Отголоски

– Юноша, вам всегда надо будет напиваться, чтобы комфортно чувствовать себя в моем обществе? Ричард вспыхнул. С одной стороны, он не мог привыкнуть к этой близости и чувство неуверенности заставляло его делать большие глотки, почти не ощущая вкуса. С другой – его эр как раз ставил на пол третью пустую бутылку и невероятно хотелось вернуть ему его же колкость. Но было страшно – каждый раз. - Твой любезный Штанцлер до сих пор не научил тебя лицемерить, Дикон, – весело заметил маршал, – зато, осознав тщетность подобных попыток, держит тебя на коротком поводке зависшего над тобой как меч осуждения — за отказ служить предрассудкам. Теперь Ричард был в замешательстве. Одно дело – признавать предрассудками давние традиции самому с собой, в предрассветном бреду, когда мысли нельзя принимать всерьез, а другое – слышать это от Рокэ Алвы. Он сделал глоток, подбирая слова для достойного ответа, но Алва продолжил: – Как часто вы с радостью поддерживаете мою репутацию негодяя в противоречие вашей присяге оруженосца? - Эр, я... - Вот опять. Не думал, что это будет так сложно запомнить. - Простите, Монсеньор. Рокэ усмехнулся и откинул голову на спинку кресла. Казалось, его это забавляет, но при этом... задевает? Дик вспомнил, как это все начиналось... И вспомнил, когда понял, что за словами его эра может стоять простая насмешка над собой. Его слова после той злосчастной дуэли - "...близость с собственным оруженосцем? увольте..." заставили тогда Дика покраснеть и постараться уйти от темы. Потом, вечером, Рокэ смеялся над тем, как много ссадин и царапин Ричард умудрился заработать за толком не начавшуюся даже дуэль. Они были неопасны, поэтому Алва поливал их вином ("Красную кровь неплохо смывает "черная". А помогает забыть - и того лучше..."), а потом слизывал вино с царапин. Саднило, но это позволяло ни о чем не думать в тот момент. Когда эр так до него дотронулся в первый раз, Ричард не мог избежать шока. Значит, это - правда, то, что говорят о Джастине Придде! Эр тогда притянул его к себе и зарылся лицом в его волосы. Трогательная нежная поза, но Ричард несколько минут пытался вырваться и не мог. На второй раз место растерянности занял гнев. Как он смеет обращаться с ним, как с игрушкой?! Он Повелитель Скал, а не... а не кто? А потом он поехал к Марианне и вернулся не скоро. Алва пил и пел, а теперь они говорили. — Откуда вы это знаете?! — почти выкрикнул Ричард, придвигая к себе кубок. — Я при всей своей подлости рожден Человеком Чести, — засмеялся Алва, — тут уж никуда не денешься. Мне это нужно, как Моро пятая нога, но я — Повелитель Ветров, сын Восхода и Полудня и прочая, и прочая, и прочая. Просто все об этом забыли… Вы, потому что вам зазорно быть в одной упряжке с отродьем предателя, я, потому что меня тошнит от талигойской тупости. Во время этого краткого монолога Алва успел подойти к Дику вплотную и коснуться губами кожи за ухом. — Вы… вы… — Мы же договорились, юноша, — поморщился Рокэ, — научитесь держать шпагу и получите свое удовлетворение. Убивать вас сейчас пошло… К тому же мне любопытно, смогу ли научить Окделла драться, как Алва… Если у меня получится, я возьмусь за Моро. Маршал, несмотря на внешнюю раздраженность, все еще был близко, его глаза сбивали с толку и Ричард глупо переспросил: — За Моро? Алва кивнул и отодвинулся, чтобы снова взять в руки свой инструмент. Дик вздохнул. От облегчения? — Именно. Я обучу его играть на гитаре. То, на что вы таращитесь целый вечер, называется гитарой. Ее придумали мои предки-мориски, и души в ней поболе, чем во всех лютнях и мандолах мира. — Ворон засмеялся и взял несколько аккордов. — Мы, мерзавцы, иногда бываем сентиментальными, а иногда — веселыми. Люди благородные всегда до отвращения серьезны. Мой вам совет, Ричард Окделл, — сильные пальцы вновь побежали по струнам, — если не хотите сдохнуть от скуки, держитесь подальше от напыщенных павлинов вроде Придда или Штанцлера. — Это окско… оксорбление, — не очень уверенно выговорил Дикон. — Да ну? — Алва отложил гитару и налил себе вина. — Вы доверяете кансилльеру, юноша? — Разумеется. — Дикон решил встать и уйти. Подняться ему удалось, но затем его повело в сторону, и он неуклюже свалился обратно в кресло. Не без помощи Алвы, увы. Его руки держали Дика в кресле обманчиво мягко, но Дикон уже один раз пытался вырваться из "нежных" объятий маршала. — Вы слишком много выпили, — поморщился маршал, — так что сидите смирно. Я не желаю знать, что вы ели на ужин, а станете дергаться — вас вывернет наизнанку. Но вернемся к вашему кансилльеру. Он знает, что я о нем думаю, но молчит. И вы молчите. Иначе вашего драгоценного Штанцлера придется считать трусом, глотающим оскорбления. Впрочем, он и есть трус… Он почти шептал на ухо, заставляя мурашки бегать по телу. Оставалось только говорить то, что он говорил всегда - и пытаться в этом, привычном и надежном, обрести почву под ногами... — Эр Аугггуст… не тур… трус! — Трус, — отрезал Алва, — в отличие от вашего отца. Именно поэтому Эгмонт мертв, а Август всех нас переживет. Зубы маршала прихватили кожу на шее Окделла, он вздрогнул и залепетал: — Ккак вы смеете говорить о… о моем отце… Вввы… — Я смею все, юноша. И буду сметь. Мне не нужно ничьей милости — ни от Создателя, ни от людей, если предположить, что люди на нее способны. Но и от меня милости не ждите. Словно бы в подтверждение своих же слов руки Рокэ сжали его бедра, а губы чертили линию по шее. — Я… и не жддду, — возмутился Дикон. — Правильно, вы ее лопаете нежданной. Вы были рады, Окделл, когда я раз за разом прогонял от вас волка. Рады и счастливы. И это правильно — нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких фанаберий. Жизнь одна, юноша, и ее нужно прожить до конца. Глупо самому укорачивать то, что с восторгом укоротят другие. Какого змея вы, ничего не понимая, влезаете во все эти драки, склоки и передряги? Вам что, там медом намазано? — Вввам не понять… Алва отстранился и с насмешкой уставился Дику в глаза. А потом медленно поднялся и отошел к своему креслу. Казалось, Дик должен радоваться, но внутри вместо этого появилось тоскливое ощущение, что у него отобрали что-то, на что можно полагаться, надеяться, расслабляться. Возникла дурная, пьяная мысль - "не мог же я его обидеть?!". — Изумительный довод! Лучше выглядит только гордый уход, но это у вас сейчас не получится. — Маршал вновь склонился к гитаре. — Будьте осторожны, Ричард Окделл, — у Добра преострые клыки и очень много яду. Зло оно как-то душевнее… Пейте, юноша. Утром вам так и так будет худо, так постарайтесь вытянуть побольше из вечера. А я спою вам песню о ветрах далеких… Удивиться Ричард не успел. Петь ЕМУ Рокэ не собирался, просто с этой строчки начиналась песня, герцог же потерял к своему оруженосцу всякий интерес. Допивая вино, Дикон видел чеканный профиль своего эра, больше, чем когда бы то ни было, напоминавшего Чужого. Юноша был слишком пьян, чтобы злиться, какое-то время он еще понимал, где и с кем находится, потом человек с гитарой исчез, уступив место странным светящимся переходам, в которых бродила отвратительная и равнодушная смерть. Дикон бежал, шел, полз, слыша позади ритмичный стук. Его кто-то звал — он не мог понять, кто. Тело было неловким и неподъемным, каждое движение давалось с трудом, потом сзади раздался крик ужаса, перешедший в стон и какой-то жуткий хруст. Дикон обернулся и не увидел ничего — позади оказалась стена. Он знал, что спасен, но вместо радости испытывал жгучий стыд, словно совершил что-то бесчестное. Все было плохо, пока не появилась Катари. Королева ласково улыбалась, и на ней отчего-то было то самое оранжевое платье, в котором была в приснопамятный вечер Марианна, а на руке горел бриллиант Килеанов. Рокэ задумчиво смотрел на метущегося в бреду юношу. Вздохнул, поднял на руки и отнес в его комнату. Не оставлять же здесь, в самом деле! И не в свою спальню тащить. По счастью. Рокэ определенно был не готов просыпаться, осыпаемый проклятьями и стенаниями о поруганной чести.