Правила золотого сечения

Юма кажется на его фоне миниатюрной статуэткой. Она тонкая и изящная, ниже его на голову. Похожа на статуэтку египетской Мау, которой Алтан в детстве трепетно восхищался. Её одеяния похожи на поздние тяжёлые бутоны камелии и предрассветный раскатистый пожар. Внешне она хрупка, но хрупкость эта иллюзорна. В этом маленьком тонком тщедушном тельце, состоящем из одних лишь острых углов, скрывается недюжиная люта силы. Злости. И прагматичной холодности. Алтан раньше не замечал этого за собой, но он восхищался данной деталью особенно сильно, с особым захватывающим трепетом и несвойственной ему фиксированной нежностью. Тем, какой она казалась маленькой: разница в росте была несущественной, она тонула в разнице их положений, заставляя смотреть на неё мысленно снизу вверх, а не наоборот. И тем как она, при всей своей тонкости и невесомости, умудрялась приковывать его к постели, трахая сверху. С плоским животом, плоской грудью, легкая, как пушинка, но с цепкой хваткой, что не скинуть. Не сбросить с себя её кольца, даже если захочешь. Юма не любила быть снизу. Алтану при всех его латентных шовинистских замашках (что в корне было неверно и являлось всего лишь простой скрытой тягой к доминированию, проснувшейся после полного присоединения к клану) нравилось, когда она была на нём. Она вытягивается грациозно, словно по струнке, соски на её небольшой груди твердеют и нуждающе трутся о внутреннюю сторону ладоней, умещаясь легко в них же; они по цвету и аккуратности напоминают ему лотосы, когда он проводит вертикально сверху-вниз, восхищаясь миниатюрностью и наливом цвета даже здесь. Юма обычно тиха, но когда ей становится и вправду хорошо, лицо её горит кровью, рука хватается за его колоски и наматывает с силой на пальцы, тянет за них на себя, второй ладонью давя будто бетонной могильной плитой на грудь. Хорошо. Так хорошо ей бывает редко, но когда Алтан добивается нужного результата, сдерживаться не остаётся сил. Каждый её тихий, рокочущий хрипом стон является его личной победой. И он хранил трепетно в голове каждый из них, как и моменты, когда он мог касаться безнаказанно мягко двумя пальцами её макушки, глядя на неё сверху вниз. Находясь с ней практически на равных. Юма не позволяет кому-либо ещё к себе так прикасаться. Но Алтану позволяет. Она позволяет ему вообще много больше, чем другим, и больше даёт попущений. В рядах наемников иной раз проскальзывают слушки, что всё это из-за того, что госпожа от братской любви, поди, размякла. Да вот только глупости всё это были. Юма прекрасно осознавала, что попущения не приравнивались одинаково к полному закрытию глаз на его промахи; начнёт приносить много проблем, у неё ничего не останется, кроме выбора, касающегося одинаково всех голов в доме одним вынужденным решением — устранением. У всех действий были последствия. И к рабочей стороне их отношений она привыкла подходить с холодной головой. А то, что происходило за закрытыми дверями, обычно там и оставалось.