Лебединое озеро.

Вечера в Омуте были холодны, назойливо проникающие под одеяло дуновением ветра, тревожа измученный разум. А вместе с тем и сердце. Падали на головы, словно несчастные звезды, застревали в голове и не позволяли оставить себя на мгновение, стоило лишь зайти за порог этой печальной обсерватории. Казалось бы, чему падать, если из окон Омута звёзд не видно? Но всё же там была одна — единственная в своём понимании. Та самая путеводная звезда, что свалилась на голову Бакалавру. Он лицезрел её из своего окошка день и ночь, видел её очертания у себя во снах и грёзах. Посещая театр, зараженные дома и районы, он думал о Хрустальной Розе. И понял в один день, что ноги не тянутся встать с постели, ладони не сжимались, а глаза глядели без устали в потресканный потолок. Данковский не был болен, ранен или посажен на карантин. Глядел и думал. Думал, размышлял, решал в голове маленькие задачи и вопросы. Но так и не нашёл ответа. Почему? Почему во рту словно свинец налит и горесть тлена, а в грудине давит, словно поезд прошёлся по нему живьём? Данковский дышал. Дышал, не взирая на то, как предательски давит на сердце. От чего? Как может болеть сердце у того, кого его нет? Все знают — Данковский его лишён. Лишён, ведь твердо убежден в полезности мозга и не иного более. Ну а что же боль…боль осталась. Как напоминание о том, чем Бакалавр мог быть и кем стать, не вырвав его с корнями в один прекрасный день. Он так думал. «Может, ты эмоционально подавлен? Убежден в безнадежности? Смертельно устал? Сделай уже хоть что-нибудь, Бакалавр! Действуй, пока не погубил нас всех!» Мозг кричал, вопил без устали, пытаясь управиться с неподъемной ношей тела столичного доктора. Он не предлагал сейчас решений проблемы, ведь все силы уходили на то, чтобы встать и посмотреть. Посмотреть в окошко. Увидеть свою путеводную звезду еще один раз. Данковский медленно моргнул, смахивая ресницами пыль со своих глаз. Даже пальцем не пошевелил. Ему не встать. Он замурован. Замурован собственным телом на этой старой скрипящей постели, в этом Богом забытом городе, пожираемым мором. Только бы разум не оставил его. Не оставил наедине. Ведь это возможно, правда? Правда. Абсолютная, уродская во всем свое естестве, но все-таки правда. Если посмотреть на него со стороны, то можно было бы решить, что он просто прилег и умёр, не успев закрыть и глаз. Может… Может он мёртв? Действительно мёртв, да просто мученически запертый в гниющем на кровати теле? От того и глаз не мог сомкнуть, шевельнуть пальцем руки, а в груди все сильнее давило с каждой наступающей минутой, ведь в мёртвое не посадишь живое. Минуты шли, отбиваемые движениями стрелочек. Он слышал, как больные стонали от раздирающей боли у него под окном. Слышал, как выли карабины солдат. Тиканье часов. Тик-так. Услышал, как тяжелой, но крайне осторожной поступью шли по винтажной лестнице. Скрип двери и тихий выдох. То ли разочарованный, то ли до боли уставший. Всё вместе. Деревянные половицы прогибались под твердыми шагами. Только у одного человека в этом городе хватило смелости и позволения заявляться в комнату Бакалавра в Омуте без предупреждения. И только у одного человека в этом городе была такая поступь. Поступь человека уверенного, сильного. Вождя и отца. Бурах глядел на Даниила, безвольного взирающего на потолок перед своими глазами, будто там было что-то воистину удивляющее. Что-то более сверхъестественное, чем сам Многогранник на другом берегу реки. Артемий не хотел глядеть в одно единственное окно, откуда было видно это стеклянное нечто. Насмотрелся издалека. И так кость ломит да сердцу плохо. Да и как можно посметь оглянуться куда-то туда, вдаль, когда Бакалавр даже не постарался встать с постели и привычно плеснуть в него ядом? Артемий знал, что этот день будет самым тяжелым. Чувствовал. Но не обладал даром ясновидения. От того он думал, что чума двинется дальше и протянет свою костлявую ладонь к Площади Мост. Нет. Сегодня Площадь чиста, словно и не являлась частью этого города, словно проблемы за первым же мостом не касались тех, кто живет здесь. И Артемий был бы рад, если бы всё было именно так, как было сегодня. Но и не нужно обладать особым даром, дабы понимать, что чума явится и сюда. И всё же, беда коснулась этого места, которое было словно отсечено от временного пространства Города. Бурах подошел к столу, заваленным бумагами. Сегодня к ним никто не прикасался. Он даже не удостоил их беглым взглядом, ведь сразу же схватился за спинку стула, придвинул его к постели и уселся на него. Впервые за сегодня он смог присесть. Но удовлетворения не было, хоть самого малого. Мышцы все так же были напряжены. Они горели от долгой ходьбы и борьбы. А перед ним лежал Данковский. И от него отходил трупный хлад. Больно. Невыносимо больно. Даниил лежал перед ним живым, дышащим. Но словно так, будто чёрт какой уселся ему на грудь и не давал нормально вздохнуть всеми легкими. И от того было больно, почти до страдальческого стона. Глаза Бакалавра были устремлены никуда более, кроме как в потолок над ними. Как у мертвеца, которого смерть застала не за спокойным сном. Тогда почему глаза всё ещё держали искры внутри себя? Почему ресницы едва заметно вздрагивали, стоило солнечному зайчику пройтись по бледному лицу? Артемий видел стонущих под окном Омута. Видел, как они в страданиях прижимали руки к животам, желая их вспороть голыми ладонями, лишь бы унять эту невыносимую боль. Тогда он дал им обезболивающее, ведь ничем другим он больше не был в силах помочь. Лишь ненадолго унять боль. А здесь…разве здесь поможет морфий или мёртвая каша? Боль просочилась в воздух этой комнаты. Она гудела, шипела и сидела диким зверем в потемках души столичного светила. Гаруспик прикоснулся к ладони Бакалавра, что выглядывала из-под плотного, дорогого одеяла. На ней была перчатка. Неужели Бакалавр спал тоже в перчатках. Бурах бы посмеялся, если бы он не видел почти опустевшее лицо перед собой, что утрачивало каждую малую частицу себя с каждым отбоем часов за спиной. Своими огрубевшими от боев пальцами, что были покрыты мозолями и грязью, он прикоснулся к пальцу на ладони Бакалавра. И начал стягивать перчатку с ладони, как вторую кожу со змеи. Медленно, словно боялся нарушить какую-то смешную условность в этой дешевой постановке смерти. Надеялся, что Данковский встрепенется и схватит Бураха за кисть, с откровенным возмущением на лице. Ладонь холодная. До пронизывающего кости ужаса. Данковский дышит. Бурах видел это, не поднимая глаз от бледной, словно сами стены Многогранника, руки. На запястье проступала маленькая жилка, словно ниточка, которая выбилась из клубка алой пряжи. Гаруспик почти боязно прикоснулся к ней кончиком пальца. И, казалось, ощутил некое подобие тепла. Жилка не останавливалась на запястье руки, она уходила дальше, заставляя Артемия невольно поднять взгляд выше и увидеть, как грудь Данковского стала легче вздыматься. Совсем немного, почти ничтожная разница с тем, как пару минут назад чёрт сидел на нём. Гаруспик почувствовал, как его собственное дыхание спёрло, а в сердце закололо. Даниил не мог ясно понять, что с ним происходило. Разум подводил его. Нельзя было не отметить, как стало легче дышать, когда к его ладони прикоснулись чужие. Теплые, почти что адски горячие — полная противоположность его собственных рук, что были всегда в чёрных кожаных перчатках. Словно с него скинули весь груз ответственности в один миг. Но на пустом месте, где должно было быть его сердце, все так же продолжало щемить. Ну от чего же? Отчего он всё так же не мог встать, оглядеться вокруг? Как человек. Как живой человек. Стоило ли придавать усилия? За это время он твердо мог убедиться, что сам превратился в камень, и стоило ему повернуть шеей, так голова бы сразу и отвалилась и скатилась на дощатый пол. Но когда Бакалавр Данковский сдавался? Почти никогда. За исключением — сейчас. Стоило устранить эту постыдную ошибку. Данковский с усилием моргнул, поняв, что и глядеть с перерывами на потолок было не так мучительно. Не стоило на этом останавливаться. Разглядывая бледную ладонь перед собой, Бурах отметил, что пребывая в такой приятной среде, как кожаные перчатки, она все же не была так аристократична, как он ранее представлял. Он заметил, как на некоторых пальцах были обгрызаны ногти, явно под нервозом от последних событий. Приглаживал впалые ямочки. И провел, почти нежно, пальцем по линии жизни. Пошлость это — делить Линии на несколько основных в каких-то местах. Обычно таким злоупотребляли цыгане на вокзалах Столицы. Но Артемию по-детски хотелось верить, что стоило ему провести по длине этой линии жизни, так Данковский тут же выскочит из своего омута. Краем уха услышал, как зашуршало постельное белье. И стоило ему лишь слегка поднять взгляд, как увидел, что Данковский смотрел. Смотрел на него. Смотрел не как мертвец. Смотрел так, как бы никогда ранее не посмотрел. Еле слышно выдохнул, приоткрыв потресканные губы. А затем, как дитё смущённое, сомкнул свои дрожащие пальцы на его запястье. Данковский смотрел в глаза перед собой. Словно волчьи… Нет. Лебединое озеро. Словно лебединое озеро. Он чувствовал. Чувствовал и видел. Дышал. Не хотел более устремлять взор на Хрустальную Розу за окном. Было что-то более ценное. И сейчас это ценное — это руки, все в копоти и мозолях, сжимающие его дрожащие пальцы, и глаза, в которых не было жалко и умереть. Потонуть, со вкусом пресной воды во рту и с видом на лебедей.

Когда наступил 13-й день, Гаруспик нашёл Данковского сидящим на одной из Лестниц в Небо, что были так жалки, по сравнению с рухнувшим Многогранником. На руках его не было перчаток.