Lost souls feelings

Ацуши проснулся поздно. Он понял это сразу же, как открыл глаза и почувствовал себя подозрительно выспавшимся. В комнате было довольно темно из-за задвинутых тёмно-серых штор. Наверное, именно по причине полумрака парень и проспал так долго, ведь в своей квартире его будил как раз солнечный свет, пробивающийся сквозь легкую полупрозрачную занавеску. Акутагавы в кровати не было, и, судя по прохладе на его помятой стороне простыни, проснулся он давно. Накаджима тяжело вздохнул, когда события вчерашнего вечера навязчиво замелькали в его сознании. Не стоило больше об этом думать, он же обещал. Он лениво потянулся, встал с кровать, аккуратно заправил её и распахнул плотные шторы. Пространство сразу же озарилось светом, и теперь стало немного спокойнее. Акутагава тем временем готовил завтрак на кухне. Проснувшийся гость по запаху подумал, что это пекутся блины и угадал, хозяин этой квартиры действительно умел такое готовить. Правда, разводил вокруг себя невероятный бардак, который сам, наверное, не уберет, но и на том спасибо. — Доброе утро! — бодро произнёс Накаджима. Рюноске обратил внимание на только пробудившегося и тут же отвел взгляд. — Утра, — коротко поприветствовал он. Гость на этом не остановился и, подойдя к парню вплотную, обнял его со спины, и через плечо, на которое уперся подбородком, стал наблюдать за процесс готовки. Кончики волос Акутагавы щекотали нос и потому хотелось чихнуть. — Как дела? Брюнет кривовато усмехнулся: — Один из наистраннейших вопросов «во благо приличия», на который в большинстве случаев не знаешь, как честно ответить. Если правда интересно, то спрашивай конкретнее, что ты хочешь услышать? — Что сейчас чувствуешь, например? — немного помедлив, Ацуши всё же задал уточняющий вопрос. — Ничего. Доволен? — Подробности..? А… Хотя, о каких подробностях тут может идти речь. — Один человек говорил мне, что мы ничего не чувствуем лишь потому, что нам так однажды захотелось. Думаешь, это наша вина? Или факторов слишком много, чтобы разбрасывать на всё свои обвинения? — Думаю, что хватит нас винить! Мы в чем-то виноваты, а в чем-то нет, не столь важно. Наша задача — разгребать все это, просто потому что приходится. Рюноске затих, явно раздумывая над этими словами. Ацуши заметил подгорающий блинчик на сковороде и взял лопатку в свои руки, чтобы перевернуть. Вышло, конечно же, не очень, отчего Акутагава раздражительно вздохнул. Гость невозмутимо продолжил наблюдать, решив сменить тему. — Не поверю, что ты так каждое утро готовишь. — Я и не каждое, — хмыкнули в ответ. — Просто сегодня захотелось... — Из-за меня? — Да. Съешь и упëздывай давай. — Как грубо! — 24 часа уже прошли. И правда... — И что? — громко фыркнул Ацуши, отчего зашевелились чёрные локоны брюнета. — Мы и дальше общаться можем. — Угу, — мутно ответил тот, выбираясь из чужой хватки, словно кот, который боялся обидеть хозяина этим действием, но в то же время срочно нуждался в личном пространстве. Накаджима тем не менее успел чмокнуть его в щеку, вызвав очередное негодующее и смущенное цоканье в ответ. Каким-то нетактильным этот парень не казался. Наоборот, он явно желал человеческого тепла и заботы, однако то ли настолько от этого отвык, то ли боялся получить внезапный нож в спину. Следующие пол часа парни ели в тишине, которую Ацуши как мог разбавлял своими историями. Собеседник тоже рассказал парочку забавных моментов из своего прошлого. Накаджима воспринял это как признак доверия и был очень собой доволен, ведь уже знал, что Рюноске кому попало что-то о себе не рассказывает. — Позвони мне! И, когда я сам тебе позвоню, только попробуй не взять трубку, — пригрозил Накаджима, стоя у порога. Ему действительно нужно было уходить? Почему бы не побыть тут до вечера хотя бы? У Акутагавы есть какие-то дела? Или просто "кто-то" есть? — Хорошо. Уходящий внимательно осмотрел приятеля. Казалось, что ничего не изменилось. Акутагава был таким как всегда, ничего, пожалуй, особо тревожащего в нём не было. Но чувства, запертые в этих глазах, Ацуши теперь понимал, видел без каких-либо помутнений, словно через чистое прозрачное стекло. Он видел усталость и страдания, несмываемым пятном въевшиеся в чужие тело и душу, бесконечный мрак, который уже не пугал, и тревогу, словно вот-вот обязательно случится конец света, и, это хоть и желаемо, но безумно страшно... Действительно, страшно. Однако, у Акутагавы не было выхода из этой боли, которая комфортно прижились в самой глубине его сознания, настолько ей было уютно, и настолько тяжело это все переносил обладатель. Ему действительно было очень тяжело... А дальше будет ещё труднее. И Накаджима не знал, как помочь. Не знал даже, возможно ли избавить парня от боли, хотя бы немного. Пораниться самому было не страшно, страшно было сдаться кому слез, бескомпромиссно подступающему к горлу. Посчитав, что Рюноске на сегодня справится один, он кивнул сам себе и хотел было уже обнять его на прощание, но передумал. Наверное, тот в объятиях не особо нуждался, ему хотелось побыть одному? Или чего же он хотел? Спрашивать об этом было как-то странно. Отмахнувшись от внезапного беспокойства, парень бросил наигранно бодрое «Пока» и вышел за дверь, которую за ним незамедлительно заперли. В ту же секунду захотелось вернуться обратно, обнять Акутагаву и остаться с ним навсегда, на это столь невозможное и соблазнительное "всегда", однако... Что-то было сильнее. Наверное, внутренняя гордость душила. Определённо, самое глупое чувство, что может быть у человека. Нужно будет обязательно позвонить через пару часов. Ацуши поплелся домой, задумчиво смотря себе под ноги. Он надеялся, что отношения с этим парнем стабилизируются, тот научиться доверять и поймет, что новый знакомый всегда готов его выслушать и поддержать. Разве Накаджима не показывал всем видом свою заботу? Разве можно такое оттолкнуть? Конечно же, нет. Рюноске ещё оттает, просто ему нужно время. Вернувшись домой, он обнаружил сообщение в телефоне и уже обрадовался, посчитав, что оно от того, о ком он все это время думал, однако писал Тачихара, звал гулять. Пора, наверное, все ему рассказать? Каким образом эту правду до него донести, конечно, вот в чем вопрос. Накаджима решил повременить, все таки они с его новым знакомым не в каких-то серьёзных отношениях, поэтому особо и нечего рассказывать. Вместо этого он написал приятелю, что «ещё подумает» и пошел обрабатывать свою татуировку. И что теперь делать два часа дома? Скука была смертная, мерзко было смотреть на этот пустой дом, на скучающего себя, спать не хотелось, но и делать больше нечего. Странно быть одному, на людях ты хотя бы контролируешь себя, притворяешься кем-то. А сейчас? Зачем кем-то быть, когда ты наедине с собой? Кем, вообще, нужно быть с самим собой? И как с собой уживается Рюноске, который уже даже не пытается кем-то заполнять пустоту в себе? Ацуши бы не выдержал. Немного подумав, парень решил согласиться погулять с Тачихарой. Почему бы и нет? Погода отличная, не слишком жарко, ветерок прохладный. Всë лучше, чем терпеть себя в четырёх стенах. Он взял оставшиеся деньги и вышел в том же, в чем пришёл из дома Акутагавы— то есть в его футболке и своих штанах. Тачихара, к счастью, не опоздал, как он обычно это делал, и пришёл в нужное место вовремя. Так друзья гуляли по городу, пару раз заходя в кафе поесть, аж до самого вечера. — Почему ты мне не сказал, что уже почти семь?!— когда солнце прекратило печь так отчаянно, Ацуши вдруг вспомнил, что уже давно должен был позвонить Акутагаве. — А что, ты спешишь куда-то? Нам ещё на работу. Точно не будешь? — приятель взглядом указал на баночку пива, стоящую рядом с ним на скамейке. — Я допью? — Допивай. Акутагава и сам не позвонил. Накаджима не знал что делать. Это откровенно бесило, обещал ведь. — Ну и черт с ним, неблагодарный... — вслух произнёс он и обиженным взглядом уткнулся в выключенный экран, словно мысленно колдовал звонок. Хорошее настроение тут же испарилось. С веселым и беззаботным Мичузо, который уже начинал отчего-то раздражать, парень провёл остаток вечера и с ним же пошел в бар. Как же достали эти ничтожества с парой купюр в карманах и богатые извраты, думающие только о себе. Хотелось бы уволиться. Найти другую работу. Теперь уже действительно ужасно этого хотелось. Собрав все имеющиеся силы в кулак, Накаджима нашел подходящую жертву. Впервые общаясь со снобом, он задумался о том, что жертва тут вовсе не человек с огромным достоянием. Это ведь логично, так почему Ацуши такой идиот с высоким самомнением? Чувство собственной убогости захлестнуло, словно волной сокрушительного цунами, и он уже не мог противостоять этим эмоциям. Не мог улыбаться как ни в чем не бывало, не мог оскорблять в своей голове больше никого, кроме самого себя. Это были ужасные чувства, которые можно было притупить только алкоголем. Плевать уже, что нельзя. Бухло и есть тот двигатель Накаджимы, его топливо, помогающее доживать свою отстойную жизнь с гордо поднятой больной головой. — Почему у меня ощущение, что у тебя что-то случилось? — спросил бармен, когда друг вернулся из туалета, равнодушно помахав в воздухе заработанными деньгами. — Например? Конечно, приятель не догадается, что в жизни Накаджимы появился новый человек с кучей тараканов в голове. — Любовь? Причем какая-то неприятная. Можно сказать, безответная влюбленность. Парень уставился на бармена, как на идиота, а тот лишь пожал плечами, мол, я пытался, и отвернулся от друга, дабы налить себе пива. Последний лег щекой на холодную поверхность стола, разочарованно вздохнув. Какая ещё любовь, они знакомы с Рюноске всего пару дней. Разве можно так быстро влюбиться в человека? — Тачихара! — Чего? — Влюбиться с первого взгляда — реально? — Я читал, что влюбленность — это какая-то реакция в мозгу, так что вполне реально. Другое дело — полюбить. А что? — Отстой... Никаких бабочек в животе, никакого наплыва серотонина не ощущалось. Если это влюблённость, то лучше, вообще, не любить. — Любить — это отвратительно и страшно, почему люди придают этому чувству такое большое значение? Они такие глупые. Тачихара задумчиво посмотрел на унылого собеседника, постучал пальцем по столешнице, а потом вдруг произнёс: — Пойдем-ка подышим. Ацуши вопросительно уставился на него, но послушно пошел следом. Парни легкомысленно оставил бар на уборщицу, которая, между прочим, уже собиралась уходить. Мичузо, конечно же, пошел на задний двор здания, где можно было спокойно покурить. Он прислонился спиной к стене, а Накаджима сразу сел на асфальт. Оба достали сигареты, все также сохраняя молчание. Ацуши понятия не имел, чего от него хотят. Сейчас его больше волновало собственное опустошение. Забавно, ты вроде ничего не чувствуешь, а все же переживаешь из-за этого. Может, это и не переживание вовсе, а попытка понять, что с тобой происходит? Иногда создаётся такое впечатление, словно чувств в человеческой душе существует гораздо больше, чем известно на данный момент. Наверное, когда-то им найдут имена и объяснение, но современному человеку остаётся лишь пережить их, утопая в неведении. — Знаешь, у меня есть друг и он хикиккимори, — Мичузо заговорил так неожиданно, что Ацуши даже вздрогнул. — Я сегодня зашел к нему, хотел навестить, а его, оказывается, уже и нет. Соседи сказали, что умер. Неизвестно лишь, сам бросился под машину или чистая случайность. И я вдруг понял —здорово, что у меня есть работа. И так всегда, будь то работа, учеба, общество, — вливайся туда, с удовольствием, даже если тебе не нравится это течение. Нет, конечно, если хочешь, то можешь его поменять. Но, если пока что никак или что-то ещё, то будь хотя бы как-то рад тому, что имеешь. Это лучше, чем быть одному. Просто потому что человек в этом нуждается, это норма для него — желать взаимодействовать с окружающим миром. И это повод что-то менять, к чему-то стремится, двигаться, просыпаться каждое утро. — Ты с чего это вдруг? — Делюсь своими размышлениями. Мне показалось, что тебя что-то тяготит, но ты молчишь. А я не читаю мысли. Поэтому мне бы хотелось тебе напомнить — не молчи, Ацуши, говори со мной, когда тебе нужно. Я ведь рядом. Конечно, не факт, что я буду рядом всегда, но это не повод мне не доверять. Я помогу тебе. Если тебе плохо, то стоит обратиться за помощью и постараться помочь самому себе тоже. Все люди будут уходить, но ты останешься с собой на всю жизнь, поэтому тебе стоит беречь себя, свое здоровье. Это не какая-то невыносимая обязанность, так просто... Нужно. Для себя. Не стоит пренебрегать этим. Найди золотую середину, свое персональное понятие стабильности. — Это тяжелее, чем кажется. — Это лучше, чем постоянно метаться от полноты до пустоты своих чувств. Людям нужен контроль. А не чувства, что рвут изнутри. Мы с тобой в последнее время мало говорим, и я совсем тебя не понимаю. Ты словно отдаляешься от меня. Но я ценю наше общение, поэтому не хочу его терять. — Ты тоже мне важен! Я ничего особенного не скрываю. Только... Понимаешь, у меня появился друг. И ему очень плохо, кажется, уже очень долгое время. Как мне донести твои слова до него? Что делать? Почему он сам ничего не делает с тем, что ему плохо? — Ацуши выпалил все это на одном дыхании и под конец предложения закусил губу, переваривая свои собственные слова. Не сморозил ли лишнего? Бармен явно был удивлен. Видимо не ожидал, что приятель вдруг захотел и смог завести друзей. — Ты не обязан никого спасать. Но, если этот человек и правда тебе дорог, то просто... Не знаю. Делай как я. — В смысле? Тачихара закатил глаза и вздохнул, вмиг растеряв всю серьезность. Он наклонился и потрепал друга по волосам. — Будь рядом. Иногда этого достаточно. И не дай ему угаснуть, хотя бы не молча и не в одиночку... Эй? Ты что, плачешь? Ацуши зажмурился. — Просто дым. — Ясно. — Тачихара. — Да? — Я тоже рядом. Мичузо усмехнулся и потушил сигарету о подошву ботинка, как он делал только при своем лучшем друге. — Я знаю. Давай будем заботиться друг о друге. Посидев ещё пару минут, преодолевая поток мыслей, пугающих своим разнообразием и количеством, Ацуши, наконец, почувствовал, что устал, и решил вернуться домой. От утомления хотелось лечь на асфальт, поспать прямо там. Не позволяла, наверное, именно эта самая гордость. Точно не забота о себе. Невозможно так просто взять и начать себя любить. Повинуясь какому-то внезапному порыву, он позвонил Акутагаве. Конечно, тот не ответил. Вряд ли потому что спал, хоть и был второй час ночи. «Видимо, я действительно ему не нужен», — решил парень, утопая в стыде за себя с головой. Иначе почему бы этому человеку так жестоко и холодно его отталкивать? И все же, это несправедливо. Мог бы уже хотя бы уже послать или прямым текстом сказать, что не имеет ни малейшего желания продолжать общение. — Ну уж нет! — зло рыкнул Накаджима и резко выпрямился. Он сам все выяснит. Прямо сейчас. Раз уж Рюноске настолько плевать. — Уже уходишь? — непонимающе уставился на друга бармен. — Да. И вызови мне такси. Тачихара тут же начал стебать друга, якобы тот совсем зажрался, и потому последний даже пожалел, что не позвонил сам. Приехали через целых двадцать минут, отчего настроение бедняги упало ещё ниже, хотя казалось уже ниже некуда. Но этот день решил явно его добить. Недовольным тоном сообщив водителю адрес, он уткнулся лбом в холодное стекло и смотрел на дорогу, словно пытался запомнить путь. Стекло запотевало от дыхания и парень почти с лёгкостью отбросил навязчивую мысль ударить по нему кулаком. Акутагава жил в совсем забытом всеми дешевом райончике, так ещё и дом его был в самой его глубине. Ацуши хоть и уже шёл за ним попятам, а дорогу все равно запомнил едва ли. Вообще, если бы в тот день он не решил прогуляться до более дальнего супермаркета, то они бы больше не увиделись. И видимо жалел бы об этом только один Накаджима. Такси остановилось. Ацуши заплатил и тут же выбежал из машины, даже не забрав сдачу. Также бегом поднялся на третий этаж по лестнице, и остановился у нужной двери. Нужно было отдышаться, прежде чем звонить, выглядеть как сумасшедший влюбленный дурачок не хотелось. Однако щеки все равно предательски горели, руки пробирала мелкая дрожь, сознание уже рисовало перед глазами иллюзорную картинку, где он кидался Акутагаве на шею, а тот обнимал его в ответ. Из этой утопии собственных мыслей можно было уже и не выбираться. Можно было жить в своей голове. Прямо как Рюноске это делал. Хорошо, ему, наверное, жить своими иллюзиями. В мыслях все было так реалистично, что уверенность в том, что иначе быть не может, прибавляла смелости, не хуже крепкого алкоголя в крови, уже почти полностью утратившего свою мощь. Ацуши уверенно поднял голову и нажал на звонок. Прошла минута, но никто так и не ответил. Он позвонил ещё, и все его надежды тут же ударились о жестокую реальность. Настроение повернулось на сто восемьдесят градусов, от усталой надежды к ярчайшей ненависти. — Акутагава! Ты эгоист! И предатель! Открой немедленно! — закричал парень, задыхаясь от возмущения. Поняв, что и на это ответа не последует, он гневно пнул дверь ногой и... Она открылась. Испуганно вздрогнув от неожиданности, он, не раздумывая, шагнул в квартиру. В коридоре был абсолютный мрак и чем-то странно пахло. — Что тут произо… — Накаджима наощупь нашел выключатель, нажал на него и обомлел. Сначала он увидел все это боковым зрением. А дальше можно было уже и не смотреть. Абсолютно серые, отекшие, с выпирающей сетью вен, ноги Акутагавы с его татуировкой; прозрачно-жёлтая жидкость, впитавшаяся в штаны, и, стекающая по этим самым ногам на пол, образуя под висящим телом небольшую лужицу; тонкие, но опухшие руки с окровавленными ногтями; та самая майка, что была на парне с самого утра; выпирающие на плечах вены и каждый его шрам, каждая царапина, каждое увечье, нанесенное собой — все это складывалось в какую-то совершенно абсурдную картину. И абсолютно не укладывалось в голове. Такого не могло быть. Это все сон, кошмар, из которого нужно скорее пробудиться. Но мир словно специально тормозил, время остановилось в этой квартире, а выйти Ацуши даже не додумался. Выйти, наверное, хотелось, но было страшно. Было странно не остановиться вместе с этим временем, не замереть на месте, наверное, так думал мозг. Ацуши завороженно смотрел, смотрел на все это и даже поднял голову вверх, чтобы рассмотреть все до мельчайших подробностей... Сердце бешено забилось, словно только сейчас осознало происходящее, загрохотало в грудной клетке, будто желая переломать все ребра, отвлечь своего обладателя от реальности путём боли, и отдавалось гулким эхом в ушах. Смотреть выше явно не стоило, Накаджиму затошнило от страха, он отшатнулся и, поскользнувшись на чем-то, чуть не упал на пол. Опустив глаза, он увидел что стоит ботинком на маленьком листке бумаги. Парень сел негнущимися ногами на пол, рядом с чужими ботинками и небрежно валяющимся на полу пиджаком, взял в руки листок и посмотрел на него. Какое-то время не мог прочесть написанное, словно забыл все буквы, но все же разобрался с этим письмом: «Одиночество. Вот как это называется. То, чего ты так боишься. И все в порядке, Ацуши, мы все одиноки. Не понимаю, почему это твой главный страх. Когда-то я был искренне счастлив в одиночестве». Никаких объяснений, никаких утешений, никаких тебе «Прости» или «Спасибо», никакой точки в виде «Прощай». Никакого знака препинания в конце в принципе. Ничего. Абсолютно пустое письмо, строки, выведенные корявым, наверное, даже поспешным, почерком, звучали как издёвка, как шутка, как «живи теперь с этим, то есть, доживай», как попытка вывести лишь на одну эмоцию — ненависть. Акутагава хотел, чтобы Ацуши его возненавидел? Определённо, так и будет. Позже, но будет, ведь сейчас ещё нужно все переварить. Нужно пережить все, что шокированное сознание не хотело даже понимать, но это только пока. Конечно, потом придется пройти через весь спектр эмоций, никуда от них не деться, пять стадий принятия прописаны не зря, значит люди действительно это чувствуют, действительно это выдерживают. Но все будет так же. Так же как и у Акутагавы, который застрял на каком-то, известном лишь ему самому, этапе. Вот кто самый жестокий, эгоистичный и ужасный — Рюноске. Не Ацуши, не Дазай, во всем виноват Рюноске. Только он во всем виноват. Накаджима мысленно убеждал себя в этом, хотя единственным виновным во всем он чувствовал лишь себя. Он не обнял этого человека с утра, не позвонил вовремя, ни разу не сказал, что тот ему дорог, он не сделал ничего, чтобы Акутагава так не поступил. Он не сделал ничего, чтобы Рюноске не убил себя. Ацуши подтянул к себе пиджак, надеясь, что тот будет пахнуть чужим табаком, ставшим столь родным всего за несколько суток, всегда, даже когда пробудет у него дома целый год, и укрылся им с головой от всего сразу — от застывшего времени в этой квартире, лихорадочных странных мыслей, жестокой реальности, больше похожей на компьютерную игру, пугающего, как никогда, опустошения внутри и, самое главное, — от Акутагавы. Непривычно мертвого. Нереально мертвого. Странно, но, казалось, подойди к нему, обними и все стало бы как раньше. Однако Ацуши, приумножая этим бездействием своё собственное чувство вины, боялся к нему приблизиться. Боялся увидеть все это снова. Теперь этого человека никак не убить в своей памяти. Ничем не вынести из своей головы. Даже перманентной пустошью глубоко внутри и хладнокровием. И все пройдет. Конечно. Нужно просто найти действующие способы забыть человека, ведь времени много. Времени действительно пугающе много.