О погружениях в глубины разума и вещах

      Начинался дождь. Крупные редкие капли упали на облицованную гранитом площадь, кусты с темно-зелеными плотными глянцевыми листьями, автомобили, аккуратно припаркованные друг рядом с другом и застекленное многоэтажное здание, к которому и примыкала площадь. Над тяжёлыми деревянными дверями шла позолоченная надпись: «Институт исследования разума г. Вальдштата». По вечерам надпись освещалась лампочками, протянувшимися под вывеской, но обычно институт в темноте узнавали не столько по надписи, сколько по горящим окнам: засиживаться допоздна, ломая голову над очередной загадкой, у сотрудников вошло в привычку.       В кабинете директора сидели двое: сам директор и сотрудница института. Она разглядывала обстановку, беззастенчиво крутя головой. Высокий потолок, красный ковёр, протянувшийся дорожкой от входной двери до окна напротив, широкий стол, за которым восседал сам директор, по бокам от окна — стеллажи с памятными вещицами. В целом, обычный офис, если не считать обилия серого и красного, режущего по глазам.       — Мисс Уолкер, — девушка перевела взгляд с окна на него, — вы знаете, почему вы здесь?       Уолкер слабо пожала плечами. Действовала она медленно и заторможенно из-за сильной усталости. Под тёмными глазами набухли синяки, длинные чёрные волосы спутанным пучком стояли на затылке, спадая прядями на осунувшееся лицо, светлая рубашка с закатанными до локтя рукавами была с пятнами от соусов и чернил.       — Нет, мистер Вебер.       — Ваша работа, мисс Уолкер… Она очень важна для нашего общества. Однако работать с такими объёмами в одиночку… Я помню вашу позицию, — сказал он, заметив, что Уолкер хочет возразить, — никаких помощников.       Уолкер развела руками.       — Такой режим работы сказывается на вашем здоровье. Здесь многие перерабатывают, но вы буквально убиваете себя. И об этом мне сообщили ваши коллеги.       Девушка продолжала молча смотреть.       — У меня есть идеальный вариант отдыха для такого трудоголика, как вы. Как вы знаете, герр Либерберг не так давно покинул нас.       Смерть Либерберга — одного из крупнейших спонсоров частного института — взбудоражила всех. Команда энтузиастов, собравшаяся из медиков, психологов, мастеров-изобретателей и много кого ещё, зависела от чужих денег, и каждого спонсора ценили и ходили перед ним на цыпочках. Либерберг вкладывался больше остальных, при этом лишь изредка требуя отчётов об успехах института, благодаря чему снискал славу неплохого старикана. Естественно, его смерть была встречена тревожностью и опасениями, которые стихли, когда стало известно, что семья Либербергов продолжит дело старейшего члена.       Но если всё хорошо, зачем возвращаться к неприятной теме?       — Он помогал нам не только финансово, — продолжал Вебер. — В его библиотеке хранятся редкие издания и подшивки научных журналов, которые он завещал нашему институту.       — Хорошая новость, — сказала Уолкер, заметив по взгляду директора, что он недоволен её молчанием.       — Я хочу, чтобы вы поехали в имение Либербергов и разобрали библиотеку.       — Я? — удивилась девушка. — Но зачем?       — Отдых. Я бывал у Серджио, там довольно уютно. Озеро, лес, свежий воздух. Дворецкий варит изумительный кофе, рекомендую. После вашей работы перебрать книги — это отдых.       — Но можно просто послать грузчиков, и потом здесь разгрести книги, разве нет?       — Кэл, — директор оперся локтями о стол и наклонился вперёд, — тебе нужен отдых. У меня на прошлой неделе двое реконструкторов слегли, за одним «Скорая» приехала прямо на работу. Я просто не могу позволить себе терять людей.       Отличительной чертой Вебера была любовь к формальностям. Ко всем он обращался на «Вы» и не рассказывал о трудностях своей работы, считая, что у каждого свой крест, который нужно нести. Тем непривычнее было услышать откровение и имя Кэл, которым Кэролайн Уолкер обычно представлялась.       — Хорошо, — вздохнула она, — это предложение, от которого нельзя отказаться?       — Именно. Выезд через два дня, так что спокойно соберись и передай дела коллегам. Больше не держу.       Кэл, прихрамывая, вышла и спустилась на лифте на свой этаж — в отдел создания миров.       В жизни создание миров выглядело куда прозаичнее, чем могло показаться: реконструкторы, исследовав предметы, принадлежащие одному человеку, воссоздавали фрагменты его жизни, затем ридеры — если удавалось получить согласие — лезли в память этого человека и собирали все воспоминания оттуда. Конструкторам, которой и была Кэл, нужно было собрать это всё воедино. Непростая задача, потому что люди запоминали по-разному. Какая-нибудь женщина могла носить кулон, смутно помня, что с ним связано что-то неприятное, а кулон в руках реконструктора «разрывался» на части, храня историю боли, ненависти к себе, предательства и ревности. И таких дыр в людской памяти, зашиваемых предметами, было больше ожидаемого. А если сам предмет был со своей собственной историей или хранил истории нескольких людей, то клубок получался знатный, и создание Тени могло занимать пару недель. Тени — миры разума, сотканные из воспоминаний, чувств, эмоций и переживаний, — пользовались большой популярностью. Их, записанных на специальные пластины, можно было отнести психотерапевту, чтобы тот помог разобраться в себе, или попробовать разобраться самому; их заказывали полицейские и частные детективы, чтобы узнать, как всё было на самом деле, а не со слов очевидцев и потерпевших; их использовали для постановки правильного диагноза. В конце концов, это была живая память об умершем родственнике, по-настоящему живая: погрузившись в специальную капсулу, любой мог пройтись по проекции Тени и услышать разговоры, звучавшие пятьдесят лет назад. Это было сложно, утомительно, внятного законодательства, регулировавшего такие исследования, ещё не было, порой приходилось изобретать что-то на ходу, но оно того стоило. В институте искренне верили, что детальное сохранение воспоминаний меняет мир к лучшему.       Кэл зашла в свой кабинет. Это было маленькое и уютное рабочее пространство. У окна стояла узкая этажерка с чайником и коробочками со сладостями, вдоль стены напротив — капсула высотой в два метра с подключённым проводами записывателем пластин. Выглядел записыватель как электрический щиток с щелью сверху и кнопочной панелью впереди, а капсула напоминала те, что изображают в фантастических фильмах, когда речь идёт о крионике. Рядом с устройством стоял застекленный шкаф с расходниками. Кэл вдохнула немного затхлый воздух, села за ноутбук и стала печатать инструкции для коллег. Отдых — это, конечно, хорошо, но работа не должна стоять на месте даже в отсутствии учёного.

***

      Через два дня девушка стояла на перроне, держа в руке билет на поезд, что должен был увезти её на север, где погода была ещё сырее и холоднее, чем в городе. На часах было семь утра, а чтобы неспешно собраться и проверить все вещи, пришлось встать в пять, так что Кэролайн спала стоя, вцепившись в ручку чемодана на колёсиках. Наконец объявили посадку, девушка зашла в купе, села у окна и, закутавшись в плащ, уснула. Поезд дернулся, словно собираясь с силами, и неспешно двинулся, оставляя позади провинциальный уютный Вальдштат, над которым зазолотилось солнце, пробиваясь сквозь хмурые тучи.       Через сорок минут объявили первую остановку. Кэролайн дернулась, схватила чемодан и вышла на перрон. После короткого сна в плавно качающемся поезде она чувствовала себя разбитой. От жёсткой спинки болела шея, а сама она пригрелась в теплом купе, и, выйдя, быстро замёрзла.       Станция примыкала к небольшой ухоженной деревне с аккуратными белыми домиками и широкими дорогами, выложенными булыжником. Здесь вместе с автомобилями проезжали лошади, где-то вдалеке шумел рынок, на котором местные жители продавали выращенную на грядках зелень. Спокойное и уютное место. На перроне было трое: она сама, смотритель станции и мужчина в чёрном пальто. Шляпа-котелок, широкий шарф, закрывающий подбородок и вычищенные до блеска туфли притягивали к себе внимание. Он подошёл к Кэл и спросил:       — Мисс Уолкер?       Кэл показалось, что франт смотрит на неё надменно, и хрипло буркнула:       — Типа того.       — Меня зовут Генрих Ланге, я дворецкий семьи Либербергов. Мне поручено отвезти вас до дома. Прошу, — он протянул руку к чемодану.       «Да у него даже имя пафосное», подумала Кэл, пока они шли к автомобилю. «Если у них такой дворецкий, то что ж там за семейка?».       Кэл не любила спонсоров. Все эти высокомерные уроды считали, что могут задирать нос просто потому, что у них много денег, а если на деньги множилось благородное происхождение, то можно было рвать волосы на голове от непроходимой самовлюбленности. Самым мерзким было то, что эти люди со всей своей наглостью и настырностью («Мы вас вообще-то спонсируем, милочка») пихали длинные носы в исследования. Они просили объяснить, как работают капсулы, что прячут предметы и как они — реконструкторы — это видят, и нельзя ли восьмилетней племяшечке записать пару воспоминаний сейчас, когда они ещё свеженькие. Отчего же нельзя, можно. Только от постоянного контакта с Тенью крыша едет. Бонусом, правда, появляются странные способности, но тогда учёные становились подопытными крысами других учёных… Так что, на какое число вашу племяшечку записывать? А, уже не надо? Блин, ну ладненько.       Пока девушка мысленно рассуждала о положении новой науки в мире, автомобиль подъехал к высокой кованой ограде. Автоматические ворота раскрылись, пропуская дворецкого и ученую внутрь. От ворот к двухэтажному особняку в английском стиле тянулась облицованная плитками аллея, по бокам возвышались деревья.       — За домом располагается искусственный пруд, — сказал дворецкий, заметив, что Кэл с интересом разглядывает молодой дуб. Девушка кивнула в ответ. «Лес, озеро… Зачем вы так, Вебер. Нет здесь никакого леса, так, миниатюрная копия. И пруд вместо озера».       — Обед и ужин подаётся в два и шесть часов соответственно, — объяснил Ланге, неся чемодан ко входной двери. — Готовкой занимается фрау Елена, и она любит, когда все собираются за одним столом. Завтрак демократичен, каждый ест, когда ему удобно. Винсент ещё спит, поэтому шуметь не стоит. Я ещё ненадолго займу ваше время: покажу вашу комнату и библиотеку покойного герра Либерберга.       Кэл молча кивнула. Вальдштат населяли разные люди, и проникновение разных культур друг в друга не удивляло. Семья с немецкой фамилией в английском доме? Мелочи после кабинетов реконструкторов, больше напоминавших лавку старьевщика. Либербергам такая эклектика тоже была знакома. Под тяжёлой английской мебелью расстилались турецкие ковры, на каминной полке в зале стояла китайская ваза, а на стенах рядом с картинами и старыми фотографиями висели чучела. Этнический хаос мирила меж собой тёмная цветовая гамма, гнетущая и мрачная. Тяжёлые шторы на окнах, выходящие на серый неподвижный пруд, тёмные обои, тёмное дерево лестницы, ведущей на второй этаж, массивная люстра — всё это давило, приковывало к холодному полу. Предметов было много, но это был не живой хаос, где каждая вещица для чего-то нужна, а мертвенная упорядоченность музея. На полочку, под стекло, и забыть.       В библиотеке покойного герра царила такая же упорядоченность. «И что мне здесь перебирать?», тоскливо подумала Кэл, разглядывая одинаковые стеллажи с ровными рядами книг. За спиной защелкнулась дверь.