Утро на губах

Холодный ветер за окном завывал как сумасшедший, грозя повыбивать к чертям промëрзшие стëкла. Небо хмурилось, становясь то фиолетовым, то переливаясь оттенками тëмно-синего цвета. Ветер крутил сухую пыль вперемешку с ещё не вымокшими в лужах прошлогодними листьями. Весна наступила мрачная, хмурая, тяжëлая. От неё веяло каким-то последним вздохом уходящей зимы, аурой беспокойного тактического отступления. В старой многоэтажке этим поздним вечером погасли практически все огни. Свет в одной из квартир близ серого балкончика не гас дольше всего, повествуя о том, что в этой квартирке обитала та самая студентка медвуза, которых можно частенько наблюдать в недорогих кафешках и просто тихих уголках любого торгового центра или парка. Они, как правило, ищут любой предлог, чтобы исчезнуть из дома, где им мешают все, кому не лень. Они — будущие слуги бесстрастного Гиппократа, для которых нет разницы между злом и добром; они готовы помочь любому, кто в этой помощи нуждается. Это даже не обязанность, это такой склад ума: нести в мир беспристрастность и жизнь, — строгие, добрые, преданные своему делу люди. Они вечно отдают работе всего себя, забывая обо всём насущном и необходимом. Вот и та девушка, что уснула сейчас головой на столе с книгами, задев щекой выключатель, была из таких. Сильная и упрямая, — её определëнно можно было бы назвать красивой, если бы не тëмные круги под глазами от бессонных ночей и не след от сгиба тетради на бледной щеке. Но даже это её практически не портило, лишь придавало оттенок усталости правильному лицу, черты которого в полутьме казались ещё мягче и приятнее. Ветер пробирался через приоткрытое окно в комнату, мазал незримым взмахом руки по столу, шевелил тетрадные страницы. Они переворачивались, щекоча щëку Валерии и являя на свет божий написанные там формулы и длиннющие тексты лекций. Казалось бы, мирная картина, несущая в себе лишь покой и расслабление глубокого сна. Если бы… … Экран лежащего рядом телефона вспыхнул, осветив голубоватым огоньком небольшое пространство вокруг себя: стол с учебниками, белокурую голову девушки, разбросанные в беспорядке листы и открытую тетрадь. Громкая трель разорвала тишину, ударила по мозгам, как молот по наковальне. Лера чуть не подскочила на стуле, стремительно выброшенная из долгожданного сна в суровую реальность. Глаза разлепить удалось далеко не сразу. Телефон звонил долго, отчаянно, как будто от того, ответит ли девушка на звонок, зависела судьба человечества. Лера сонно моргала, глядя на экран, слушая сумасшедшую трель и ощущая в ладони тяжëлую вибрацию. Только спустя долгие полминуты удалось прийти в себя и чутка стряхнуть пелену отвратительной дремоты. В последний раз собравшись с мыслями, она двинула пальцем вправо, принимая вызов и пытаясь не склоняться к столу слишком близко, — а то ещё уснëт в процессе разговора. — Алло.? — голос со сна прозвучал ужасно хрипло, почти неузнаваемо, но Лера была уверена в том, что человек, в её контактах записанный как «Этот» отличит её интонации от остальных. Так, собственно говоря, и вышло. Трубка хмыкнула в ответ на её приветствие, но вместо обыкновенно высокомерного тона вдруг послышалось почти жалобное подвывание: — Лерочка, Лер… Ты спишь? Девушка вздрогнула, испуганно сдвигая брови и буквально физически чувствуя, как глаза у неё лезут на лоб. «Лерочка»? Что-то не вязалось у неё в голове с этим обращением, что-то не сходилось, и не сходилось очень сильно. Осторожно подбирая слова, девушка просипела в трубку внезапно окончательно севшим голосом: — Д-да, Сергей, не сплю уже… — " Из-за вас» — добавила бы она раньше, но сейчас почему-то даже не подумала об этом. Ласково-жалобное «Лерочка» ударило в мозг похлеще неожиданного телефонного звонка и окончательно спутало все её планы. Оставалось только делать вид, что всё идёт так, как надо. Что жуткий-страшный террорист-работодатель каждый день называет её так ласково, что дрожат губы и сладко сжимается сердце. -… Господи, кошмар какой, — голос долетал словно через толщу воды, — Лер, я не буду читать нотации о том, что уже поздно, потому что твой режим может сказаться отрицательно на твоëм… «Твоём здоровье». Мужчина на том конце провода молчит, жмурится и тяжело дышит, — это не обязательно видеть, можно живо себе представить по смущëнному сопению в трубку. Он чуть было не проболтался. Чуть было не сказал что-то чересчур личное, что-то такое, чему не было место в коротком телефонном разговоре в три часа ночи. -… Твоих показателях. Снова наступила липкая тишина. Брошенные слова были знакомыми, но не казались от этого лучше. Скорее, наоборот: звучала в них какая-то затаëнная грусть. Как будто сам Разумовский, зачем-то позвонивший ей в такую — что? Рань? Поздноту? Уже и не понять было, где здесь начинается ночь и начинается раннее утро, — не рад был своему звонку. — Учëбы много, — Лера бросила это автоматически, поджимая пальцы на внезапно замëрзших ногах. На душе резко стало так же холодно, как и в самой комнате. — Мгм… — кажется, Серый на несколько секунд забыл, о чём хотел спросить, но что-то заставило его вновь продолжить разговор: — сможешь приехать? Лера хмыкнула. Тихо, отчаянно, уронив голову на руки. Усталость наваливалась с новой силой, блокируя все мыслительные процессы. Захотелось послать всё к чертям, в том числе и Разумовского, на которого поднялась в груди дикая обида. Явно не «давай, метнись за тридевять земель на задание» она хотела услышать так поздно. У девушки не было ни малейших оснований полагать, что она получит что-то иное, нежели эта просьба, и всё же… Что-то давящее в груди не давало покоя. Шевелилось, мучило и тянуло тоскливо. Как будто ей вообще полагалось надеяться на то, что с ней будут общаться помимо работы. — Смогу. — Это получилось коротко и почти беззлобно: по крайней мере, она искренне попыталась смягчить голос до нужной кондиции. Да и сложно ей было злобно говорить с человеком, который был ей небезразличен. — Расскажешь… Те, — Быстро поправилась, что работодатель либо не заметит прокола, либо спишет на общее сонное состояние, — Расскажете, что случилось? На другом конце провода послышался смешок Олега, едва слышный сквозь расстояние, и от которого сердце снова упало куда-то в желудок. Следом раздался жалобное «да блять» Разумовского, а затем сам Сергей уже спокойнее пробурчал в трубку: — Лер, просто нужна твоя помощь. Я на месте расскажу. Такси через пятнадцать минут будет, выйди тихо и кинь СМС, как сядешь в машину. — СМС? — Лера на секунду зависла, а потом безразлично пожала плечами, положив телефон на стол и в полутьме натягивая холодные жëсткие джинсы. Ну, подумаешь, его вдруг обеспокоило то, что она поедет с незнакомым мужчиной поздно ночью. Это нормально. Она — всего лишь расходный материал, дорогая оболочка, в которую было вложено много сил, времени и денег. Лера не позволяет себе надеяться на что-то большее. Ткань противно липла к коже, холодом пробирало до костей, голова почти не работала. И потому следующая просьба прозвучала совсем уж неожиданно: — Захвати с собой аптечку, если есть дома. Или, может, ты уже практику в Институте проходила, и вам там что-то давали? — Макарова чуть не выронила лифчик и чертыхнулась, удивлëнно замерев на месте. — Это ещё зачем? Своей аптечки нет? — прозвучало грубовато, но в данной ситуации очень уместно. — Нет, — Лера почему-то уже не удивилась, услышав в трубке голос Олега: тот, вероятно, выхватил телефон у Сергея, сурово и по-военному расценив долгие разговоры как лишнюю трату времени, — Мы часто меняем квартиру, и да, аптечки у нас нет. — Кто-то из вас ранен? — Лера подскочила как от удара шокером, услышав спокойный и немного тревожный голос. Как будто пришло осознание, которое до этого никак не лезло в голову: им нужна была АПТЕЧКА. Не костюм, не сама Лера — как бы это обидно ни звучало, — в качестве бойца, а чëртова аптечка и, судя по всему, Лера как будущий врач. — Никто не ранен, — пока Волков проговаривал эту фразу, Лера успела натянуть задом наперёд старый свитер и закинуть в сумку всё, что бесцеремонно сгребла из шкафчика, уже не боясь шума. Почему-то накатил жуткий первородный страх за «своих» людей. Хотя, будем честны: не своих, совершенно не своих. Просто почему-то дикая боязнь за их жизни захлестнула с головой вразрез со здравым смыслом, отметая доводы мозга о том, что она только что слышала их голоса — живых, здоровых, почти шутящих, хотя и несомненно чем-то озабоченных. Услышав только «не ранен» девушка застыла посреди комнаты с рюкзаком в руках и потребовала объяснений: — А что тогда случилось?! — получилось, может быть, слишком громко: так, что за стеной громко завозился отец, и Лера стыдливо зажала себе рот рукой: ну вот, разоралась, дура — сейчас проснëтся мать или Кирилл, и ей точно несдобровать. Олег фыркнул в трубку и сообщил тихонько: — Ерунда, Лер, честно. — На фоне послышался обиженный выкрик «ерунда?! «, — Никто не ранен, тем более не ранен серьёзно. Просто нужно, чтобы ты осмотрела одного любителя носить старые линзы тыщу лет. В общем, приезжай, слова про такси всё ещё действительны. — Он вдруг замолчал, засопел в трубку и буркнул виновато: — ты это, извини что дëрнули. И бросил трубку. Лера несколько долгих секунд тупо пялилась на экран мобильного, отмечая на нëм время. Три часа двадцать одна минута утра. Ещё раз выдохнув сквозь стиснутые зубы, поправляя на плече рюкзак. Она ничерта не поняла из того, что ей пытался сказать Олег, но значительно успокоилась и усвоила одно: они в порядке, но Серому требуется её медицинские знания. И, видит бог, она была готова предоставить эту помощь. Потому что… Лера решительно прогнала от себя эти мысли и, мягко повернув ручку двери, выскользнула из комнаты. Предстояло проскользнуть мимо комнат родителей и максимально тихо открыть входной замок. Внизу её ждало такси и тëмная мартовская ночь. ***** Такси летело по ночному Питеру. Мимо машины мелькали фонари с двух сторон полностью свободной трассы, и, когда автомобиль начал разгоняться, на крышу упали первые капли. Блики электрического света быстро скользили по лицу и открытым рукам девушки, что примостилась на заднем сиденье, обхватив руками плотно утрамбованный рюкзак и безразлично уставилась в окно. Лера не спала — холод ранне-весенней ночи разогнал весь сон, — но и не бодрствала до конца, просто провалилась в какую-то «дремоту с открытыми глазами», глядя в пустоту и пропуская эту пустоту через себя. Она думала. Как она вообще влюбилась в них двоих, — разных и похожих, странных и одновременно почему-то близких? Вряд ли она бы ответила когда-нибудь на этот вопрос. Тем более сложно на него было ответить сейчас, в мчащейся машине, когда глаза закрываются и мысли сбиваются в одну кучу. Просто однажды стало обыденностью мысленно называть Серого «Серëжей» и предлагать свои услуги, когда у Олега нестерпимо болело плечо. Получать от Разумовского шутливые и совершенно неофициальные щелчки по носу, — не обидные, скорее наоборот… Какие-то милые, что ли. Слушать рассказы Волкова об армии. Жить, мечтать… Буквально дышать ими. Однажды для неё стало нормально любить двоих. Как-то, наверное, так. Не стоило говорить о том, сколько было ею передумано, порой в ущерб лекциям, об их отношениях. Странных, душевных и каких-то не походящих на рабочие. По крайней мере, так казалось иногда, и за это тëплое «иногда» она готова была отдать душу. Машина затормозила возле перекрëстка, уже знакомого по многим встречам на нëм в качестве тайно-публичного места. Единственный фонарь, горевший синеватым огоньком, подозрительно мигал, когда дверца машины приоткрылась, выпуская девушку наружу. И точно: не успела машина стартануть, как осветительный прибор заморгал чаще и потух, оставляя улицу в практически полной темноте. Такси отъехало, оставляя Леру в полном одиночестве, — лишь следующий, достаточно далëкий фонарь, да увесистый рюкзак в руках, в который в спешке напихала абсолютно всë, что могло бы помочь даже при зомби апокалипсисе. Изо рта вырывались облачка плотного пушистого пара, а в кармане очень вовремя тренькнул мобильный, вырывая будущего медика из пучины собственных мыслей. На дисплее отразилось коротенькое «тебя встретить?» от Олега. Макарова рассеянно опустила взгляд. Всмотрелась. Перечитала ещё раз — затуманенные мозги отказывались выдавать сколько-нибудь значимую информацию. Ответила, наконец, с сожалением «не стоит» и решительно зашагала через абсолютно пустую проезжую часть наискосок к нужному дому. Даже на переход не пошла. Думала. Думала, пока топала дворами, понемногу начиная замерзать в схваченном с вешалки тëплом пальто, — зима, как-никак, ещё не отдала весне все полномочия. Думала, когда набирала нигде не записанный, вызубренный на память код и тянула ручку подъезда на себя. Думала, пока ехала в лифте и слушала поворот ключа в замке знакомой двери. Думала о том, что в иных обстоятельствах ни за что не упустила бы возможности прогуляться вместе с Олегом хотя бы и двух, но лишних и свободных минут. Что с радостью бы ещё раз взглянула в так полюбившиеся ей тëплые красивые глаза, в которых можно было утонуть, как в тëмном омуте. Олег ей нравился ничуть не меньше, чем Разумовский. Сильный и рослый мужчина почти на десяток лет старше её самой, с невероятно обворожительной хрипотцой в голосе, всегда готовый поддержать и дать простой житейский совет, — в такого грех было не влюбиться. Равно как и грех было не влюбиться в полную его противоположность — в грацию и артистизм, в тонкие пальцы и уверенную ухмылка, лëкое непостоянство и одновременно ловкий расчёт совершенно другого человека. Они вдвоём составляли не просто пару, они идеально подходили: как одно целое, как выложенная мозаика — дело рук искусного скульптора. Невозможно было выбрать одного без того, чтобы любить другого. Если и бывает такая крайняя степень созависимости, которую только можно себе представить, то Волков и Разумовский определëнно в такой зависимости друг от друга состояли. А Лера… А что Лера? Она давно уже зависела от них и телом, и душой, и даже не собиралась это отрицать. Какой в этом был смысл? Её наставники определëнно любили друг друга — в этом не было даже сомнений. В каждом полном заботы и нежности жесте, в каждом взгляде и мимолëтном прикосновении пальцев, плеч, локтей, была видна эта всепоглощающая любовь. Лере в этом тандеме не было места. Дверь, наконец, распахнулась после долгой минуты ковыряния в замке и отпирания многочисленных задвижек и цепочек — девушка и не помнила толком, то ли часть из них уже была, то ли сероволки всегда были перестраховщиками. Свет из коридора хлынул на лестничную клетку, являя в дверном проëме мрачного Олега, который ни слова не говоря зыркнул по сторонам и затем затащил девушку в квартиру, захлопывая дверь. Лера могла лишь тихонько ворчать под добродушные «тысячу раз извини» от телохранителя, который, по крайней мере, испытывал хоть какие-то угрызения совести. Свет в квартире фактически не горел. Только коридор да зал были освещены лампами под потолком, которые отбрасывали на пол причудливые тени. В остальных частях этих странноватых апартаментов царила кромешная тьма, в которую хотелось бухнуться и проспать там часов тридцать. … Впрочем, желание поспать рассеялось сразу же, стоило девушке шагнуть в саму залу и увидеть творящееся там безобразие. Сергей сидел на подлокотнике дивана, скрючившись в три погибели и остервенело растирая лицо руками. Стоящая рядом плошка с водой грозила перевернуться с минуты на минуту, балансируя на самом краю. Лера аж застыла на секунду, завидев такое удивительное зрелище. Разумовский, с красными, воспалëнными глазами и мокрыми щеками — то ли от слëз, то ли от той же воды, — в пижамной кофте, встрëпанный и несчастный, — он выглядел поистине удручающе и очень странно. Не было в нëм обычных для него пафоса и иронии, которые призваны были отталкивать людей, но Леру почему-то только привлекали. Словно в этом неярком свете, когда сам преступный гений нуждался в помощи, обнажилась его натура, а оболочка сползла неровным лоскутом, открывая спрятанное и ценное. Серый вжался в спинку дивана, когда увидел замершую на пороге Леру — чуть не зарычал от неожиданности, хотя сам же звонил и приглашал приехать. Наверное, не думал, что придëтся представать перед ней таким — уязвимым и нуждающимся в её помощи, — и оттого бесился только сильнее. Когда девушка подошла к дивану, Сергей уже не сидел на подлокотнике: сполз вниз, на основную и предназначенную для сидения часть мебели, даже ноги на пол опустил, а не стал скрещивать под пятой точкой. Отнял руки от лица и косился сердито и ещё пытаясь из себя что-то изображать. Только порой морщился, демонстрируя свою боль и неприязнь. Лера охнула, глядя на покрасневшие веки, сеточку артерий на розоватом глазном яблоке и какие-то мутные круги, видневшиеся на самих глазах. Серый пожал плечами, ещё раз моргая и немного подаваясь к ней навстречу. Подвинулся на диване и сердито пробурчал: — Наконец-то… Знаешь, что со мной? — Да что с тобой, и так понятно, — Олег ввалился в комнату, чуть не задев Леру и на ходу бормоча извинения. Остановился посередине и с гордым видом сообщил, помахивая белой продолговатой коробочкой: — Ты линзы одноразовые сколько дней подряд носил? — Ну справедливости ради я их только один раз надевал, — не собирался сдаваться Сергей, — так что по факту они выполнили своё одноразовое предназначение. — По факту ты только что ныл что умираешь и просил позвать Лерочку побыстрее, — парировал Олег и, заметив, что их гостья уже не шарахается и не переживает за их жизни, развëл руками: — Вот такие у нас дела. Лера честно пыталась не засмеяться. Вот совершенно искренне. Но увы, при взгляде на забавно приподнимаются олеговы брови, а Сергей жмурится и сам пытается не улыбаться от абсурдности ситуации, — понимает, что сам в это всё влип, — смех прорывается наружу бурлящей волной веселья. Лера смеётся заразительно и громко, её с этим смехом словно отпускает, как отпускает сведëнную судорогой мышцу. И Олег с Сергеем наблюдают за тем, как вздрагивают сильные плечи, — жилистые и сухие, они кажутся сейчас мягкими и беззащитными. Может быть, дело в надетом наизнанку толстом свитере, или в том, какой устало-расслабленной выглядит девушка, — это даже не столь важно. Просто она тоже словно сбрасывает маску в ответ на чужое откровение. Становится другой — живой, искренней и даже домашней. Исчезают вечно сцепленные на тренировках зубы, как и жутковатый оскал; серьëзная сосредоточенность сменяется заботой. Она садится на край дивана, вежливо, но твëрдо просит у Олега чашку кофе, «а то сейчас заснëт», а у Разумовского — не дëргаться и сидеть ровно. В каждом её жесте виделось им обоим выверенное и чëткое «я тут врач, я знаю» и тëплое желание успокоить Серого, который с испуганным видом смотрел на разложенные на диване щипцами и пинцетами. Всё-таки кое-что у Макаровой имелось и дома — четвёртый курс как-никак, некоторую практику девушка проходила, да и линзы носила. А когда Олег появился на пороге с чашкой горького напитка и тарелкой мокрых чайных пакетиков, Разумовский, видимо сдался. Прохныкал что-то про дикую резь в глазах, — что явно было правдой: судя по его состоянию, мужчина энное количество времени провëл, пытаясь не обращать внимания на боль и самостоятельно вытащить линзы, — и послушно подставился рукам Леры. Сначала не рассчитал: неловко ткнулся в ладонь подбородком, сгорбившись и отдавая себя на милость будущей офтальмологине. Лера хмыкнула, отточенным жестом перехватывая чужой подбородок, хотя сердце и рухнуло в пустоту, сжимаясь особенно сильно. Свет фонарика выхватил покрасневшие глаза, на которых красовались сморщенные линзы. Девушка сдвинула брови и сильнее сжала пальцы на чужом подбородке, чтобы её неожиданный пациент не стал вырываться в самый неподходящий момент. От близости мужского тела — жилистого и сильного, несмотря на худобу, — от жара ладоней, которые Сергей непроизвольно опустил ей на колени, пытаясь найти опору и не морщиться от боли, — от всего этого в горле мгновенно образовался комок, а в свитере стало вдруг невыносимо жарко. Лера сильнее сжала губы, подцепляя пинцетом с мягкими кончиками просроченную линзу. Разумовский тут же закрыл свободный глаз, заморгал, забавно жмурясь и кривя донельзя красивые тонкие губы. Девушка сделала над собой усилие, чтобы не смотреть. Не смотреть, не думать о том, какие эти губы на вкус и не пытаться предпринять ничего больше профессионального вмешательства. Выдавленная в глаз чайная заварка — (ну а что? Я ещё не работаю по профессии, и лекарств у меня нужных нету, чë вы хотите) — оставила влажную дорожку на бледной щеке. Лера внутренне вздрогнула, подобралась вся, как перед прыжком — уж слишком сильным стало вдруг желание провести по этой дорожке языком, коснуться губами сомкнутых век и облегчить боль. Слишком неправильным. Взгляд сам собой поднялся с плеча собственного её шефа до глаз его же телохранителя, что прислонился к косяку в дверном проëме. Статный, красивый и какой-то особенно обворожительный в не слишком ярком электрическом свете. Глаза Олега отражали в себе темноту. Да, именно так, — густую, приятную, до мурашек сладкую темноту. Лера так и застыла с поднятой рукой и без возможности опустить её обратно. Зря она это сделала. Ой как зря. Зря посмотрела, зря прикоснулась, зря позволила себе даже мысль о том, что может их любить. Она не имела права. Девушка как-то чересчур резко мотнула головой, прогоняя морок. Быстро и хирургически точно извлекла вторую линзу и с тяжëлым сердцем отпустила острый подбородок рыжего лиса. Сергей фыркнул, немного отстраняясь и потирая подбородок пальцами. — Я уж думал, челюсть мне отломишь, — смотрел расфокусированно и нечëтко, но язвил вполне в своём духе. — Прости. — Лера приняла из рук подошедшего Олега марлевую повязку, другой рукой выжимая лишнюю жидкость из чайного пакетика. Кивнула Сергею, понукая прикрыть один глаз и накладывая своеобразную повязку. Безумно красивая. Очень сонная. Выпившая до половины странный кофе из чашки и не менее беззащитная, чем двое людей, которые в коей-то мере зависели от правильности её поступков, — кто физически, а кто морально. Повязка на одном глазу Разумовского смотрелась мило. Нелепо, смешно, — но было что-то особенное в её сочетании с растянутыми в улыбке тонкими покусанными губами. Лера в который раз зависла, не в силах поднять взгляда от этих губ. Сергей довольно жмурился, получив, наконец, освобождение от покорëженных и раздражающих глаза линз. И, — Макарова могла в этом поклясться, — смотрел на неё не отрываясь. Время как будто замерло, застыло на те долгие мгновения, в течение которых Лера готовила вторую повязку, а Серый собирался с мыслями, чтобы высказать коротенькое: — Спасибо, без тебя было бы никак. — Ерунда, — Лера даже немного смутилась. И хотя давала себе твëрдую установку «не реагировать», под рëбрами всё равно предательски потеплело, — Я бы всегда… Глаза она поднять не успела. Закончить предложение — тоже. Просто в один момент в губы ткнулись чужие, немного влажные и горячие, а на затылок легла чужая рука. Лера вздрогнула, дëрнулась испуганно, а затем притиснулась ближе, уже плохо соображая, что происходит. Обоняние щекотал запах чужого тела, слабый, почти выветрившийся привкус чужих духов и аромат незнакомого чая. Горячий язык скользнул по губам, не надавливая и не принуждая, лишь прошëлся по кромке зубов, каким-то образом задевая все чувствительные точки. От поцелуя повело сразу же, сбилось жаром внизу живота. Лера, почти не соображая, что происходит, потянула мужчину к себе, вздохнула в чужие губы. Оторвалась лишь затем, чтобы глотнуть ещё воздуха и снова вернуться к поцелую. Вот оно. Сбылось. Её рейтинговый сон наяву, кошмар и одновременно мечта. И даже если это был действительно сон, она не собиралась прерывать его раньше времени. Разумовский сам разорвал поцелуй. Мягко отстранился, глядя одним глазом — Лера только сейчас заметила, что на её собственной щеке остался мокрый след от чайного пакетика. Проворчал что-то еле слышно, а поняв, что растрëпанная и оцепеневшая от ирреальности происходящего Лера его не услышит, повторил погромче. — …Целоваться с чайным пакетиком на глазах — полный отстой. Иди вон, Олега целуй, если хочешь. — Разумовский бубнит обиженно, смешной и до сердечной боли милый. По щеке течёт крепкая заварка, покрасневшие глаза глядят с признательность и, — ей не показалось? — любовью. — Нечего было носить разовые линзы неделю, — ворчит на автомате Лера, поджимая под себя одну ногу, но всё-таки косится на замершего в дверях Олега: ну как и правда… Его тоже можно? Скорее всего, нельзя. Не бывает так, чтобы две мечты сразу. В реальности. Всё в этой комнате прыгает у неё перед глазами. В свитере жарко, ладони взмокли и голова идёт кругом. И Олег. Олег подходит медленно, крадучись, гипнотизирует своими глазищами. И Лера понимает, что пропала уже давно. В их глазах, жестах, взглядах, в них самих. И она жить не может без этих мужчин. Поднимается с дивана, словно заворожëнная. Сергей наблюдает за тем, как в искусственном свете соединяются воедино два сильных тела, как девушка сама, внезапно расхрабрившись, направляет Олега за подбородок, заставляет склонить голову и снять её губы своими. Он слышит шëпот телохранителя в поцелуй: «мы знаем, Лер, что ты для нас всегда готова. И мы. Мы тоже». И это ломкое, хрупкое " Мы тоже» звучит жарче любого признания в любви, даже жарче, чем температура между телами Волкова и Макаровой, когда они исступлëнно целуются под пристальным взглядом голубого глаза. … Лера зевает. Она устала, и её неимоверно клонит в сон, несмотря на, казалось бы, допитую чашку кофе. Она сидит между двумя международными террористами, под тëплым пледом, слушая какие-то отвлечëнные рассказы о детстве двоих мужчин и их разных, но сходящихся потом вместе дорогах. Разумовский с повязкой из чайных пакетиков на лице, Олег в какой-то странной футболке, где на груди из-под пледа виднеется острая волчья морда. Лера засыпает, не в состоянии поддерживать разговор и чувствует себя самой счастливой на свете. Несколько минут спустя и разговор её наставников понемногу сходит на нет. Разумовский гладит шею и щëку девушки, на ощупь находя и ощущая, как жаркой пульсацией сжимается сердце. Ему хорошо. Их девочка, славная родная девочка приняла их чувства, не испугавшись и не прячась в своём коконе, как пряталась от родителей, учителей, даже брата и двух единственных подруг. Она им доверилась. И перед тем, как провалиться в дремоту, — глаза уже не болят почти, а стрелка на часах неумолимо ползёт к пяти утра, — остаëтся только один невыясненный вопрос. -…Ты ведь ей не кофе дал, верно? Олег только хмыкает в ответ, скрипит диваном и рвано вздыхает. Поднимается, осторожно, чтобы не разбудить Леру, и оставляет поцелуй на губах вечного любителя сидеть за монитором, не меняя линз. — Цикорий и лëгкое снотворное. Почти не отличить. Забегалась, бедная. Он говорит, очевидно, про Леру, и рыжий гений понимающе хмыкает. Трëтся носом о щëку девушки, не в состоянии удержаться от приступа странной нежности по отношению к ней. Как вообще возникли эти чувства? Да никто из них не ответил бы на этот вопрос. Да и говорить об этих чувствах они будут уже завтра. Утром, на свежую голову, и, — он уверен, — договорятся. За окном плещется холодное утро. А у них выключен свет, один плед на всех и такая же одна на всех любовь.