Впереди нас ждёт лишь тьма

Бездна, на которую смотрит Мариан Кросс, потрясающе человечна. Город портовый и большие корабли, груженые оружием и специями массивными кляксами разрезают гавань. Жарко; у Мариана чёртово задание, только вот весть о Чистой Силе оказалась очередной пустышкой в числе прочих и испанское солнце, ощутимо остотертевшее ему, палит все нещаднее, хотя казалось бы — куда дальше. Неа всегда одевается в светлое, сейчас он, в закатаных брюках сидящий у воды, выглядит донельзя уместно. Мариан уместно выглядел бы разве что в гостях у Папы Римского — Акума было на его вкус с избытком, потому настроен он скорее убивать. Тимкампи, который, собственно, и привёл Мариана из толпы, приземляется на плечо Неа и прикусывает его за щеку. Неа смеётся. Мариан смотрит на бездну и бездна наконец, соизволяет повернуться. Бьют колокола. — Знаешь, когда-то давно, около тысячи лет назад, я пообещал местному королю, что его город будет стоять до тех пор, пока жив хотя бы один его крови, — говорит Неа. Ему семнадцать и он точно не мог пророчить конец тысячу лет назад. Но он может. Он говорит не о себе, но Мариан задаётся вопросом, есть ли на самом деле разница. Блики солнца отражаются на воде, но тонут в глазах Ноя. Глаза Ноя и есть солнце. — Сегодня умирает последний потомок глупого короля, — Неа медленно болтает ногами в воде, и что в этом больше — мальчишеского или вечного, сложно понять. Мариан думает о вечности, застывшей в моменте как в янтаре. Вечность тоже может быть ужасающе человечна. — У него есть верная стражница, обычно женщины не защищают кого-то, но если это дело всей их жизни… Мариан перебивает Неа, мелодично рассказывающего о боли в чужих жизнях и скорой смерти: — И сюда придёт Граф? Ной лениво жмурится на солнце как дранный уличный кот, сожравший украденную у торговки рыбину. — Да, сюда придёт Граф. Неа поднимается на ноги. Он босой и его ноги оставляют влажные следы на горячих камнях. Следы высыхают на глазах. — И город падёт. Я редко балуюсь предсказаниями, но иногда бывает, — он пожимает плечами. Пробежавшее облако кидает тень, скрывая солнце. Но глаза Ноя остаются солнцем и в самой густой тьме. Мариан кладёт руку на пистолет в кобуре. — Сколько времени? — улицы полны людей, и Кросс думает в этот момент, насколько же легко манипулировать информацией, которую они получают. Насколько же легко им прийти в ловушку. Исцеляющий барельеф оказался такой подставой, что стоит сжечь Искателей, верящих в колдовство. — На закате, — Неа поворачивается к гавани вновь. Мариан ловит себя на мысли о том, что к смертным не должен приходить Смерть вот так. По крайней мере, пока они того не заслужили. Граф — не смерть, но с Мрачным Жнецом они идут рука об руку. Он кивает Ною и уходит. Он не должен остаться рядом с ним — в конце концов, Неа здесь далеко не ради людей. Здесь вообще никто не ради людей. Неа хочет увидеть брата. Мариан хочет напиться. Люди этого города хотят жить. Все вообще хотят жить. На закате от количества Акума на миг темнеет горизонт. Город схлопывается как карточный домик потому что даже если Граф редко балуется предсказаниями, он всегда попадает в точку. Мариан знает, что должен быть там. Быть может, под старым высоким замком открыт проход в подземные каверны и там искрится Чистая Сила. Может быть, будь он прямо в этом замке, он бы увидел, как темнеют золотые глаза Неа. От боли они светлеют, но кажутся почти человеческими, когда он рад. Всё может быть. Но Мариан убивает Акума потому что это то, что должны делать экзорцисты. *** Душная квартирка в центре Амстердама забита мебелью как барахолка. Мариан любит кварталы красных фонарей и не любит беспорядок, однако пахнущий на весь этаж яблочный пирог мирит его с действительностью. Он не слишком хочет узнавать, как именно Неа получил это место и не явятся ли хозяева, но когда он заходит на кухню, вопросов у него появляется только больше. Мана вручает ему большую пузатую чашку и подливает в чай коньяк. Он в весёлом голубом фартуке с оборками и Мариан все ещё не хочет ничего знать. — И что ты здесь делаешь? — все же спрашивает он, буравя взглядом Аллена. Они знакомы — будучи учёным Чёрного Ордена ты обзаводишься тремя миллионами связей. Среди них нет ни одной подобной Аллену. Научный Отдел — диагноз хлеще клейма экзорциста. Однако Аллен вряд ли получает какое-то клеймо. Он их тех, кто их ставит. — Это друг Неа, — замечает Мана так, будто это отвечает вообще на все вопросы. Мариан думает сказать ему об излишней доверчивости, но друг Неа — это и впрямь все объясняет. Называться его другом будет либо смертник, либо псих. Иногда — и тот, о другой. Мана отрезает им по куску пирога и Мариан садится за стол. Они говорят о готовке, о науке и в целом это практически ничем не отличается от обычного вечера. Мариан смеялся бы, приди Неа и заяви, что не знает никакого Аллена. Но Неа в этот вечер домой не приходит. *** Мариан с детства помнит, как близнецы ругаются. Точнее, они практически не ругаются — Неа проявляет удивительное терпение и много молчит, соглашаясь. С Неа нельзя поругаться если он сам того не хочет. По крайней мере, так было раньше. Сейчас между братьями тяжёлое молчание. Мариан вернувшись, прерывает какой-то их громкий разговор — и теперь он сам чувствует себя неловко. Мерзкое чувство. В доме не горит ни один светильник, свет тусклого уличного фонаря выхватывает профиль Неа, когда он встает. — Нет. Ты никуда не пойдёшь, — Мариан вздрагивает и не верит, что это говорит Мана. Мана ловит брата за плечо и силой заставляет сесть обратно. Мана, тихий смешливый Мана. Неа стряхивает руку брата и ловит взгляд Кросса. Он поднимает голову и улыбается брату. — Как скажешь. Приготовим ужин? Мана вряд ли обращает внимание на Мариана, но чуть расслабляется и кивает с улыбкой. Близнецы уходят, замкнутый друг на друге будто система жидкостей, погруженная в вакуум — и в этот момент Мариан понимает одно: дальше будет только хуже. С кухни слышен глухой звон и шум падения. Куда, спрашивается, хуже?.. *** «Ей двенадцать» — думает Мариан. Так Неа сказал — ей всего лишь двенадцать. Семья Ноя не известна широкой публике по одной простой причине — они не оставляют свидетелей. А девочке — всего лишь двенадцать. Она выглядит как фарфоровая куколка — шёлковые платья, яркие чулки, сладости. Неа сказал, что они нашли её в сиротском приюте. Выживших больше не было. Пробуждение Ноя Мечты — радостное событие для Семьи. Мариан думает о том, что дети жестоки со своими игрушками. Особенно если их игрушки — весь мир. У неё нет больше своего имени и, наверное, нет больше ничего. Только Семья. Неа сидит с ней за роялем и учит играть — его пальцы скользят по клавишам легко, и он учит тому же свою маленькую помощницу. Мариан думает уйти — его максимум это «Собачий вальс». Он узнает музыку. Но неожиданно Роад, у которой все уже начало получаться, громко бьёт по клавишам. — А кто это? — спрашивает она с детским любопытством, но взгляд, которым она смотрит, препарирует. Мариан думает о голодных плотоядных червях, пытающихся присосаться к его голове и девочка мимолетно морщится. Ну да, ей двенадцать. Неа гладит черно-белые клавиши. — Это моя семья, — отвечает он просто, на его губах усмешка. Роад хохочет, махая ногами в тяжёлых туфлях. Они бьют инструмент, и тот издаёт обиженный звук. — У тебя может быть лишь одна семья, — она повисает на Неа, обнимая его за шею, и тот легко теребит её волосы. — Не переживай, скоро будет только одна, — отшучивается он. Мариан все же выходит за дверь и достаёт сигареты. Ей всего лишь двенадцать — это звучит как приговор. Он знает Неа — он не умеет отступать и сдаваться. Но скоро цена будет той, что даже ему не выплатить. Мариан не знает, где предел его собственной цены. Он вообще ненавидит платить. Особенно с процентами. *** Вечер дышит тьмой. Вечер пахнет Парижем, дорогими сигаретами и кровью. Крови очень много. Мариан пьян, он пьян настолько, что едва ли слышит как закрывается дверь за визитером. Пистолет перед ним почти умоляет взять себя в руку… И пустить пулю в висок. Совсем не обязательно тому, кто кладёт ладонь на его плечо. — Пришёл предложить мне вернуть её? — хрипло спрашивает Мариан и его голос скрежещет как старый наждак. Он делает ещё один глоток. Он знает, что ответит Неа сейчас — это его рука. Он знает, что скажет Мана. Он знает, что скажут они оба и как будут прятать глаза, и это тоже нужно пережить — едва ли не хуже, чем то, что уже есть. Комната завалена пустыми бутылками. Прошло уже семь дней. В тот день был дождь. — Вообще-то, да, — неожиданно говорит Неа так, словно не случилось ровным счётом ничего. Мариан хватает Правосудие в момент — он пьян в стельку и стул шумно падает, грохая об пол. Он не может промазать, его рука тверда, пусть он и выглотал практически половину Сены… В алкогольном эквиваленте. — Что?! Ты сошёл с ума! — рычит он и практически стреляет. Он чувствует глухую ярость. Этот… Как он смеет. Как он может. Прицел не дрожит, но его рука все равно медленно опускается сама, пусть Неа и поднимает ладони вверх. — Это не то, о чем ты подумал. Я не предлагаю тебе сделать её Акума, Мариан. — Что тогда? Мёртвых… — Нельзя вернуть, это так. Но… Можно не позволить им уйти… Далеко. — Не позволить… О чем ты? Неа качает головой и по левую руку от него появляются мерцающие Врата. Мариан смотрит на них, будто видит впервые. Пистолет находит свое место в кобуре — Неа не нужно даже звать его за собой. Они давно понимают друга лучше, чем если бы говорили вслух. Тело отвратительно мёртво, он думает, что его вывернет. Дело не в разложении — его нет, и совсем не в следах — они закрыты тканью. Тело облачено в пышное платье, так похожее на одно из тех, в которых Она блистала в Опере. Но ничто не меняет факта того, что это тело. Это не Она. Это всего лишь тело — пусть и выглядит оно теперь так, будто она сбежала с бала-маскарада и прикорнула на пару часов сном красоты. Он думает, что пьян. Хуже, чем пьян. Он безумен. Неа касается её рук — ледяных рук, Мариан уверен, что они ледяные и окостеневшие, это труп, тело, это… — Позови её. По имени. Он долго молчит, а потом берет её руку в свою и касается губами тонких пальцев. — Мария. Прекрасная парижская бабочка, блиставшая на сцене. — Мария плененная могилой… — проговаривает Неа слова заклинания. Символы светятся в воздухе вокруг них как светлячки. Неа говорит, что мёртвых вернуть нельзя. Мариан никогда и не хотел их возвращать. Но… Не дать им уйти слишком далеко… Ему нравится эта мысль. Того, кто ушёл недалеко, можно убедить подойти поближе. Позже они танцуют с ней посреди пустой площади Ковчега. На небе горят мириады звёзд, а Неа играет где-то незримый и неосязаемый. Мария холодная, немая и мертвая, и все же — она двигается также, она открывает рот, запрокидывая голову назад также, и поёт церковные хоралы абсолютно также. «Ты никогда не будешь один», — слышится на излете мелодии. Мариан думает, что он спит. Мариан больше всего на свете хотел бы проснуться. Но от таких снов проснуться невозможно. Губы Марии холодны как лёд, но на вкус — карамель с соком. *** Дом пустой и тихий, и Мариан совсем не удивился бы, если бы по нему тенями ходили бы покойники. Музыка тихо умирает в одной из гостиных и Мариан идёт туда. Замирает у дверей как замирают чужие пальцы на клавишах. Играет не Неа. Неа сидит на подоконнике, в его руках сигарета. Но обычно он не курит. Пожалуй, потому Мариан не решается зайти. Сигареты принадлежат Аллену, и играет тоже он. Аллен скользит ладонью по крышке инструмента и закрывает его. — Я ужасен в этом. — Все не так плохо, — отзывается Неа и тушит недокуренную сигарету о косяк окна. Его рубашка растегнута, он ведёт плечами, откидывается назад на раму, едва ли не выпадая наружу. Лететь невысоко, второй этаж. Внизу — колючий кустарник с чёрными мелкими ягодами. Аллен подходит к Неа ближе и берет его за подбородок. Мариан знает, что сейчас будет, ему не нужно на это смотреть. Смотреть на такое вообще вредно. Он делает несколько шагов в сторону, не желая более подглядывать и толкает дверь столовой. Это он делает очень зря. На столе — то, что когда-то было человеком. Если он узнает правильно — это никогда человеком не было, может быть, слишком давно, чтобы считалось. Мешанина плоти и костей на столе совсем не похожа на то, что могло сложиться в человека, но… Мариан понимает, что это рвали руками. Возможно — зубами. Работа зверя и человеческого в этом тоже нет. — Нужно было закрыть двери, — говорит Неа из-за его спины и Мариан согласно кивает. Он проходит к бару и думает налить себе, но смотрит на лужу крови под длинным обеденным столом и мысль пропадает. Неа касается его плеча только кончиками пальцев. Мариан ловит их и сжимает нормально. Он поворачивается к Неа и смотрит в его глаза. Они не изменились. Они и не могут измениться. Они всегда были такими. Неа молчит пару мгновений, а потом делает шаг ближе. Ближе дальше некуда — глаза в глаза и лоб ко лбу. Мариан поднимает руки и берет лицо Ноя в свои ладони. Он знает, что Аллен за дверью. Он знает, что для Неа их остановки у приоткрытых дверей далеко не новость. Он же сам их не закрывает до конца. Губы Неа на вкус как сигареты Аллена — вишнёвый табак и кофе. Привычка курить за работой — что-то неистребимое. Кофе — тоже привычка. Привычки убивают. Неа целует его долго, больше чем долго — пока мысли Мариана не затихают, переставая биться о черепную коробку как дробь. Мариан благодарен ему за это. Они дышат друг другу в губы пару мгновений и Мариан знает, что теперь к вишневому табаку примешался и его собственный. Они отступают друг от друга, когда Аллен толкает дверь — жест вежливости, не более. — Нужно уходить, — говорит Неа и его голос чуть ниже. Это… Заставляет дробью заходиться уже не мыслям, а пульсу. Аллен показывает на чемодан в своих руках. — Я все забрал. Кросс берет бутылку и выходит из комнаты первым. — Все свое ношу с собой, — фыркает он. Неа закатывает глаза и начинает колдовать. Дом рушится, постепенно, но неотвратимо. Неа выходит последним и за ним дом начинает гореть. Мариан щёлкает зажигалкой и закуривает, глядя на огонь. Аллен подходит к нему ближе и Кросс прикуривает и ему. Вредные привычки очень сложно искоренить. Неа поворачивается к ним, собранный и спокойный. В его глазах полыхают отсветы пожара. Пожар умирает в его глазах. — У нас много работы. Идём. И они идут. Вот так просто.