Lost souls feelings

Пьяницы — это люди, на дне души которых ничего не осталось. Лишь огромные пустоты, прямо как в почве земли, которые созданы для того, чтобы их чем-то заполняли, как-то "утрамбовывали". Ведь абсолютно у каждого человека так? Необходимо чем-то заваливать эти пропасти, дабы уверенно держаться на ногах и не бояться внезапно провалиться в неизвестность. Просто кто-то выбрал алкоголь. Пьяницы — это люди, внутри которых ничего не осталось, и это точно не про Ацуши. Ведь жизнь прекрасна под алкоголем, когда ты его контролируешь: вот ты заплываешь в ту стадию, где все чудесно, настроение повышается, доброта в злом тебе рождается, расцветает, увеличивается до нескончаемых габаритов. Ты словно создатель сам себя, рождающий только лучшее и искреннее. Спокойно слушаешь человека, делая вид, что тебе интересно его слушать; улыбаешься всем по-настоящему, искренне; до слез смеешься над шутками последнего сорта; сам несешь какой-то бред, за который даже немного стыдно, а потому нужно выпить ещё чего-нибудь, ещё более крепкого, но не слишком много... И как легко внезапно перейти ту самую грань. — Блять, — разочарованно вздохнул Ацуши и вернул бармену пустой бокал, предварительно громко и резко стукнув им по столу так, словно пытался разбить. Преимущество этого парня в том, что он был настолько подкован во всем этом деле, что почти сразу понимал, что выпил лишнего, и настроение из хорошего скоро скатится в какой-то темный кошмар, вбирающий в себя раздражение, ворчливость, чрезмерную придирчивость и желание закрыться от людей и одновременно выместить на ком-то свою агрессию. Он ненавидел свои вспышки гнева и с кем-то конфликтовать, и пожалуй, мог бы направить их на себя или проигнорировать, но не в моменты, когда в крови нужное "топливо", а в душе дерьмо собачье. Можно сказать, что отношения с алкоголем похожи на абьюзивные эмоциональные качели, из которых не выбраться — слишком сильно раскачало. Или под ногами смертоносная лава. Скорее даже всемирный потоп, а ты не умеешь плавать, да и учиться этому не собираешься. Мужчина, сидящий рядом и увлеченно рассказывающий о том, почему так сильно не любит правительство и, что, вообще, в этой несправедливой стране нужно все менять, наконец-то замолчал. — Что такое? — не понял он резкой смены настроения спутника. — Душно стало, — пошутил тот, зная, что его не поймут, а потому стало ужасно смешно. Сквозь смех он еле выговорил: — Давай тему сменим. "Хотя лучше тебя сменить, душнила неисправимый, даю тебе последний шанс", — мысленно закончил парень, лег на руки, распластавшиеся по столешнице, и кое-как закинул нога на ногу, неслучайно ударившись коленом о чужое колено. — О чем тогда? — двусмысленно усмехнулся мужчина, и тут Накаджима понял, что его радар на более менее достойных мужчин не подвел. Хотя этот все равно тормознутый. — Обо мне, например, — снова улыбнулся парень но уже еле-еле. Не желая даже слушать своего оппонента, который смущался и говорил все-таки желанные, но такие заезженные комплименты, что аж тошно становилось, он оглянул помещение и посетителей. Все немного плыло и будто бы кружилась голова из-за неудобного полулежачего положения и того, что он смотрел на все одним глазом, пока второй был скрыт за локтем, но это даже забавно. В этом баре Ацуши работал уже пару лет, поэтому даже с закрытыми глазами мог бы воспроизвести его в голове и рассказать как все выглядит и где находится. Действительно ли смог бы? Он прикрыл глаза и тут же представил это помещение именно со стороны входа, чтобы не запутаться на плохо соображающую пьяную голову. Первое, что парень видел почти каждую ночь, переступая порог этого заведения, это аккуратную на вид мощную барную стойку, сделанную много лет назад из какого-то дерева, и множество раз покрытую лаком, которым она, пережив тысячи раз выливающийся на неё алкоголь, уже и не пахла. Из более примечательного можно было отметить бармена, работающего в ночное время, — самое лучшее, пожалуй, из "декора". А все потому, что он и внешности был приятной и на алкоголь Накаджиме, который являлся его другом, давал скидку. А далее все было дешево, неинтересно, неоригинально, как эта джазовая музыка, беспрерывно крутящаяся в граммофоне, ненавязчиво и осторожно сводящая с ума: тяжёлые деревянные столики и стулья; в самом темном углу бара, куда справлялись самые конченные пьяницы, имелись даже пластиковые стулья. Из декора была какая-то странная ерунда в виде засохших растений; старых, но довольно изысканных ламп; каких-то изрисованных карт, наверное, что-то типа «таро», ведь хозяйка любила всякую астрологию, гадания и прочую дичь. Каждое утро эта женщина гадала на кофейной гуще себе и другим несчастным работникам, оставшимся тут до утра, или пришедшим слишком рано посетителям, то есть не просыхающим алкоголикам, которым тут только поселиться и осталось. Вот она — причина по которой парень не пил кофе в этом месте, старался не заснуть здесь, и клиентов выбирал таких, которые имеют деньги или хотя бы мозги, чтобы не остаться в здешних "комнатах для уединения", в которых из чистого были только простыня на кровати, в лучших случаях, и временами полы. Мог бы Ацуши работать в лучшем месте? Наверное. Только вот ему почему-то и здесь хорошо. Чем-то притягивала эта атмосфера медленной разрушаемости, впитавшаяся и в мебель и в здешних посетителей, проебывающих себя и свои кошельки. Об их проебанных жизнях даже не было смысла уже говорить, все итак предельно ясно. Кстати о посетителях... Накаджима осторожно приоткрыл правый глаз и осмотрел сегодняшний народ. Первым делом его взгляд устремился в прямом от себя направлении, где у самого окна сидел явно состоятельный человек в дорогом пиджаке какого-то иностранного бренда и с нетронутым стаканом коньяка на столе, и там же заинтересованно остановился. Давненько такого не было. Всей Йогогаме было известно, что в этом баре одни из лучших, то есть отчаянных, безотказных и не защищаемых начальством, проституток города, поэтому сюда частенько заходили подобные богачи. Вот только некоторые из них были психами конченными, которых побаивался даже Ацуши, хотя своей извращенностью тоже мог похвастаться, но табу и чувство гордости были и у него. Прямым текстом говоря, на туалетные темы он не согласился бы. И садист из него хреновый... Он в отвращении скривил губы, вспоминая мерзкого богача, который просил унижать себя, избивать плетью и даже царапать ножом. В какой-то момент парень даже вошёл в раж и ощутил своё могущество и превосходство над другим человеком, и, наверное, потому на подобное больше и не решался. Выпускать свою сдерживаемую агрессию на других людей приятно, даже слишком, так что лучше вовремя остановиться. А конфликтовать можно было и с тем, кто мог бы защищаться, это приносило больше умиротворения. Иногда удар под дых — лучшее отрезвляющее, по крайней мере, для такого как Ацуши. Мужчина вдруг повернул голову, словно заметил на себе внимательный взгляд. Накаджима уже успел довольно сильно протрезветь, и настроение его ожидаемо опустилось на самое дно, поэтому привлекать к себе кого-то не особо хотелось, тем более богача с гребанными тараканами в голове. Отстойная ночь сегодня выдалась. Лучше пойти домой и проспаться. Мужчина мило улыбнулся, явно не выкупая чужое настроение, а парень "приветливо" сощурил глаза, хотя даже не улыбался. Где-то он вычитал, что улыбаться надо и глазами, то есть прищуривать их, чтобы вышло более искренне и приятно. Он снова вздохнул, с громким хрустом в позвоночнике выпрямился, чуть не свалившись со стула, и опустил параллельно полу затекшие от долгого лежания на столе руки. — Тачихара, умираю! Бармен усмехнулся и протянул приятелю стакан воды. — Я думал ты уже спишь. И тот душный чувак тоже. Ацуши только сейчас осознал чужое отсутствие. Вот насколько надо быть скучным, чтобы даже твой уход не заметили? — И почему он ушёл? — недовольно фыркнул парень. Черт, можно было вытрести с него денег ведь. Да ладно, поздно жалеть. — Потому что думал, что ты уснул? — «ответил» бармен, саркастично изогнув бровь. — А, — только и выдал его друг, постучал пальцем по виску, то ли восхищаясь чужой гениальности, то ли поражаясь своей собственной тугодумости, и залпом выпил стакан с водой, хоть немного утолив сухость во рту. — Домой пойду, — решил он и уже неловко сполз со стула, как вдруг кто-то схватил его за локоть. Накаджима резко обернулся и чуть не упал снова — перед ним стоял тот же мужчина, который минуту назад преспокойно сидел у окна. Его вино осталось нетронутым, наверное, пить в этом месте побрезговал. — Могу вас проводить, — любезно предложил он и дружелюбно улыбнулся. Из-за проседи в его волосах парень решил, что тому больше сорока. И какой-то он "мутный", неизвестно лишь насколько. — Я и сам в состоянии дойти, — отзеркалил он чужую улыбку, но тут же напрягся, ощущая насколько больно сжали его локоть в ответ. Тачихара уже занимался своими делами, даже не обращая внимания на друга, и Ацуши мгновенно решил поискать поддержки в зале. Конечно, всем было плевать, у каждого тут своё веселье: кто-то пил, кто-то флиртовал с другими проститутками, кто-то кричал бессвязный бред в пьяном угаре, кто-то только-только отходил с тяжелейшего похмелья. Взгляд парня обреченно обратился ко входу который также был и столь желанным сейчас выходом, и тут он заметил его — самое настоящее, трезвое «спасение», которое тоже чувствовало сложившуюся напряженную обстановку. Им оказался совсем молодой парень, сидящий в одиночестве у столика возле самого входа. Он был в чёрной рубашке и штанах, заправленных в ботинки из грубой кожи. Руки незнакомца были скрещены в закрытой позе у груди, одна нога закинута на вторую, а плечи ссутулившиеся, но совсем не расслабленные. В нём чувствовалось какое-то необъяснимое напряжение, словно он готов сбежать в любой момент, ожидая какой-то внезапной катастрофы; и, тем не менее, парень держался и неуютно сидел на месте, в попытках даже не просто унять, а на полном серьезе «победить» свою тревогу. Он казался сильным и сломленным одновременно. Чего точно не скажешь об этом мелком самоуверенном снобе, который явно не собирался освобождать свою наживу добровольно. Ацуши сделал глубокий вдох и расслабленно улыбнулся на выдохе, послушно садясь на своё место, которое не удалось покинуть, зато его руку наконец отпустили. Незнакомец, сидящий у самого входа, продолжал смотреть на развивающуюся ситуацию, но, кажется, не собирался даже в неё вмешаться, хоть и видел паникующий взгляд Накаджимы. Последний горько усмехнулся и глазами сказал «предатель». Тот в ответ лишь отвернулся, опустив взгляд в стол, отчего волосы упали ему на глаза, и Ацуши не особо понимал, стыдился он своего бездействия или ему искренне плевать. И правда, кому нужны твои проблемы? Выкручиваться всегда приходится самому. Парень качнул ногой, закинутой на другую, и каким-то краем глаза заметил, что так же нервно качал ногой его "спаситель", продолжая изредка поглядывать в их сторону. Он решил первым завести разговор со своим нежданным клиентом, надеясь управлять ситуацией самостоятельно. — Что ж... Не расскажите что-нибудь о себе? Мужчина протянул ему бокал вина и уклончиво ответил: — Я ничего интересного из себя не представляю, к сожалению. Но к интересному меня влечет. Последнюю фразу можно было расценивать как намек, а второй бокал чего-то более крепкого как попытку споить. "Все с вами ясно," — подумал Ацуши. Этот сноб точно из неадекватных извращенцев, даже по взгляду была видна его истинная натура. Из решений с наиболее благоприятным исходом было только предложить меньшее, чтобы уже отвалили, плевать даже, если не заплатят. Но что, если этот идиот не остановится? Тогда стоило бы уединиться в туалете, туда ведь могут зайти в любой момент, и, может, даже откликнуться на чужую беду? Как же отстойно рассчитывать на чужую помощь в этом мире. Хуже только то, что ты никогда не знаешь наверняка, придет эта помощь или нет. Так Накаджима и решил следовать своему "горе-плану", а его нежеланный оппонент, к счастью, согласился. Мужчина спокойно ощущал себя в прокуренном и заблеванным туалете этого бара, скорее, даже по-настоящему уютно. Когда он зашел в самую дальнюю кабинку и закрыл дверцу, Ацуши почувствовал себя полностью и безвозвратно отрезанным от мира и спасения, изолированным от безопасности. Тем не менее, он привычно опустился коленями на грязный пол и расстегнул чужую ширинку. В уборную кто-то вошел и включил кран, видимо, мыл руки. Ацуши решил не тормозить, чтобы закончить быстрее и вобрал в рот небольшой член до основания, начав усердно отсасывать. Тут клиент больно схватил его за волосы и стал двигаться сам. К горлу подкатила тошнота, и парень уже даже не мог понять от чего именно его тошнит: от вони в уборной, количества алкоголя в своём организме или из-за этого мерзкого убожества, из плюсов у которого были лишь деньги. Явно не из-за ущербного размера этого полностью затвердевшего стручка. На глаза выступили слезы обиды и злости, усердно закапываемых внутри. Успокаивало лишь присутствие какого-то человека, моющего руки до странного долго. Благодаря этому бедняга чувствовал себя более менее в безопасности. Клиент задолбился в рот ещё быстрее, а потом резко кончил, что было предсказуемо быстро. Парень тут же открыл стульчак унитаза чтобы блевануть. Его трясло и тошнило несколько минут, а этот чокнутый клиент смотрел на все это и снова надрачивал, тяжело дыша. Это пугающее и омерзительное дыхание стопроцентно будет преследовать Накаджиму в кошмарах или, как минимум, непроизвольно отложится в долговременной памяти. — Съеби, блять, — из последних сил прохрипел он, когда его наконец немного отпустило. Мужчина достал из кармана деньги, сунул их в задний карман джинсов парня, потрепал его по волосам и молча покинул уборную. Некоторое время Ацуши продолжал сидеть на полу, медленно приходя в себя. Дерьмовые дни случаются, остаётся лишь переживать их. А как иначе? Жизнь несправедлива. Не имеет значения, кем ты работаешь, сколько зарабатываешь, кого любишь. Если тебе действительно всегда тотально не везёт, то просто смешно и глупо рассчитывать на удачу в будущем. — Я жалкий, жалкий, жалкий, — шептал парень так отчаянно и громко, словно хотел, чтобы его убедили в обратном. Словно ждал комплиментов, хоть даже и самых ничтожных. Как обычно он это делал. Но никого в этом гребанном туалете не было. Смог бы он жить лучше, найти лучшую работу и зарабатывать другим путей? Иногда даже ему не верится, что такое возможно. Вся его жизнь была, есть и будет каким-то ублюдством, по-другому просто никак. Ещё и это непонятное чувство, засевшее в глубине души, если она у человека и была, тем более у такого, как Накаджима. Что-то словно сдавливало в грудной клетке, хотело раскрыть её нараспашку, выйти, получить лицо и быть названным, просилось наружу, на свободу, которой не было. В гробу парень видал все эти «не держи эмоции в себе», «не будь лицемером», «стань настоящим, ведь это красиво». Потому что когда он вдумывался и погружался вглубь себя, то видел только кучу заебанного дерьма, примитивного мяса с нулевым ай кью. Стоило ли показывать такое обществу, если было отвратительно видеть это даже самому? А что насчет эмоций... Как вынести что-то из себя, если ты даже не знаешь, как именно оно называется, что из себя представляет, насколько оно опасно? Не случится ли какая-то необратимая катастрофа? Накаджима хмыкнул своим мыслям. Сам зарыл в себе все чувства, сам теперь и мучался от непонимания. Одно он может сказать точно — то, что неуютно копошилось в его душе сейчас, сминая грудную клетку, было чем-то похожим на пустоту, чем-то, что граничило с ней; словно что-то такое было, но словно и не было вовсе. А Ацуши, гребаный проститут, человек без какого-либо предназначения в этой жизни, отброс, который даже не утилизировать нормально, понять подобное не мог. Зато умел строить из себя другого "человека". Притворяться даже здорово. Осознанно манипулировать. Видеть только выгоду и непременно получать её. Как бы сильно это не изматывало поначалу, потом ты привыкаешь и уже теряешься полностью. Даже не врешь миру и себе, а твоя личность, твоё внутреннее "я" просто исчезает с лица этой планеты. В отражении зеркала ты один, а внутри себя совершенно другой; есть "ты" из прошлого, а есть из настоящего, и вы оба не имеете ничего общего, вас ничего не связывает. И это нестрашно. Страшно — это умереть, так и не узнав себя. Погибнуть от медленного самоубийства; уничтожения всего, что от тебя осталось; разрушиться, как и все бордели, в которых однажды закончится алкоголь и даже самые отчаявшиеся проститутки, ненавидящие секс, но, боящиеся остаться без дозы, и совсем немного пугающиеся факта старости. Факт ежесекундного умирания на протяжении всей жизни, от собственного появления на этот безбожный свет до конечного исхода, каким бы он ни был, кажется, никого особо не пугал. По сути, мы даже не живем. Мы постоянно умираем. Безвозвратно, бесцельно и бескомпромиссно. Нужно снова набухаться. В уборной была абсолютная идеальная тишина, за исключением шума воды, льющейся из незакрытого кем-то крана.