Кончай со своими шутками

«С днём рождения!» — гласит надпись, висящая на стене. «С днём рождения!» — буквально орут торты на столе. С таким белым кремом, вероятно, вкусным, безе или просто… Да какой, к чёрту, крем, когда Антон опять лезет туда, куда его не звали?! Нет, ну, ладно, звали, но не в сию же секунду, когда они сидят на мероприятии среди друзей и незнакомых людей. Когда вариант «пойти и потрахаться в туалете» не кажется таким уж и плохим. Но нет, Антон решил иначе. Он сейчас управляет ситуацией и ведёт этот праздник. Личный праздник для Арсения, который пытается сидеть с невозмутимым лицом, смеяться и глаза не закатывать. Хотя каждую секунду так и тянет простонать. Что, собственно, происходит, спросите вы? А то, что Антона внезапно пропёрло на эксперименты: то секс в лифте, когда их чуть не застукала дама с золотистым ретривером на пятом этаже; то когда их поздним вечером на автобусной остановке чуть не задержал полицейский, а они бежали, что есть мочи, на ходу натягивая и застёгивая штаны. То балкон, то столешница, то ванная, то стиральная машинка… И всё это можно бы было понять: там их никто не видит, на остановке темно, в лифте днём редко, кто катается. Но сейчас, в окружении людей, рядом с Димой и Серёжей… Арсений поклялся после первого движения рукой, что всегда будет носить длинные толстовки на все вечера с Антоном. А Антон сидел, шутил и шуточки свои так отпускал, что все и внимания не обращали на его руки. Да и Арсений бдительность потерял: сначала не уследил, как ладонь Антона легла на подлокотник. Потом, как она перебралась на собственное колено и поднялась выше. А после и вовсе из виду упустил, как это так у него уже и ремень расстёгнут, и член природной смазкой истекает, а дышать всё труднее и труднее. Вязкая слюна не сглатывается, оставаясь тяжестью во рту. Хочется сплюнуть, выйти в уборную и блевать без остановки, лишь бы от этого чувства избавиться. Но нет. Не может. Не может просто так встать со стула и уйти в сторону туалета. Не может даже встать, ведь приспущенные расстёгнутые штаны будут достаточно забавно выглядеть. Забавно для шуток, но не для самого Арсения. — Антон, прекрати шутки свои шутить, они несмешные, — подаёт голос Арсений, стараясь оставаться как можно спокойнее, а после просит воды, ещё и ещё, пока жидкость уже не лезет, а легче ведь и не становится, только с каждым плавным движением руки хуже. — Так смешно же, — говорит Дима, переводя дух, совсем не подозревая, что происходит сейчас между этими двумя. Да он и на руки Шастуна не смотрит, а тот всё рассказывает и рассказывает, сам ёрзает и ёрзает. А все к этому привыкли: Антон достаточно эмоционален, чтобы спокойно сидеть во время своих монологов. Но Арсению не до шуток. Он крепко сжимает пальцы на стакане с водой, через силу улыбается и стонет только в изгиб локтя, прикрываясь тем, что нос зачесался или чихнуть захотелось. Но, Боже, сейчас бы не чихнуть, сейчас душа, и не только она, другого требует. А Антон играется. Растягивает удовольствие, медленно проводит большим пальцем по головке, массирует, переходит к яичкам, насколько может дотянуться, и мнёт их, пока Арсений не давится водой, громко кашляя, и не просит быстрее свою шутку рассказывать тупую. Понимает, что всё, финиш. Их либо сейчас застукают, либо всё обойдётся, и они спокойно закончат, оба довольные и счастливые. — Антон, я бы… — Арсений привстаёт в один момент, когда Антон сжимает член у основания, не давая кончить, а после кистью быстрее водит, понимая, что Арсений уже готов, хватит его так мучить. Прошло минут двадцать, может, полчаса, а Антон, такой заинтересованный своей игрой, всё оттягивает момент, ждёт, что Арсений ещё может придумать, как завуалирует, что ему бы сейчас ещё несколько раз пальцами по головке пройтись да быстрее рукой подвигать, чтобы закончить всё это дело и сидеть спокойно. — Пожалуйста, малыш, — шепчет он, наклоняясь ближе к Антону, — ещё одна задержка, — и все узнают, чем мы тут занимаемся. Стоны у меня громкие, ты знаешь. — И кому будет хуже? — спрашивает Антон, но движения ускоряет, снова рассказывая смешную историю, повторяя про «Антона Андреевича Шампуня» и громко смеётся, пока Арсений содрогается всем телом, снова стонет в изгиб локтя и вытягивает ноги под столом. Пальцами рук впивается в подлокотники и кончает, благодаря всех существующих и несуществующих Богов за то, что они смиловались над Арсением и дали мозгов Шастуну, чтобы он прекратил это блядство и засмеялся так вовремя. — Арс, что такое? — замечает состояние мужчины Дима и намеревается встать, но Антон рукой машет и снимает свою толстовку, вытаскивает руку из штанов Арсения и прикрывает причинное место, чему Попов несказанно рад. Дал же Бог и мозгов, и пошлости, и роста, и… Нет. Мозгов, видимо, не дал, потому что такое устраивать, это же отдельные извилины нужны! — Замёрз, — говорит он хрипло, встаёт, придерживая толстовку, и, покачиваясь, идёт в сторону балкона, думая, где бы ему переодеть бельё и где из Шастуна потом всю его дурь вытрахать. — Так на балконе холоднее, — не понимает Дима, но Арс скрывается за дверью, громко ею хлопая. — Покурить вышел, — улыбается довольно Антон, вытирает руку об джинсы, тоже встаёт, достаёт из кармана свой любимый парламент, демонстрируя всем, и выходит следом за Арсением. — В моём рюкзаке во внутреннем отделе твои белоснежные чистые трусы, — говорит он, видя, что Арсений на балконе не курит, что и ожидалось, а сидит на холодном полу, вытянув ноги и прислонившись затылком к каменной стене. — Так ты, сука, это ещё и запланировал… — выдыхает Арсений, а Антон смеётся, тушит только что закуренную сигарету, выбрасывает в пепельницу и садится рядом на корточки. — Ты думаешь, почему я Серёгу с этого места согнал? — Скотина… — выдыхает Попов снова, прикрывает глаза и так и сидит, думая, как бы ему зайти незамеченным, засунуть трусы в карман и спокойно переодеться. — Получишь за слова свои. Готовь попку, — Антон снова весело смеётся и возвращается в помещение, где его спрашивают про Арса, но Шастун отмахивается, снова что-то говоря. — Тварь, — говорит Арсений в пустоту и всё же устало улыбается. И послала же Вселенная ему придурка такого на голову.