдающейся уговорам о капитуляции ненависти. Младшему при встрече об этом хотелось каждый раз сказать. Но стоило ей увидеть его улыбку, искреннюю, такую наполненную светом и радостью от её присутствия, она словно проглатывала язык. Теряла разом всю обиду внутри себя, чувствуя, как держащий её внутренности кулак разжимался, выпуская из своей цепкой хватки копившееся нервное напряжение. — Юма, ты приехала! Ей ничего не нужно было делать, чтобы младший её любил. Он любил её просто потому, что она была его сестрой. По праву рождения и родственной связи. Потому что она была Юмой. Юме хотелось потом от этого чувства отплеваться и скрябать его до крови с кожи мочалкой, настолько оно въедалось в её кожу и в саму её суть. Любовь — это слабость. Непростительная и губительная в своей зарождающейся зависимости, как опиум для неудачников, ничего больше не получивших от вселенной в качестве утешения (компенсации за отсутствие стремлений и высоких амбиций). И все же Юма, сидящая потом в душе, собирающая с ладоней оставшийся запах его любимых цветов, трясущаяся и изломанная, ощущает, как губы дрожат, а сама она горько, заходясь кашлем, уткнувшись носом в колени, плачет. Её пребывание в Петербурге было всегда коротким. Она расстаётся с младшим уже через две недели и уезжает обратно в Гонконг. И сердце её лопается от нетипичной, самоистязающей тоски.

***

Когда мать погибает, а взгляд младшего теряет прежние задорные искры, ей должно было быть все равно (её так учили, дед вбивал в голову железобетонно, что неравнодушие — это не преимущество). Но даже здесь, в этом аспекте, она сумела стать для него разочарованием. Должно было прийти хотя бы чувство… Облегчения, что Баатар переведет все своё пристальное внимание на младшего и будет гонять по ускоренной программе теперь его. Мать больше не стояла в качестве препятствия в выдвижении наследника мужского пола на место будущего главы клана, но Юма не была рада и этому. В больнице, привозя младшему его любимые цветы, она с одинаково трагичным молчанием садилась на его кушетку, как стояла до недавнего возле её могильной плиты, брала его за руку и смотрела, как за окном начинал выпадать первый снег. Непривычно белого цвета. — Когда я стану сильнее, я обязательно найду его и убью. Алтан не смотрел тогда на неё. Только сжимал руку, трепетно так, как последний якорь, за который можно было зацепиться, что-то бормотал устало про рыжего ублюдка и сотрясал, по мнению Юмы, воздух пустой болтовней. Но если ему так было легче, ей ли было его осуждать. Не все же, как она, держали чувства до победного в себе. Пока в один момент не накроет одной единой вышибающей все силы волной, как бывало, когда Баатар загонял её в угол. «Неправильно. Еще раз! » «Ты не на что не годишься. Он бы справился и то лучше». «Ты должна была знать, как выбраться из этой ситуации. Ты же Дагбаева, Юма». — Вот и стань, младший. Пришла пора становиться взрослым. Юма заключает об этом философски, с лицом человека, познавшего жизнь и успевшего в ней слегка подзадолбаться, и Алтан, переводя затравленный слезливый взгляд с окна на неё, не может отделаться от ощущения, что совсем скоро он станет таким же. Внутри будто сердце обкладывают со всех сторон упаковками с крупными кусками льда, и ему становится по-настоящему страшно, когда осознание ударяет в голову пулей: мать мертва. Никто его защищать больше не будет. Даже родная сестра. — Ты ведь… Поедешь в Гонконг со мной? — А у меня будто есть выбор? Юма скидывает оставшиеся разбирательства с больничным на Вадима. Кидает букет хризантем (буквально швыряет) в стеклянную вазу и уходит при первой же возможности, чувствуя, что рядом с ним ей находиться невыносимо. Его состояние слишком резонировало с её собственным, отдавая тупой болью в груди. Только Алтану и здесь повезло больше. Он, в отличие от неё, мог хотя бы нормально расплакаться. Цветы покачивают вазу из стороны в сторону, и Алтан смотрит за этим действом с видом отстранённым, словно мыслями находится не здесь. Как смотрят загипнотизированные люди за раскачиванием маятника. Ему даже не было интересно, упадёт ли она потом и разобьется ли. Это уже была совершенно не его забота. Его волновал лишь скорый отъезд. И тот факт, что, быть может, Юма и не осталась, но она специально принесла его любимые после гладиолусов цветы.

***

Младший быстро становится выше. Крепчает, обретает силу в хилом тельце и оставляет безоблачные мечты о поступлении после первого же разговора с Баатаром, учась источать из себя опасность за километр, как умел делать их дед. Юма не помнит, на каком году жизни она смотрела и дышала Алтану в пупок, а не наоборот, и ей кажется, что такого не было ещё никогда. Тем более новым кажется то, что она видит теперь при каждой новой встрече его грудь перед собой: крепкую, широкую, сбитую. И совершенно безволосую. Чтобы увидеть голову, приходится постоянно запрокидывать свою собственную. Не то чтобы её это как-то трогало и волновало. Но, во имя всех Святых и не только, младший буквально менялся на глазах. В свои двадцать три он выглядел старше, чем она. Он был выше и сильнее, чем она. И Юма не понимала, как ей к этому нужно было относиться. Не понимала, почему она останавливает взгляд на его лице дольше необходимого. Высматривает заострившиеся черты лица, чувственную линию губ, оформившуюся горбинку носа и проступивший их фирменный, чисто семейный, охотничий Дагбаевский взгляд. Юме кажется, что её ненависть к нему смиренно улеглась где-то внутри её сердца, задремала, но всё ещё оставалась во власти своей хозяйки. Потрепи её за хохолок, проведи покровительским жестом по загривку, и она тут же проснётся, зайдётся надрывным лаем и обернётся против него, когда самой Юме это только понадобится. Да вот только младший, при всех своих изменениях, смотрел на неё до сих пор так же. Как до начала всех своих тренировок, и это сбивало с толку. Это злило, потому что эта странная, не вмещающаяся ни в какие рамки нежность в его глазах, была неуместной. Не должна была относиться к ней. Почему, Юма и сама не могла понять, но она отвергала её, чувствуя себя так, словно внутри неё сидел ребенок с взведенным оборонительно автоматом. Он отстреливал каждого, кто пытался проникнуть к нему за все защитные, возведенные металлические щиты, и даже Вадима, которого она когда-то давно подпустила ближе всех, не смог принять, отослав от себя подальше. Но когда к нему протягивает руку младший, он трясется, стремится нажать на курок, но у него не получается. Намерение есть, оно жестоко, беспощадно в своей сути, но что толку от него, если оно не может быть приведено в исполнение? На одном из приёмов бизнес-партнеров Юма позволяет себе за долгие месяцы надраться. Вадим предупреждал, что для человека, ведущего усиленно здоровый образ жизни, это херово будет сказываться на печени, вестибулярке и поджелудочной. Да вот только плевать Юма на всё это хотела, когда в груди горячо сворачивается клубок из противоречивых чувств, душащий её, подобно змее, обвившей дерево, на их семейном гербе. — Тебе бы не стоило так много пить. Участливый голос брата совсем не спасает. Он заставляет с каким-то особенно злостным остервенением (словно наперекор) выпить ещё один байцзю со льдом залпом, а потом, отпихнув его локтём под рёбра, уйти продышаться на воздух. Голова кружится, выложенная крупным обтёсанным камнем тропа, обрамленная с двух сторон декоративными ручейками с лениво дёргающимися в них рыбами, так и норовит уйти от неё, но Юма старательно переставляет ноги, даже когда каблук застревает в одном из зазоров, и её туфля теряется. Брат находит её на круглом мостике, свесившей ноги к воде, безучастной ко всему происходящему и лишь с одной туфлей в руке. — Кажется, ты кое-что потеряла. В его голосе слышится намёк на улыбку, и Юма, нехотя отлепляя лоб от красной деревянной перегородки, смотрит на него расфокусированным взглядом. Хочет сказать что-нибудь хлёсткое, обидное, больное и злое, уже на протяжении восьми лет как, но язык проглатывает сразу же, когда красная туфля оказывается вложена в её безвольно лежащую рядом ладонь. Ей чудится в его словах скрытый смысл, подтекст, которого там изначально не было, и от него становится так противно и плохо, что она от досады отворачивает голову и пытается проморгать от слёз глаза. — Юма… — Почему ты всегда такой? Почему ты до сих пор ведешь себя так, словно ничего не изменилось? Алтана её вопрос ставит в тупик. Он правда не понимает, что сделал не так, чем он её обидел и задел. Предсказуемо, когда она обратно переводит на него взгляд, он выглядит растерянным. Его лицо чуть вытягивается, а глаза почти как у провинившегося кота с немой мольбой округляются, выискивая в её лице ответ на свой вопрос. — Потому что моё отношение к тебе осталось прежним, — отвечает он тихо и твёрдо, возвращая её воспоминаниями в ту самую палату, где она должна была остаться, но не осталась. Видеть чужую боль настолько близко и долго ей было невыносимо. — Хотелось бы мне так же. — А разве у тебя не так же? — Нет. — Она выдерживает паузу и добавляет ещё более тихим, более срывающимся голосом: — Нет. Юма помнит, что она струсила. Она поджала хвост и сбежала, когда и вправду была нужна ему. А он, словно в противовес ей, с тех самых пор, как Баатар забрал его и привёз в Гонконг, каждый раз оказывался рядом. Каждый раз она находила его руку под своей, словно они были до сих пор там, в тех самых беззаботных временах, когда отец был всё ещё жив. И их будущее не было предопределено другим человеком. «Я такого отношения не заслуживаю…» С этой дурацкой нежностью на его лице, которую хотелось жестоко выбить и сорвать. Растоптать и уничтожить, как когда-то сделали с ней самой, не оставив ничего живого и трепещущего, что могло бы откликнуться на его отношение к ней. Но когда Юма порывисто встаёт, надевает туфли и смело делает шаг вперед — подальше от него — Алтан хватает её за предплечья, не позволяя упасть. И именно в тот самый момент в ней зарождается сомнение. Крохотный огонёк ярости, смешивающийся с алкоголем, заставляет её смотреть на него, такого близкого и высокого, с абсолютной низины своих уничтоженных моральных принципов и потерянной в очередной раз за вечер опоры. Без одной туфли, опираясь голой ступнёй о камень, Юма чувствовала, что её прорывало всё ему сказать. Прямо сейчас, без утаиваний и лжи. Она чувствовала себя, как пробудившийся вулкан Синабунг. Юма пугала людей, не знавших, на что она была способна, и они правильно боялись к ней приближаться, но Алтан…он выглядел как один из тех самых достопочтенных старых жителей близ находящихся к вулкану районов: всегда хранящий под своей кроватью спасительный набор на случай извержения и напрочь отказывающийся покидать свой родной дом, несмотря на всю нависшую над головой опасность. Может быть, поэтому это трогает её до самых глубин сердца (простое, но крепкое прикосновение к плечу). И вместо «лавового удара» она обрушивает на него ещё более губительное бремя для них обоих — поцелуй, который не должен был случиться. Он выходит резкий, кусачий, заставляет её всем телом покачнуться не от него, а к нему. Грудь к груди, пальцами в туго заплетенные косы, и его подрагивающими руками под её конский хвост. Сейчас он её точно за него схватит, оттащит от себя, скажет, что она спятила (и Юма, быть может, даже согласится с ним, потому что хотеть своего брата — ненормально) и уйдёт. Оставит её одну, как и было положено уже давно. Алтан этого не делает. Скользя по открытой коже спины вверх, он накрывает её шейные позвонки чуть влажной от волнения ладонью, а потом зарывается пальцами в волосы, так щадяще трепетно, что у Юмы срывает остаток самоконтроля окончательно. Она впечатывает его всем телом в перегородку моста. Целует пылко, жадно, страстно и кусаче, словно выражая всю накопившуюся боль через эти жалящие поцелуи. Жмурится до вспышек под веками и скребет кожу его головы ногтями, вслушиваясь, как он сдавленно издаёт высокий звук удовольствия ей в рот. Задней мыслью каждый из них возвращается к моменту, что Баатар может увидеть. Что может кто угодно выйти и застать их здесь. И тогда скандала внутри семьи не избежать. Но даже это осознание не даёт им друг от друга отстраниться.  — Юма… — Его взгляд, направленный на неё, затянут дымкой и чернотой расширившихся зрачков. — Заткнись. Просто…замолчи. Ничего не говори. — Она не хочет терять притяжение момента. Не хочет, чтобы он одним своим словом вразумил её и всё разрушил. Единственное, чего Юма сейчас хочет, это бесконечно долго целовать его до первого онемения губ, когда целовать просто станет больно. — Я не хочу… — Алтан прижимает её ладонь к щеке и целует внутреннюю сторону, не теряя низкого грудного желания в голосе, — чтобы тебя за это наказали… Уйдём к себе, нам нужно скрыться. И они сбегают. Сцепив рука с рукой, скрываются в ночной темени, словно бегут с места преступления. Ты — полночное небо, я твое — полночное солнце, звёзд золотое вкрапленье в меду Киваешь с улыбкой, а взгляд все смеётся О таком я мечтать могла лишь в бреду. В тебе утонуть совсем ведь не жалко Не страшно ведь даже, и я помогу Тебе захлебнуться. Ну что же? Давай же! С тобой в самый низ я зимой упаду. Юма в нем теряется, растворяется в полночной черноте волос и отблесках медового цвета, догорающих искрами на дне карминовых глаз. В приглушенном свете ламп Алтан под ней кажется беззащитным лишь на одно мгновение, когда растерянно принимает позицию снизу. Все это блажь, иллюзия, фальшь, срываемая с первым поцелуем с искусанных губ, когда она приникает ещё один раз, а он сдавленно под ней дышит. Шумно и тяжело, будоража её кровь и заставляя бедрами к бедрам подаваться сильнее. Между ними нет никакой одежды. Ни единого, даже крохотного клочка пространства. Не видно, где одна белизна кожи заканчивается и переходит в другую. Они напоминают сейчас единый живой организм, не имеющий возможности выжить один без другого. Паразиты. Или близнецы Лето. Черт бы его разобрал, да и у Юмы нет желания вдаваться в подробные обдумывания сейчас, но сходство с Аполлоном у него определенно есть. Как и у неё с Артемидой тоже. Мойры им предсказывали, что за всякое их счастье сближения придётся расплачиваться человеческими страданиями и кровью. Что ж, пускай так. Плата обещала быть не самой высокой, и эта мысль стучит у Юмы вместе с гудящей кровью в висках. Юма ещё никогда не чувствовала себя более живой. Она помнила свой опыт с Вадимом. Грустный и отдающий привкусом отчаяния, хотя его компания ей была более чем приятна и терпима. Но это всё равно было не то. Это походило на исполнение странного, молчаливого долга, обязавшего их обоих хотя бы попробовать не остаться одним, а потом, при первом же завале, бросить, плюнуть, растереть и пойти дальше. С младшим было не так. Он чувствовался между её бёдер донельзя уместно и правильно. И чувствовать его внутри было хорошо. Из неё при каждом движении на нём словно выдавливали отрицательные эмоции, длительный срок хранения которых наконец-то подошёл к концу. Он делал это до правильного нежно, так, как ей хотелось: позволяя брать со всем жаром и страстью себя, в то время как его пальцы оглаживали каждый шрам по краю на её спине. Младший казался впервые с ней на равных позициях. Её волосы струились по обе стороны от его головы, смешивались с его чернотой волос, и она понимала (чувствовала нутром), что её внутренний монстр будоражит и его монстра тоже. У Алтана глаза становились винного цвета, черная окаемка внутренними вкраплениями тянулась к самому центру, и Юме оставалось гадать, как выглядели сейчас её собственные глаза, в которые он так же пристально смотрел, как и она в его. — Юма… Её имя — хриплый, надрывающийся звук лопнувшего дерева, слетающий с его губ, ускорение сердца под монолитной белизной мышц и прогибающееся оживление в теле, когда она, отыскав его ладони, сцепляет со своими и упирается переплетением с силой в кровать. Юма никогда не думала, что ей в такой концентрированной форме не будет доставать любви. Вадим бы пошутил, что это тревожный звоночек для отправной точки пути к психотерапевту. Но даже если это неправильно, даже если находить приют усталой души не положено брату и сестре друг в друге, велика ли была разница, что нарушать? Она убивала людей. Она собиралась убить их родственника и, быть может, из всех грехов кровосмешение в её общем перечне являлся не самым страшным. Когда Алтан двигает её бедрами на себе, ей кажется, он думает об этом тоже. Младший на неё смотрит с чувством, из-за которого закипает кровь, удовольствие застилает глаза, а сердце будто железным прутом сжимается; Юма не помнит и близко подобных взглядов хоть от кого-нибудь из членов семьи. Кроме отца. Отец их любил одинаково, при нём жизнь была совсем другой. Мать же всегда на неё смотрела со странным, неестественным беспокойством, словно с ней было что-то не так. Словно она боялась её. Или того, что могло из неё вырасти. Но теперь остались лишь они двое. И Юма твёрдо уверена, что пришла самая пора укреплять семейные узы по всем фронтам. Именно в момент подобравшейся вплотную критической черты их полного истребления, она поняла, как сильно, на самом деле, была к нему привязана, и как она в нём нуждалась. Всё это время. Он был единственным, кто вызывал в ней настолько сильные эмоции, раскачивающиеся шаткой лодкой от любви до самозабвенной ненависти. Кого она защищала, занимая положенное ему место, хотя была не обязана. Любить намного легче, когда у тебя всё в порядке. Кажется, так она говорила когда-то давно? Так вот это было не так. В их случае при любом раскладе с любовью выходила полная лажа. Юма чувствовала, что младший был, пожалуй, единственный, кому она могла доверять. Баатар её доверие давно похерил к чёрту. Именно поэтому, когда её прошибло оргазмом, и она упала рядом с Алтаном, перекатываясь с него через непродолжительное время на спину, его щека смогла коснуться её плеча безнаказанно, а губы отыскать родинку в самом изгибе. Он сплел её пальцы со своими и прикрыл глаза. — Я хочу убить Баатара. Её выраженное четко желание разрезало воздух и заставило его накалиться. Шла их последняя проверка на доверие. — Я тебе помогу. — Без заминки, твердым шепотом и с новым поцелуем вверх по шее. Юма, чьё сердце успело, кажется, на секунду остановиться в напряжении, прижалась щекой в ответ к щеке младшего. И впервые позволила себе в чьем-то присутствии сомкнуть глаза. У нормальных людей «я люблю тебя» должно звучать явно иначе, но Юма не придирается. Понимает же, что у них вообще всё не как у людей. — Младший, я думала убить тебя. Она думает, что после такого заявления Алтан должен будет навострить клыки, но он этого не делает. — Я знаю. Только ведет по её спине, вдоль позвонков, а потом задерживается ладонью на щеке, к другой прижимаясь губами. — Почему ничего не сделал? — Потому что знал, что ты не сделаешь этого. Вот так вот. Просто и рассудительно, как обычно бывало в понимании их отца. Юма замечает сейчас особенно сильно проступающие его черты. В том же мудром блеске тёмных глаз и успокаивающем присутствии. Интересно, неужели мать была права, и она также была похожа сильно на деда? — Я считаю, что ты достоин этого места, куда больше, чем он. Чем могла бы быть достойна я. — Последнее Юма произносит с шумным выдохом и таким же глотком. В его глаза смотрит, словно пытается отыскать понимание, и находит. — Я никому не дам тебе навредить после того, что ты сделаешь. Это не обещание. Констатация нерушимого факта, априори вытекающего из того, что он её, кажется, любит. По-настоящему, только так, как в их семье могут любить. Юма ему верит. И впервые признаётся себе в том, что убить Баатара она была готова не только ради отмщения себя одной.