Правила золотого сечения

***

На коленях у сестры спокойно. Пока Юма читает новый пришедший документ, её рука с аккуратно заточенными коготками буквально летает у него по голове, расслабляя уставшую после тяжёлого дня стянутую туго кожу. Колоски не распущены, у Алтана нет ни сил, ни желания ими заниматься; Юма вместо него распускает каждую мелкую косичку, распределяя смольные пряди ногтями, и Алтан не скрывает облегчённого вздоха, наполненного тихим безмолвным наслаждением. Его волосы напоминали собой африканские пружинки после, только не такие жёсткие, скорее, мягкие, как кудри маленького ребёнка. Всё практически как в детстве. Когда он приезжал к ней в Гонконг, она по вечерам любила читать книги. Он заваливался к ней на колени, молча лежал, стараясь не мешать своим присутствием, и Юма пускала его в своё уединение. Она никогда не читала для него вслух, но могла изложить общую суть, если его интерес оставался неуемен к её литературным пристрастиям. Иногда это были исторические книги. Иногда книги эротического характера. Из тех и других можно было извлечь определённую практическую пользу — так заключала сестра, когда Алтан начинал пунцоветь, словно нерадивая белокожая девица, стоило ей коснуться в обсуждении второго хотя бы поверхностно. Юма думала, что в такие моменты он напоминал ей лотос или чайную розу. Сейчас ничего не поменялось. Он всё также предпочитал её общество обществу других — людей для него ничего не значащих. Несмотря на ожесточившийся окрас их отношений (в клане иначе быть не могло, когда ты начинал действовать внутри него, а не просто к нему сторонне относиться), Юма почти игриво его журила, что он не мог по сей день нормально слушать про секс, хотя это такая же обыденная вещь, как у них — убийство. — У тебя жадный до знаний ум, сестра, — уклончиво отвечал Алтан с тихим смешком, когда она поднимала на него такие же карминово-алые, как у него, глаза. — А ты мне напоминаешь китайскую цензуру. Чего стесняюсь, то не изучаю и того, значит, нет? — Юма смеётся над ним одним лишь взглядом, практически не приподнимая уголков малокровных узких губ. Алтан едва не супится. Не хочется представать перед ней ничем большим, кроме ребёнка, которого Юма до сих пор в нём видела. — Тебя привлекает возможность меня своими знаниями смутить, я же вижу. — Я не преследую эту цель. Ты сам каждый раз смущаешься. Мне интересен медицинский аспект, нравственно-философский и религиозный — где мужское и женское начало находятся в постоянной, непрерывной борьбе. Это во многом отражает нашу человеческую суть, не думаешь? Даже в постели мы ищем способ доказать своё превосходство над другим. — Юма приподнимает уголки губ в улыбке, глаза щурит и превращается в живое воплощение маски Кицунэ. — Либо же единение, восстановление баланса «ци», взаимоуважение и лучшее понимание друг друга, — парировал ровным голосом Алтан, возвысившись над ней, когда ладонь сестры соскользнула с его головы на документы. — Сразу видно, насколько мы по-разному смотрим на этот мир. — Она пристально на него смотрела снизу-вверх. — Может, тебе близки ещё и даосские традиции? Если да, сообщи заранее. Чтобы я была готова ко всем тратам, связанным с твоим гаремом. — Юма! — Алтан вспыхнул. Юма лишь едва слышно рассмеялась, и то, то была иллюзия смеха. Он был настолько лёгок, словно его не было и вовсе. — Ты и сама прекрасно знаешь, что мне никто не нужен, кроме тебя. Ты ведь… Была и остаёшься для меня первой, — уже более сконфуженно, с тихим бормотанием и отведённым взглядом добавил он. — Были сомнения? — Юма смотрит с полуулыбкой на Алтана через плечо. Её лицо — непроницаемая улыбчивая маска лисы. Она — ведущая рука всего клана, даже сейчас и в этом моменте, когда зажимает брата возле стены, кладя ладонь на его напрягшийся член. Его эти разговоры всегда раззадоривали, Юма знала. Её ум был холоден и расчётлив, ещё мать говорила об этом, когда была жива. Доступ к нему, как и к тому, о чем она думала, имел не каждый член семьи. Разве что у Алтана было вакантное место, потому что часть её мыслей (крохотной своей долей или большим) была занята им. Юма давно сортировала и складывала в специальном, отведенном только брату уголке сознания всю полезную информацию о нем, словно выискивала более удобные рычаги давления. Что он любит, как он любит, когда и почему. Она коллекционировала её про всё и всех, чтобы однажды, в один удобный момент, воспользоваться. Это была её подстраховка, её хорошая черта, перенятая от Баатара. Другой вопрос, что против Алтана использовать узнанное Юма не собиралась. Особый кодекс чести или привязанность? Юма надеялась, что брат не даст ей повода, чтобы использовать ту против него в открытую. Максимум — наедине и за закрытыми дверями. Дыхание Юмы опаляло ему шею. Даже сейчас, когда он стал заметно старше и сильнее, она могла припереть его всего-навсего рукой к стенке, иногда — взглядом. Её губы выискивали ниточку пульса, слизывали её, сцеловывали, словно продолжая линию жизни дальше — Алтан задыхался от того, как чётко сестра подстраивала его под свои действия, оглаживая, сжимая, лаская. Её пальцы сжимались бегуче на его головке, надавливая на неё больше подушечками пальцев и ногтями, а потом уводили вниз — до дрожи в коленях это было хорошо и приятно. Пожар завязывался внутри, расцветал и разливался по венам. Всё, как тогда, когда он скрывался с сестрой от родительских глаз, и Юма прикасалась к нему, как родственники не должны были, но любимые люди делали охотно. Он видел исследовательский интерес, горевший на дне её глаз. Она за ним пристально следила, как за подопытным, но всё же любимым кроликом. Словно холодно сканировала, делая для себя определённые выводы. — Тебе же это и самому интересно. Чтобы я изучила и опробовала на тебе. — Её голос становится хриплым, сохраняя при этом твёрдость. Словно она не даёт себе сорваться и удариться в эмоциональную крайность. — Как в своё время царства Цзинь и Цинь? — Теперь он не преминулся её подразнить. — Настолько тесными узами, сестра? — Выпендрёжник. — Её усмешка вновь мажет у него под ухом. Юма целует его уже под ним, потом вдоль приподнятого подбородка; Алтан хватается за стену и показательно, до красного ровного отпечатка зубов на нижней губе, сжимает рот. Грудной стон грохочет сдержанно за рёбрами. В нём словно дремлет лавина, которая больно врезается во внутреннюю сторону мышц пресса — у них с Юмой у обоих были проблемы в выражении чувств, и иной раз они переполняли их, с трудом выискивая себе выход. Сестра казалась ледяной горой, которую не было дано покорить на самом деле никому. Он же порой чувствовал себя не то склоном, проводящим к её ледяному величеству, не то не больше, чем подошвой, на которой росли редкие цветы. Юма была способна задавить и это, если он не станет сильнее. И чтобы рядом с ней ужиться, он таким и стал — похожим на неё, холодным, недосягаемым. — У тебя взгляд, как у матери… Особенно сейчас. — Он чувствует потепление с её стороны, дуновение восточного ветра, щекочущего ему щеку, в которую она безотчетно сначала утыкается носом, потом — губами. Жест нежный и непривычный, но даже Юма иногда была способна проявить ласку по крупицам, за которыми Алтан следил сначала только одним лишь затянутым смольным покрывалом зрачков взглядом, а после губами, находящими её губы. — Ты постоянно пытаешься нас поменять местами. — Может, я пытаюсь из тебя извлечь «ин», которого в тебе явно больше, чем во мне. — Женское начало во мне и тебе, оно как будто потерялось и осело в том, в ком смогла отыскать себе место. Эта правда оседала в словах сестры, когда она вытирала испачканную в семени ладонь о чёрные одеяния его костюма. — В конце концов, даже на праздники из нас двоих готовишь ты, а не я. — Да, потому что ты вечно занята и не умеешь это делать. — Алтан давит на её затылок, целует ещё раз. Юма запускает ногти вновь в его волосы и её дыхание становится более частым через нос. Обычно она сохраняла порядок и дисциплину даже в такие моменты, зная, как нужно правильно дышать, чтобы быстрее успокоиться и вновь приступить к делам. Порой Алтану казалось, что она извлекала пользу из всего, и их встречи не были исключением. Порой Юма действовала, словно делала всё это исходя из вопросов поддержания здоровья. Но иногда она позволяла ему и себе редкие моменты, когда дыхание — срывалось. Он запускал пальцы в её волосы, отклонял голову за них назад, целовал долго и упоительно в шею. Запускал ладонь меж сильных худых бедер и пальцами собирал её обильное инь ци, заставляя в его ладонь жадно вжиматься. — Зато я поддерживаю наш клан на плаву. И умею делать вот так. — Юма сжимает основание его члена, потом поднимает ладонь выше и сжимает головку. Алтан с содроганием вспоминает, как она пыталась привить ему контроль семяизвержения, который на деле для молодого организма казался не меньше, чем самой настоящей пыткой. Юма шутила, что это приём обмана природы, и с другими женщинами он может ему ещё пригодиться. — Воровской поход на небо, помнишь?.. — Обделять себя наслаждением, как и тебя, я более не собираюсь. — Он шумно стискивает зубы. — Мне казалось, тебе было тоже любопытно. — Она поднимает голову и смотрит на него в упор. Прямолинейная провокация, выпад змеи, направленный на такую же змею. — Это было любопытно тогда тебе. — Он делает упор на последнем слове и целует под шею крепче. Юма усмехается и убирает руку. Приперает Алтана обратно к стене и опускается на колени. — Расслабься, младший. Это был всего лишь эксперимент. Мне нравится, когда ты содрогаешься подо мной и кончаешь. Даосизм приказывает следовать естественному пути природы. — Юма облизывает его головку, берёт её в рот и хватает его за бёдра, позволяя двигаться и толкаться. Алтан подносит кулак к губам, прикрывает глаза до вспышек красно-золотого под ними, какой была комната Юмы. Уж следование природе в их случае было более чем парадоксально — они со своей связью против неё шли. Им только и оставалось противоборствующее пестование вместе с неотделимой материей наслаждения, взявшей когда-то давно над ними вверх.