Lost souls feelings

«Акутагава обнаружил себя лежащим на холодном мокром песке. Это был берег моря. Небо было темно-серым, облачным и висело так низко над поверхностью земли, что становилось не по себе, словно даже уже и небесный свод не хотел уважать твои личные границы, то пространство, в которое он точно не должен был вторгаться. Хотелось поскорее отвернуться от этого неба, и больше никогда его таким не видеть. Волны шумели, бушевали, ударялись о берег и прибрежные скалы, но, как ни странно, до человека, который находился бесстрашно близко к наступающей воде, так ещё и головой к ней, они не доходили, словно хотели дать ему беспечно полежать ещё немного. И ведь не просто так. — Ну и что же хорошего в море? Услышав до боли знакомый голос, каждый раз пробирающий до мурашек, Рюноске резко повернул голову. На расстоянии вытянутой руки от него лежал Дазай. Собственной персоной, живой и настоящий до такой степени, что даже страшно. Акутагава округлил глаза и на мгновение забыл как дышать, чувствуя в этот момент слишком много всего, включая и совершено непонятные неприятные эмоции. Прежде всего нужно скорее ответить. А какой ответ будет правильным и не расстроит сэмпая? Тот, который произнес бы он сам? — Возможность утопиться..? Дазай издал короткий смешок, и парень не понял, хорошо это или плохо. С таким непредсказуемым человеком нужно быть всегда начеку. — Правильным ответом был бы тот, что шёл от твоего сердца. Твой ответ был искренним? — Да. Не стоило даже раздумывать. Акутагава действительно так считал. Для него лучшее, что есть в море — это вероятность подохнуть уже наконец. "С каких пор я такой?" — вдруг подумал он. Ответ, безусловно, лежал рядом, по правую руку, но все же, если быть точнее, когда парень стал таким? Сразу как познакомился с Осаму? Возможно ли такое? Или это случилось позже, когда этот человек уже превратил жизнь парня в ад? — Мы становимся тем, от чего страдали. Да неужели? Дазай страдал тоже? Так же? Значит, он не виноват в своих поступках? Но кто же тогда несет за них ответственность..? — Не вини меня в своих бедах, — тихо и умиротворенно, произнёс мужчина, пустыми глазами смотря в небо. — Ты был таким, какой ты есть, всегда. А я пытался тебя переделатьв лучшую сторону, но ты становился только слабее. От его тона становилось жутко, но Акутагава, неожиданно для самого себя, возразил: — Неправда. Я мог бы быть более... Более нормальным! Если бы не вы! Я и был нормальным, может, не полностью, но вы... Это все вы... — М? — отозвался Дазай, вновь повернувшись к собеседнику. Кончики губ его были направлены вниз, взгляд был словно бы скучающий, но, присмотревшись, можно было уловить в нём настоящую холодную жестокость мужчины. По-крайней мере это видел Рюноске. Он столько натерпелся от этого человека, что был вынужден научиться смотреть сквозь его маску. И также знал, что Осаму это не устраивает. Потому то он и играл в эти ледяные гляделки, взглядом рыча: «Я убью тебя, если не сдашься первым». Ведь Дазай мог сдаться тоже. Но убивать ему было гораздо проще. — Так значит, это моя вина? — даже голос его был надломлен, настолько врозь он шёл со своими эмоциями, не умел с ними сосуществовать, что даже не мог контролировать. Вернее, контролировать-то себя он умел, но совершенно неправильным образом. Ему не хватало эмпатии, гуманности. К самому себе, прежде всего. Акутагава смотрел в темные, почти чёрные, словно темное стекло, глаза сэмпая и видел в них свое отражение. — Нет... — практически беззвучно ответил он и удивился, ведь хотел сказать противоположное. Осаму растянул губы в широкой улыбке, которая могла бы и правда быть довольной, если бы мужчина ещё умел испытывать подобные эмоции. Небо темнело все больше и все ниже падало вниз. Волны зашумели ещё громче и парень не сразу понял, почему; море словно надвигалось на странную парочку лежащих в такую холодную погоду на песке — один в осеннем пальто, а второй в пиджаке. — Дазай-сан, скажите, мне срочно нужно знать...Почему вы это со мной делали? Дазай скучающе вздохнул и глаза его помертвели на пару тонов, хотя и казалось, что мертвее некуда и... Ничего не сказал. Просто замер, перестал дышать и улыбаться. Акутагава даже испугался, решив, что тот действительно умер, но ресницы мужчины совершали взмахи до последнего. Ведь в следующую секунду обоих накрыла волна». Акутагава открыл глаза, равнодушным мутным взглядом уставившись в одну точку. Рукой забрался под матрас и наткнулся пальцем на острое лезвие, которое тут же вытащил, уже ощущая, как теплая жидкость стекает по пальцу и марает простыню. Тем не менее, короткий, но глубокий порез у самого плеча он сделал, даже не глядя. Красивый был сон. Умиротворенный. Парень бы даже его записал, если бы не боялся того, что он снова приснится. Каждую ночь, когда удавалось уснуть, Рюноске молился, чтобы ничего ему не снилось, будь то кошмары, какая-то бредятина или просто что-то красивое. Снов видеть не хотелось абсолютно, ведь каждый раз была вероятность встретить там "его". И снова погрязнуть в унынии, как в каком-то самом страшном грехе человека. А, впрочем, почему "как"? На душе было тоскливо. И пусто. И казалось, что все это — навсегда. Жизнь ощущалась вечным адом, без конца и жалости, измывающимся над парнем, который просто хотел знать — за что? За что ему это всё? Пожалуй, никто никогда не находил ответ на этот вопрос, разве что люди, отчаянно верующие в Бога и свои бесконечные грехи, которые якобы происходили на пустом месте. Иногда тоже хочется в кого-то верить, чтобы винить или извиняться перед ним, лишь бы знать, что ты не так уж и одинок, есть ещё рядом с тобой «что-то» в чем ты можешь найти хоть какое-то утешение. Но у Акутагавы утешения не было. Рядом всегда было пусто. У него была лишь тоска, что разъедала стенки голодающего желудка вместо желудочного сока; накрывала усталостью и без того уставшие до гробавеки; болезненным эхом отдавалась в сердце и сопутствовала каждому нервному тику в вечно напряжённом теле, которое словно не умело расслабляться. Оно уже не помнило себя абсолютно расслабленным. Парень помнил себя радостным, равнодушным, злым, уставшим до такой степени, что сил на нервы не оставалось, но по-настоящему свободным с самим собой в своем теле он себя не помнил. Тем временем пустота спокойно разрасталась, хозяйничала повсюду; переплеталась с удушающей тоской, словно роднее и ближе нее никого больше не было; распространялась на любую площадь, любое пространство, занимаемое нежадным Акутагавой; впиталась в каждую клеточку тела своего обладателя и этой квартиры; пряталась между старыми сползающими обоями; смешивалась с кислородом, естественным образом поступающим в организм; цвела в гниющих фруктах, прокуренных лёгких и уютно сосуществовала с беспорядком и пылью в тех местах, где никогда от неё не избавлялись. И сколько бы раньше Рюноске не убирался, сколько бы изменений в жилище не вносил — все было как и раньше. Пусто и тоскливо. Конечно, все шло изнутри и менять стоило себя, но как же тяжело это давалось... Пытаясь меняться, парень даже ходил пару раз по психологам, но всегда чувствовал себя мелкой куриной костью, раздробленной, раскрошенной, стертой в бесконечную острую пыль и склеенную в какую-то другую фигуру, ещё более безобразную, изможденную и никому не нужную, чем прежде. И со временем он словно бы приспособился, стал ещё более пустым, чем его бесконечные апатии, заняв первое место по вредоносности и токсичности для этой квартиры и себя самого. Такими темпами, можно было уже ощутить свою власть, свою беспроигрышную позицию адепта равнодушия, но нет, только не снаружи, не во внешнем мире, там все было новым, продолжающимся, живым, имеющим цвета и звуки, а потому отталкивало, пугало одним своим видом. Особенно сильно пугали люди. Ведь большинство из них имело слишком много до отвращения живых и ярких эмоций, лжи, умения подставлять и подставляться, терпеть неудачи постоянно и все равно идти вперёд, зачем-то двигаться, не стоять на месте и не бояться совершать ошибок, даже роковых. Все это было опасно, дико, страшно. По этой причине выходил Акутагава из дома редко, в основном лишь в магазин, если что-то требовалось. Он встал с кровати, решив приготовить обед. Когда-то парень искал способы забыть человека, и в этот список попал полный отказ от еды. Это помогало, но очень плохо. Да, голод отвлекал, особенно предшествующие ему головные боли, но не лишал иных мыслей и воспоминаний, ставших ещё более навязчивыми, зато лишал сна, что тоже поначалу было отличной перспективой, однако оказалось поводом ещё больше нервничатьи страдать ночами, тем более на голодный желудок, а ведь уже можно было спокойно спать и, может даже, не видеть никаких снов. Хотя, в те ночи во снах была лишь еда, никакого Дазая. Пожалуй, одним из лучших способов было бы именно уверенное целенаправленное лишение себя сна, ведь тогда организм глупел и сходил с ума, но уже почти без воспоминаний, однако долго не спать Рюноске не мог, ведь находился дома, почти без дел, а, значит, рано или поздно сдавался сну. Хотя, кое-что его спасало и это, разумеется, было самоповреждение. Самый лучший способ забыть человека, пока твоя кожа не слишком привыкает к изувечению. Но и тут был минус — шрамы на запястьях мужчины зияли также и, смотря на свои, Акутагава размышлял лишь о том, почему «он» так поступал со своим телом. В таких моменты в душе шевелились невесомые призраки сострадания и даже самой настоящей жалости, как жаль, что не к себе. А потом вспыхивал гнев, и вот он уже был направлен прямо на себя, побуждая совершить ещё больше болезненных действий для своего изнашиваемого тела, бедной оболочки, которой просто не повезло, что ее обладателем являлся Акутагава. Из видов самоистязания лучший — бить стены кулаками, горячий души усиленно грызть ногти и губы, это даёт больше боли и меньше крови, которую в конце концов вскоре надоедает останавливать или смывать. В общем, во всем есть минусы и плюсы, хорошее и плохое. Даже в этом человеке, имя которого было страшно произнести даже в голове. Стоит отдать ему должное, ведь он посеял в Акутагаве не только пустоту, но страх и тревогу, благодаря которым тот ещё мог двигаться, мог что-то чувствовать. Эти два чувства — замечательный двигатель, жаль только сосуществовать с ним сложно и нет кнопки "паузы". Ты успокаиваешься не сам, за тебя это делает нервная система, уставшая переживать. Тогда и случается «пауза», перерыв, вторая крайность, когда тяжелая апатия накрывает тебя с головой. Не обнаружив в холодильнике никакой более менее съедобной еды, парень решил помыться, чтобы сходить в магазин за продуктами. Горячий душ разжижал кровь и увеличивал боль, отрезвляющую лучше, чем что-либо. Акутагава заклеил рану пластырем, который смог немного впитать и даже приостановить алую жидкость, и надел первую попавшуюся простую черную кофту и спортивные штаны. Плечо горело от боли, концентрируя только на себе. Горячо. Боль — это когда тебе просто «горячо». Рюноске захватил деньги, обулся, взял в руку ключ и глубоко вдохнул. Чем реже выходишь, тем страшнее выйти снова, с каждым разом, вот в чем правда. Волнение неприятно бушевало где-то в области грудной клетки, подобно морским волнам в шторм, и мешало глубоко вдохнуть, но парень упрямо сжал губы и дернул дверную ручку своей уже вспотевшей от страха ладонью. Жил он на третьем этаже, и это позволяло спускаться и подниматься без труда только по лестнице, чтобы лишний раз не встретить чересчур шумных и назойливых соседей. Выйдя из подъезда, парень быстро зашагал в нужную сторону, опустив взгляд в свои ноги, и стал прокручивать план покупок в своей голове, дабы ещё больше отвлечься. На улице стоял ужасный шум, складывающийся из разговоров людей и проносящегося по дорогам транспорта. Способа не бояться людей Акутагава ещё не нашёл и вряд ли когда-нибудь найдет что-то действительно полезное. «Так.. Молоко, сигареты, готовая лапша, бинты, пару бутылок водки…». — Угадай, кто? Он вздрогнул и тут же ощутил чьи-то теплые ладони на своих глазах. Мгновенно сбросив с себя эти слабые ручки, злобно оглянулся. Перед ним растерянно стоял тот самый парень, работающий проститутом в дешевом борделе. — Что... Ты ненормальный? — взбесился Акутагава. — Чего?! — возмутился белобрысый. — Сам ты... Блять, да ты, вообще, предатель, просто исчез и все! — А что мне теперь, по пятам за тобой следовать?! Ну переспали и что… — парень осекся поняв, что они ведут разговор на сильно повышенных тонах, отчего привлекают нежеланное внимание. — 24 часа ещё не прошли! Ты думаешь я шутил? Да ты не только преступник, а ещё и предатель чертов, ненавижу таких...— Ацуши не успел договорить, потому что оппонент накрыл его рот ладонью и мотнул головой в сторону, мол, чего орешь, все смотрят. Убедившись в том, что знакомый больше орать не намерен, Рюноске убрал руку. Только сейчас до него дошло, что это его странное действие вызвало не меньше внимания, чем крики. — И хватит затыкать мне рот, — заворчал Накаджима. Акутагава цокнул и нахмурился, всем видом выражая недовольство, наивно полагая, что парнишку это отпугнет, и зашагал по своему пути. Однако попутчик следовал за ним до самого супермаркета. Парень решил игнорировать это, быстро набрал нужные покупки, расплатился ими на кассе, и быстрым шагом направился домой. — Ты домой? Значит, и мне можно? Ох, как интересно… — Блять, нет, тебе нельзя! — зашипел Рюноске, отмахиваясь от нежеланного спутника свободной рукой, как от назойливой мухи. — Ты отбываешь наказание! — напомнил Ацуши, заглядывая парню в лицо. — У меня в квартире грязно, пыльно, бардак кошмарный и тараканы, может, даже мыши, крысы и потолок рушится! И район опасный! — Жесть... Слава богу, я не из пугливых! — Накаджима явно не повелся. — Ты ещё и в Бога веришь, — тяжело вздохнул Акутагава, поняв, что от этой ходячей проблемы так просто не отделается. На самом деле идти по улице не в одиночку было даже хорошо. Он почему-то чувствовал себя защищенно рядом с этим парнем. Что-то в нём такое было притягивающее и в то же время невероятно раздражающее, но Рюноске не мог понять, что именно. Ацуши был для него не совсем типичным человеком. Он прожигал свою жизнь, наплевав на будущее совсем как сам Акутагава, но был более эмоциональным, живым, ярким и отчаянным. Он был как мотылек, срок жизни которого ограничивался несколькими месяцами, и в лучшем случае составлял один год. И в то же время в этой светлой макушке чувствовалось что-то темное, депрессивное, протестующие и потому утомленное, безысходное. И все скрывалось за лживой маской. А такие лицемеры очень сложные, Рюноске по опыту знал это и сталкиваться с этим больше не хотел, боялся. Никаким людям нельзя верить, люди — самые опасные существа, но такие как Ацуши — ещё хуже. «Было бы ужасно привязаться к нему,»— подумал Акутагава, отпирая дверь квартиры. Действительно, как бы он это пережил? Так ли бесконечно человеческое терпение? Где оно кончается? Накаджима бесшумно прошмыгнул следом. — Дверь закрой. — Ой, точно. Извините за вторжение. Последняя фраза звучала больше как издевка. — Нормальная у тебя квартирка... Уборку бы навести, конечно. Так. Значит, набьешь мне татуировку. Бесплатно! — уже решил все незванный гость. Рюноске нервно щелкнул зажигалкой под сигаретой, плотно зажимаемой губами, открыл бутылку водки, налил в стакан почти половину и опустошил двумя большими глотками. — Руки мой, — обратился он к смирно стоящему Ацуши. — И место, где бить будем... Так, давай сразу обозначим, что нужно нормальное место, никаких задниц или пошел отсюда нахуй. — Ладно, — твердо кивнул тот и словно бы побелел на пару тонов, так и не сдвинувшись с места. Хозяин дома уже решил, что пареньку стало совсем плохо. — Ты чего? — Я... Налей мне тоже, немножко волнуюсь. — Немножко... — Акутагава едва удержался от смеха. — Лучше не... Не успел он закончить, как Накаджима сам взял в руки бутылку и хлебнул крепкую жидкость прямо из горла, даже не поморщившись. Потом громко поставил её на стол и уверенно направился в уборную, причем, сразу в нужном направлении. Акутагава решил подобное никак не комментировать и пошел в комнату, где находилось его запыленное рабочее место. Заказы он не принимал в последнее время, как-то слишком его накрыло. — Я решил, что будет на руке! Как думаешь, на запястье лучше или на плече прям, может, на кулаке, вообще? — в комнате появился Ацуши, оглянул все по сторонам и сел на кушетку. — Ага, — равнодушно бросил мастер и встал к клиенту спиной, подготавливая инструменты. — И что бьем? — Не знаю... Акутагава хмуро глянул на спокойно сидящего парня и вопросительно выгнул бровь. — Давай ты придумаешь! — невозмутимо предложил Накаджима. — Надпись хочу какую-нибудь. Но не типичную. Что обычно люди просят? — Хуйню сопливую, — слишком прямолинейно ответил Рюноске. — А вот мне что-то со смыслом или ироничное. У моего Тачихары, он мой друг, есть тату со словом «доживаю», вот это я понимаю. А у тебя что, я что-то в прошлый раз не заметил? Рюноске выдвинул вперёд правую ногу, на которой была тату в виде бирки с надписью «Спасибо работникам морга». Клиент явно оценил и воодушевлённо закивал головой. — Напиши мне что-то, что ты бы хотел сам услышать... Что-то на все времена и ситуации. Мастер решил не спорить, поняв, что себе дороже. — Цветными чернилами? — Не-а. Бить решили на запястье. Рюноске обработал нужный участок. И уставился на него, раздумывая над работой. Ацуши тем временем лежал и смотрел в потолок, чтобы не видеть процесс. Его кожа на запястье была настолько тонкая и бледно-молочная, что выпирали голубовато-зеленые, а местами даже более фиолетовые вены. Кисть была тонкая и изящная, словно принадлежала молодой девушке. Что забавно — на ладони парня была даже маленькая родинка, по крайней мере это удивляло Акутагаву, который впервые видел, чтобы родимое пятно находилось в таком месте. У него почти не сохранилось воспоминаний о прошлой ночи, но он хорошо запомнил, что на теле этого парня было довольно много родинок, в самых разных местах. — Давай быстрее, пожалуйста, мне что-то тревожно становится, — вдруг произнёс Ацуши. Рюноске тряхнул головой и приступил за работу. Он решил написать слова, которые будут актуальны действительно всегда, и, вообще, смотря на них, хотелось бы в них реально верить, словно они — последняя надежда, которая никогда от тебя не сбежит, к лучшему это или же нет. На работу ушло чуть больше получаса. Клиент явно чувствовал боль, но молчал, лишь изредка кусал губы. За это время у самого мастера жутко затекла спина и шея, поэтому, закончив дело, он тут же встал и потянулся, громко прохрустев позвонками. Ацуши сел и вслух прочел: — «Все пройдет»... Ого! Мне нравится. Спасибо! — Не за что, — кивнул Рюноске и потянулся за открытой водкой. — Две недели не бухать. Эту повязку уберешь завтра утром, можешь попробовать намочить, чтоб легче отходило. И возьми листовку на столе, там написано как ухаживать. — Две недели без бухла?! — Это влияет на качество... — Неделю может хотя бы? — Нельзя, — твердо произнес Акутагава. — Ну и ну... — поник парень, но тут же нашёл выход: — Ладно, сигаретами перебьюсь. Ну что, теперь гулять пойдем? Хозяин дома поперхнулся, Ацуши мгновенно приблизился и постучал его по спине. Сделав нормальный глоток, Рюноске произнёс: — Без гулянок. Вали уже домой, в мои планы входит напиться и расслабиться, ты только мешаешь. — Правда так сильно мешаю? — Ну... Не то чтобы... Хуй знает, Ацуши, ты как ебанутый снег на голову, честное слово... Спиртное уже явно дало в голову, даря необходимую свободу. Возможно, из-за этого гость и не казался уже таким уж нежеланным. — Тогда я останусь и уберусь у тебя, — бодро проговорил он. — Лучше бы я набил тебе «будь настоящим». — В смысле? — А кто захочет убираться в чужом доме? Убери своё лицемерие лучше, заебало. — Ладно, — ухмыльнувшись, произнёс Накаджима, — Но убраться я правда хочу. И не отсюда... Рюноске совсем запутался, махнул рукой, мол, делай что хочешь, и пошел в другую комнату, являющуюся и спальной комнатой и гостиной одновременно. Кровать решил заправить сам, чтобы гость туда не лез, а потом сел на подоконник с пачкой сигарет и уже наполовину пустой бутылкой водки. — Из окна не вывались. Было уже не ясно, шутит Накаджима или говорит серьезно, но Акутагава фыркнул, ответив, что как-то не выпадал ещё ни разу. Ацуши тем временем начал убираться: протер повсюду пыль, помыл полы и огромную кучу грязной посуды, и даже закинул в стиральную машину грязную одежду, валяющуюся на полу, правда в шкаф хозяин дома лезть запретил. Парня смутили окровавленные бинты и полотенца, лежащие в мусорном ведре, но он не сказал об этом ни слова. Видел ведь прошлой ночью шрамы Акутагавы. Вероятно, это не то, о чем он хотел поговорить. Так он закончил работу через долгих два часа и, ужасно устав, плюхнулся на кровать. Рюноске сидел уже на полу под подоконником с почти пустой бутылкой и внушительной кучей бычков от сигарет рядом с собой. — Побоялся упасть? — Допустим, я сыкло. Говорил он с насмешкой, а глаза его пьяно блестели. Ещё бы, после такой бутылки. Накаджима подошёл к нему и предложил лечь на кровать, однако тот отпирался. — Ты сейчас уйдешь, да? — Ты настолько хочешь, чтобы я ушёл? — Накаджиму уже обижало подобное нежелание контактировать. — В том-то дело, что вроде и нет, — тяжело вздохнул хозяин дома, будто это он сейчас перемыл весь дом, а не его гость-клиент, и неуклюже лег Ацуши на колени. Тому ничего не осталось как устроиться на полу удобнее и сидеть там вместе с Рюноске. Тот был явно пьян, но выдержка его организма к алкоголю была замечательна, ведь он вполне твердо говорил и выглядел вовсе не агрессивным, а утомленным. «Сейчас его попрет на философские разговоры…» , — угадал парень. — Какой твой самый страшный страх? — Я ничего не боюсь, — говорил Накаджима спокойно и убедительно, даже сам готов был поверить в свои слова. Руки так и чесались погладить лежащего по голове, настолько милым и безобидным он казался в этот момент, и парень просто не увидел веских причин этого не делать. Тем более Рюноске не был против. — Так не бывает! Подумай. — Ну, тогда я боюсь... Пустоты. Не знаю, как объяснить. Просто, знаешь, есть такое чувство, эмоция, я не совсем её понимаю. Я боюсь, что будет слишком пусто в душе и жизни. А ты чего боишься? — Слишком много, — выдавив из себя смешок, словно обесценив свои же слова, проговорил Акутагава. — Ты сильнее меня, я даже завидую... — То, что я кажусь тебе сильным, не значит, что я действительно такой, — с заботливой улыбкой проговорил Ацуши, внимательно наблюдая за чужой реакцией. Рюноске непонимающе нахмурился. В его профиль было видно как устало взмахивают его ресницы, длинные, прямые, опущенные и печальные. — Знаешь, — вдруг начал он, — мы так много нервничаем. Так отчаянно переживаем за что-либо. Так тревожимся всю жизнь, словно уже одержимы своей тревогой. Но что мы получаем, успокаиваясь? Абсолютно непонятные чувства, а может и их отсутствие. Полное торможение. Отказ системы. А весь мир на нервозности и тревоге только и держится, как на топливе. Однако топливо кончается, батарейка не может быть вечной и не важно, невротик ты или сумасшедший, однажды ты устанешь. Устанет весь мир — значит остановится. Поэтому, что бы кто не говорил, а главный страх человечества — это успокоение. И неверное, мне тоже, Ацуши, мне безумно страшно успокоиться. Ощущение, что иначе меня погребет пустота. Хотя, с другой стороны пустота, безусловно, более щадящая. Не знаю почему, но я бы все равно от неё отказался. Иначе, как можно жить, когда ты настолько пуст внутри? — Я тебя понимаю. Говорят, если не понимаешь боль другого — лучше промолчать. Но сейчас Накаджима правда понимал, не знал абсолютно всего, но эту часть Акутагавы понимал прекрасно. — Как бы ты забыл человека, которого уже нет? Как думаешь, что бы помогло? Ацуши удивил этот вопрос, его пальцы, перебирающие чёрные локоны, замерли в воздухе. — Я бы спился, — хорошенько подумав, ответил он. — Это не помогает... — С чего бы? Проверял? — Да. Накаджима укусил себя за губу, внезапно вспомнив события прошлой ночи, а точнее то, как Рюноске разговаривал во сне. Сейчас он говорил об этом человеке? О Дазае? Ацуши много думал на эту тему, и пришёл к выводу, что тот мертвый сэмпай из армии и есть «Дазай» и, видимо, он что-то такое сделал, отчего Акутагава так болезненно его вспоминал. Наверняка это был плохой человек, Накаджима уже испытывал к нему неприязнь, хоть и не знал в лицо. А еще парень вдруг понял, что на трезвую голову Рюноске о нём бы не заговорил точно. Стоит ли спросить сейчас? Дело даже не в любопытстве, просто вдруг он хочет, чтоб его выслушали? — Акутагава, — наконец решился парень, стараясь говорить как можно спокойнее. — М? — А кто такой Дазай? Ацуши задержал дыхание в ожидании ответа. В какой-то момент внутреннее чутье даже захотело забрать свой вопрос обратно. Он понял, что боится узнать правду. — Дазай... — повторил Акутагава, завороженно глядя в одну точку впереди себя, широко раскрытыми глазами. — Он… Много мне помогал. В армии. Мы познакомились там. А потом он погиб на задании... И я не виноват... Это все не моя вина. Я… Я любил его. Наверное. — Значит, он хороший? — не понял Накаджима. — Нет. — Почему? — Он делал плохие вещи. Со мной. Я не знаю, почему... — Что он делал? — преодолевая какие-то непонятные чувства, шепотом спросил парень. Рюноске плотно сжал губы и часто заморгал. Накаджима заметил, как тихо начал дышать сам, словно боялся быть замеченным. Правда, о которой он вдруг начал догадываться, пугала. Слышать её из уст ее обладателя уже не хотелось. — Это не моя вина, но... Он... Он делал со мной "это"... — также шепотом ответил Рюноске. — Да, я все понял, — быстро зашептал Ацуши, но теперь не потому что не хотел пугать тишину, а из-за кома слез в горле. Сердце болезненно сжималось в груди, хотелось стереть себе память, себе и Акутагаве, и последнему в первую очередь. Запоздало до него дошло, что парень плачет. Его лицо все так же ничего не выражало, было мраморным, взгляд был направлен вперёд, но было видно, как скатываются одна за другой слезы из его глаз, стекая по ровной перегородке переносицы. Не прошло и минуты как ткань брюк Накаджимы промокли от чужих слез, он кусал губы, хмурился, щурил глаза, но старался не плакать сам. Это казалось неправильным, эгоистичным, несправедливым. Он не имел права плакать сейчас над чужой болью, также как и узнавать о ней в принципе, вторгаться в чужое пьяное, беззащитное и уязвимое пространство. Стало неприятно и страшно. От этой правды, от себя и немного даже от парня рядом. Хотелось обнять его и в то же время убежать, обдумать кошмарную правду и отомстить тому человеку... Но мстить было уже некому. Акутагава вдруг резко вздрогнул, словно у него где-то защемило нерв. — Я хочу убить его... Кажется, только так бы я его забыл. Я должен был убить его собственными руками. — Аку, его уже нет... — Потому я ничего не могу с этим сделать. Мне даже себе страшно признать, но я так скучаю. Если бы ты только знал, как же ужасно я по нему скучаю… Это очень-очень больно. Ацуши не понял. Наверное, просто не захотел понимать. Он никогда не терял никого, не переживал утрату близкого человека, поэтому и не мог просто так понять чужие чувства. Они были слишком недосягаемы. И невероятно пугали. В комнате уже темнело. На часах было девять часов вечера. Парень без труда уговорил засыпающего приятеля лечь в кровать, помог тому переодеться и накрыл лёгким пледом, кажется, Акутагава мог замерзнуть даже в летнюю жару. Увидев на плече парня пластырь с запекшейся кровью, Накаджима убрал его и обработал рану, кое-как отыскав в ванной новые пластыри. Однако Рюноске, хоть и казался уставшим, но долго ворочался в кровати. Ацуши лег с ним рядом, и, как ни странно, начал засыпать почти сразу. Это был эмоционально тяжёлый день. Акутагава снова повернулся набок. Интересно, сегодня он тоже будет говорить во сне? — Аку, спи... — сонно пробормотал парень. — Хочешь обниму? Рюноске, кажется, уже почти полностью протрезвел. Он фыркнул, но все же приблизился. Ацуши обнял парня за плечи, стараясь не касаться раны. Тот уткнулся холодным носом в чужую грудную клетку и пробормотал: — Забудь о том, что я рассказал. Пожалуйста. — Хорошо. Не волнуйся на этот счет. Накаджима обнял его сильнее, словно хотел спрятать от всего, стать броненосным одеялом, защищающим своего обладателя. Жаль, что одними лишь объятиями Акутагаву не спрятать от его собственных снов.