Зеркала 2

Хмурая серость за окном полностью соответствовала моему душевному состоянию. Часы показывали 6:17. Утро. Я накрылась одеялом с головой. Очередной пустой день. Работа в закусочной, несколько доставок. И вечерняя проверка. Ради этой призрачной надежды стоило прожить еще один день. Кутаясь в старую потертую куртку, я вбежала в теплое помещение. Запах токпокки приятно защекотал нос. Еда – это наслаждение. Наслаждение – это счастье, радость. Последняя радость, что осталась у меня. - Дорогая, садись, поешь! – в мамином голосе отчего-то было слишком много заботы. - И давай быстрее, у тебя уже есть заказ! – ну вот, загадка разгадана. Я молча села за стол у стойки и, только съев половину порции, поняла, что что-то не так. Я огляделась. Нет, все те же стены, покрытые темно-зеленой, слегка облупившейся, краской. Те же пластиковые столы, тщательно вытертые еще с вечера. Из колонок радиоприемника как обычно льется тихая музыка. Тогда что же меня смутило? Мотнув головой, я продолжила завтрак. Доставка. Заказчик ждать не будет. Мыслить короткими фразами было несказанно удобно. На большее мой мозг не соглашался. Полностью очистить разум от воспоминаний о том дне и по сей день очень трудно, поэтому, добившись даже небольших успехов, я была, можно сказать, счастлива. Такие короткие команды, которые я постоянно твердила про себя, позволяли мне не задумываться о прошлом. Жить только настоящим. …первый месяц я злилась. В первую очередь на себя. Ведь во всем я видела лишь свою вину. Я оказалась слишком слабой, не заподозрила обмана, доверяла бывшему другу. Во-вторых, на маму, бабушку, врачей и всех, кто старательно пытался окружить меня притворной заботой. Их сочувственные взгляды и вздохи не могли скрыть от меня реальное положение дел. Они шептались за моей спиной, вызывая неконтролируемые вспышки гнева. Весь мир, каждое слово, даже дуновение ветра выводили меня из себя. Я кусала губы до крови и так сжимала кулаки, что на ладонях оставались отметины от ногтей. …второй месяц я молилась о прощении грехов и даже подумывала посвятить себя служению Господу. Лишь угрозы матери не дали мне это сделать. Я не посмела оставить ее одну. …третий месяц я плакала. Каждую свободную минуту. Пряталась ото всех, уезжала к заброшенным холмам, запиралась в доме и плакала так, словно слезы могли отмыть, очистить от всего, что скопилось во мне. Я рыдала от жалости к себе, не понимая, в какой момент и по какой причине судьба повернулась ко мне спиной. Я рыдала от жалости к Бэку, ведь он был всего лишь глупым мальчишкой, глупым влюбленным мальчишкой, которому я испортила жизнь. Я рыдала от жалости к маме, ведь она никогда не узнает, насколько ужасна ее дочь. Я рыдала от жалости к отцу, ведь, возможно, он ушел, узнав мне истинную цену. Я рыдала от несправедливости и от бессилия все изменить. …потом у меня появился первый шрам. Моя депрессия переросла в нечто неконтролируемое. Я хотела убить себя. Но, как только лезвие коснулось нежной кожи на запястье, меня пронзила адская, но такая сладостная боль. Она отрезвила меня. Все стало кристально ясно, то, что я должна была делать дальше. Теперь на моей левой руке есть пять длинных поперечных шрамов, белесых и тонких, словно нити паутины. За каждый год, что провел в мучениях Бэкхён. …спустя пять месяцев я достигла того, что считала прогрессом. Я почти не думала о ТОМ дне. Я почти не думала о ТОМ человеке. Я почти не думала ни о чем. И меня это устраивало. Но дом всё пустовал… - Ты закончила? – голос мамы заставил меня вздрогнуть. – Вот адрес, поезжай осторожно! Я отставила пустую тарелку и взяла протянутую бумажку. На улице, застегивая куртку и надевая шлем, я прочитала написанное на ней. Адрес доставки меня насторожил – университет. Неужели кто-то из учеников решил позавтракать едой с окраины города? Но ехать все же пришлось.