Существа вроде нас

– Господи, Вероника, – всплеснула руками Флокси, запуская внутрь припозднившуюся посетительницу, – Он опять?.. – Можешь сделать зачёс? Прости, что поздно, но мне завтра на работу, а муж… – незнакомка хрупкого телосложения всхлипнула, приложив к носу платочек. – Могу, конечно, могу, милая, ничего, что поздно. Моя бы воля, я б его!.. – вспомнив, что один клиент ещё не ушёл, Флокс виновато оглянулась, – Простите за эмоции, сэр. – Ничего страшного, – Аластор внимательно наблюдал за тем, как Флокси аккуратно смахивает рыжевато-каштановую прядь волос клиентки. На бескровном веснушчатом личике виднелась ссадина, бегущая через левую скулу. Края раны начали отекать. Хорошо, если нет трещины в кости. – Он п… Пришёл из бара, – сопя, начала излагать та, что звалась Вероникой, принимая из рук Флокси салфетку взамен собственного мокрого платочка, – Внез… внезапно. Я не ус… не успела приготовить ужин, вот и… Получила по заслугам. – Где твои дети? – Флокс опустилась перед клиенткой на корточки, беря её за руку. – У сестры, где же им ещё быть. – Мадам. Извините, что вмешиваюсь, но Вам надо в полицию, – чуть подумав, произнёс Ал, не сводя с Вероники глаз. Чарли почувствовала, как напряглась его спина. Сейчас Радиодемон ощущал себя так, будто перед ним была не посторонняя женщина, а его собственная вечно покорная мать. Вероника подняла на него покрасневшие от слёз глаза: – Нет, сэр, Вы что? Полиция? Они скажут, что это семейные разборки, и, едва они выйдут за порог, Дон изобьёт меня до полусмерти. А у меня дети, на кого я их оставлю, если не смогу подниматься с кровати? Перед глазами Аластора встала сцена, когда он последний раз видел родную мать живой. Сломанные рёбра… – Я не могу дать ему отпор, – тем временем, продолжала Вероника, изо всех сил стараясь не горбиться, поскольку Флокс уже приступила к зачёсыванию её волос, – Да и… Это всего лишь я, так он хотя бы до детей не добирается. Не волнуйтесь, сэр, он не убьёт меня, ему ведь нужен кто-то, чтобы стирать, убирать и готовить. Словно почуяв необходимость помочь, Марди спрыгнула со столика и приласкалась к женщине, с мурчанием бодая её лодыжки. Та взяла кошку на колени и вскоре более-менее успокоилась, лишь изредка всхлипывая. – Мы закончили, сэр, – оповестила своего клиента Мимзи, убирая защитный пеньюар, – Что скажете? – Просто чудесно, благодарю. – Передумали насчёт бриллиантина? – осведомилась женщина, заметив, что клиент медлит. – Ах, нет, я… слегка задумался, только и всего. Сколько с меня?.. Думы молодого мужчины были настолько серьёзными, что их владелец, выйдя из парикмахерской, совершил обманный манёвр, притворившись, что куда-то идёт, но на самом деле спрятался в подворотне, поджидая избитую мужем клиентку. Как и у всякого хищника, его другом была кромешная тьма ночи. Марди, лежащая у него на плече, слышала аппетитный шурш крыс, но не покидала насиженного места. Спустя некоторое время Вероника вышла, оглядываясь и нервно поправляя ремешок сумочки на плече. – Мадам?.. Не пугайтесь, это я. Вы не знаете моего имени, но позвольте проводить Вас до дома. – О… – женщина слегка растерялась, – Что ж я буду очень признательна. Только не показывайтесь на глаза моему мужу, хорошо? Он страшный ревнивец. – Вот как, понял. Но на самом деле, – Ал шёл, избегая света фонарей, и черты его лица тонули во мраке, – Я бы с удовольствием побеседовал с Вашим мужем. – Зачем? – она встрепенулась, словно щегол, по клетке которого ударили ладонью. – Затем, что так не может продолжаться. Давно он Вас поколачивает? Поначалу Вероника собиралась отнекиваться, но потом произнесла едва слышное «да». Уловив настроение хозяина, Марди злобно заурчала. Она, словно датчик, помогала расшифровывать то, что было на его сердце, скрытое под идеальной улыбкой. – Мадам, – Аластор остановился, протягивая женщине руку, – Ради Вас. Ради Ваших детей я прекращу это раз и навсегда. Вы ещё молоды и умеете зарабатывать на жизнь. Если полиция не может ничего сделать, сделаю я, и больше Вы о нём не услышите. – Сэр, я… – она не казалась напуганной, напротив, в её глазах загорелось какое-то подобие надежды. Забитая и затасканная жизнь впервые за долгое время выглянула из омута огромных глаз с зеленоватыми радужками. – Пожмите мою руку и скажите «да» или «нет», на своё усмотрение, а я сделаю так, как желает Ваше сердце. Я услышу Ваше истинное желание. – Но… я ведь люблю его, – в голосе Вероники прозвучало сомнение. Кажется, прежде она не задумывалась над тем, что значит эта фраза и значила ли она что-то вообще. – Если любите, по-настоящему любите, ничего страшного не случится, – Аластор взял хрупкое запястье в ладонь, бережно прощупывая пульс, – Итак. Вы. Хотите. Чтобы я. Решил. Этот вопрос? Женщина открыла рот и не издала ни звука, но, судя по всему, Ал хорошо её понял. – Я пойду следом, чуть поодаль от Вас. Вы придёте домой и выманите его оттуда под любым предлогом, например, скажите, что его ждёт собутыльник. А после отправитесь к сестре. Не возвращайтесь до утра. – Сэр, Вы говорите как самый настоящий бокор, – пошутила молодая женщина, пытаясь справиться с дурным предчувствием. – Может, – в темноте сверкнули зубы, – Я уже стал им. И Вероника пошла впереди него, веря каждому слову. На её лице не мелькнуло и тени сомнения, когда молодая женщина соврала мужу, выполнив часть плана. Было новолуние, и над Новым Орлеаном царила кромешная тьма, пока в её сердце разыгрывались карты пьяной твари и егеря, сменившего область промысла. Ничто не мешало этой жестокой игре. Размяв голосовые связки, Аластор мастерски изображал пропитый голос, рассказывая о чудесной заначке, спрятанной на болотах. Когда жертва удалилась от города на достаточное расстояние, будущий Радиодемон приставил к горлу насильника верный нож: – Ты изводил свою семью долгие годы. Есть что сказать в своё оправдание? Под стрёкот цикад по равнодушным болотам хромал сбивчивый шёпот, пенявший на тяжёлое детство, трудную работу и супругу-неумёху. – Значит, ты не виноват, и она сама напросилась? Марди сидела на кочке неподалёку, словно безмолвный свидетель, спокойная, как и её хозяин. Она бы точно также играла с мышью, попавшей к ней в лапы, прежде чем нанести грызуну смертельный укус. Здесь, правда, цель была иной, но должны же быть у её владельца свои резоны… – Да! Да, добрый, достопочтимый сэр! – с дрожащих ног жертвы струйками сбегала тошнотворно горячая моча. – Что ж. Быть может, я зря тебе угрожаю? – Зря, определённо зря, сэр! Я отличный муж и кормилец семьи! – мужчина заговорил громче положенного, и лезвие у его горла прижалось сильнее, без лишних слов заставляя вести себя смирно. – И ты никого не бьёшь? – Только разочек ладонью шлёпнул, что Вы! – Понятно, – Ал нащупал стык его ключицы, прижимая туда пальцы, – Сосредоточься. От твоих ответов будет зависеть твоя жизнь. Говорить можешь что угодно: я почую, если соврёшь. Итак, первый вопрос. Ты. Избивал. Свою жену? – Нет, сэр! Кх! Нож царапнул кожу. – Ложь. Даже сквозь собственное дыхание Дон слышал звук раздвигающихся в улыбке губ. – А теперь главный вопрос. Ты готов?.. Если. Я. Отпущу тебя восвояси. Ты… больше не тронешь свою жену? Сердце выпивохи сделало предательский кульбит. Врать оно не умело. – Ложь, – почти не напрягаясь, новый серийный убийца перерезал жертве горло, и красная солёная вода, во тьме ночи казавшаяся чёрной, побежала скачками прочь, в объятья болотной хляби. И наступило отупление. Ни боли в сердце, ни образа Джой, ни лица матери. Тихий экстаз коматозника, не фиксируемый никакими приборами. Аластор замер на месте, глядя на последнюю судорогу домашнего тирана. Какое крепкое было тело. Он отнял жизнь, которая могла быть лучше. Аллигаторы сожрут что угодно, главное, правильно разделать, а с остальным расправится местная топь. Однако сегодня кто-то продолжает жить, и ритуал должен свершиться. Напевая себе под нос мелодию, услышанную в парикмахерской, будущий Радиодемон ощупал лежащую перед ним человеческую тушу, выбирая лучшие куски мяса. И тогда, чуть погодя, вгрызаясь в жёсткие волокна до болезненной судороги в челюстях, он кое-что понял. Мысль зародилась в нём в момент разделки тела, и мелькнула где-то на границе сознания, когда аллигаторы принялись за объедки. Сложными окольными путями молодой мужчина добрался до своего жилища, на ходу облизывая окровавленные пальцы. Чуть помедлив, он взялся за ручку двери. Не заперто с того самого дня. Кажется, что не был здесь вечность. Дом встретил его тишиной и запустением. На столе, шкафчике и полках наметился тонкий, как мышиная шкурка, слой пыли. Половицы хранили тёмное пятно, которое больше нельзя было победить никаким моющим средством. Но, может, так и надо. Каждому богу нужен алтарь, каждому бокору – место силы. – Джой, – он сел на колени перед свидетельством изувечившей его трагедии, – Кажется, я понял, что должен делать. Сегодня я избавил от страданий женщину, которая не могла жить спокойно. Я стал её правосудием. Её местью. Сделал то, что не смогла она сама. Я – просто карающая длань, Джой, тогда как у неё есть семья, и дети, целых двое, представляешь? – по его щеке стекла слеза, – Вот кто я. Вот в чём моя цель. Я – бог мщения, Джой. Аластор… Да, я отыскал своё имя, дорогая, – его голос стал мечтательным, – Та поэма… как это было давно. Мы с тобой учили её в школе, помнишь? Такая глупость, право, и она называлась «Аластор». Мужчина запрокинул голову к потолку, словно мог смотреть на звёзды прямо через крышу. Казалось, что он молится, но он извлекал из глубин памяти слова: – «Прими же, мать миров неизмеримых, Мой строгий гимн; моя любовь была Верна тебе всегда, и созерцал Я тень твою, тьму мрачную, в которой Ты шествуешь, а сердце заглянуло Вглубь тайн твоих глубоких; я ложился И в склеп, и в гроб, где дань твою хранит Смерть чёрная; так жаждал я постичь Тебя, что мнил: быть может, утолит Посланец твой, дух одинокий, жажду Мою, поведать принужденный силой, Кто мы такие. В тот беззвучный час, Когда ночная тишь звучит зловеще, Я, как алхимик скорбно-вдохновенный, Надежду смутную предпочитал Бесценной жизни; смешивал я ужас Речей и взоров пристальных с невинной Любовью, чтоб слезам невероятным И поцелуям уступила ночь, С тобой в ладу тебя мне выдавая; И несмотря на то, что никогда Своей святыни ты не обнажала, Немало грёз предутренних во мне Забрезжило, и помыслы дневные Светились, чтобы в нынешнем сиянье, Как лира, позабытая в кумирне Неведомой или в пустынной крипте, Я ждал, когда струну мою дыханьем Пробудишь ты, Великая Праматерь, И зазвучу я, чуткий, ветру вторя И трепету дерев, и океану, И голосу живых существ, и пенью Ночей и дней, и трепетному сердцу...» Он читал наизусть ещё долго, а кошка осторожно лизала его пальцы, уговаривая отдохнуть. Наконец, усталость взяла своё, и Ал сполз на пол, сворачиваясь в клубок возле пятна: – Я буду мстить, Джой. Приносить покой и новую жизнь тем, кто этого заслуживает. И однажды, Джой, любимая, я доберусь до того, кто сломал твою жизнь. Я, Аластор, клянусь своим именем, моя дорогая. Клянусь.