Весь глобус — мир

— Катя! Выключай! Сегодня моя очередь! — орёт Арсений из ванной, вытащив зубную щётку изо рта и с досадой замечая, что паста капнула ему на футболку — она домашняя, но всё равно стирать же. — С какой это радости? — перекрикивая играющую почти на полную громкость Лободу, в ответ кричит ему Катя. — Сегодня четверг, дорогуша, вспомни своё же расписание! Арсений стонет — четверг. Он так заебался в последнее время, что неудивительно, что он перепутал дни недели. Ему-то казалось, что уже пятница — ещё денёчек потерпеть, и выходные! Хотя в его случае это скорее «у-у-у, выходные ((», а не «эгей, выходные!». А всё потому, что он сам же себе недавно набрал ещё двух учеников и впихнул их аккурат на субботу и воскресенье — в соседство к другим трём занятиям. Но деньги есть деньги, что делать. Уныло вздыхая, Арсений продолжает чистить зубы — не менее пяти минут, как советуют девять из десяти стоматологов. И с какой стати он вообще решил, что сегодня пятница, если сам вчера по возвращении до двух сидел над микрой, которая у него по четвергам? Не жизнь, а дерьмо. Глядя в зеркало, Арсений мотает головой и прищуривается. Он вообще-то не верит во всякие эти аффирмации, самоубеждения и настройки на позитивный лад — у него настройка по умолчанию, лад минорный — но что делать, если выбора нет: йога уже не помогает, «Глицин» не работает в принципе, от сладкого он начал толстеть, поэтому пришлось его ограничить, а дрочит он исключительно по вечерам и исключительно под одеялом. Только из-за того, что все остальные средства не приносят абсолютно никакой пользы, Арсений и занимается этим: выплевывает пену от пасты, споласкивает рот водой и говорит сам себе: — Ты молодец, отлично держишься. Игнорируя скептичный взгляд отражения, он набирает ополаскиватель для рта, морщится от ядрёного вкуса мяты и повторяет уже про себя «ты умница, со всем справишься». Всё — это четыре пары, занятие с Маней, а после три или четыре часа в театре. А потом ещё более загруженная пятница. И это при том, что, судя по всему, сегодня-завтра у него начнётся течка. От этой мысли Арсений вздыхает, сплёвывает ополаскиватель, сжимает края раковины, снова смотрит в зеркало и уже увереннее убеждает себя: — Ты супер, кончай хандрить, ты лучший, тебе это не к лицу — вон какие мешки под глазами, хоть картошку в них закладывай. Хотя лучше кокаин, конечно. Так, Арс, не отвлекайся, — одёргивает он сам себя, прислушиваясь на всякий случай, чтобы Катя не стояла под дверью и не ржала — вон он до чего докатился. Но ему слышно только, как Лобода поёт, что все люди как люди, а она суперзвезда. Вдохновившись, Арсений продолжает. — Да, вот точно. Давайте, месье граф, это только период такой. Продолжая смотреться в зеркало, Арсений важно кивает сам себе, тянется за умывалкой, вспенивает её, намазывает лицо и, вскинув подбородок, отвечает себе чуть более высоким голосом: — Вы совершенно правы, граф. Даже с такими людьми, как мы, случается выгорание. Абсолютно согласившись сам с собой, не сдерживая смешка, Арсений тянется пожать руку своему отражению, а потом резко подпрыгивает, разворачивается и, вертя бёдрами, принимается подтанцовывать Лободе — всё-таки Катя права, и под что-то такое начинать день, может быть, не такая уж и плохая идея. Он накидывает на себя полотенце, тянется к полке, на которой стоит один из Катиных вибраторов, которые она постоянно забывает во всех частях квартиры, закрывает глаза и принимается в него подпевать, шикарно двигаясь. — Кхм-кхм… Так вот почему ты торчишь в ванной часами, — врывается в его идеально пропетое «мы строим новый Рим другим назло» скептичный Катин голос. — Бля, Варнава, не пугай так, — неловко ругается Арсений, пряча её вибратор за спину, но, судя по тому, как Катя прослеживает это движение глазами, у него не особо получается скрыть факт использования чужой собственности не по назначению. Катя вскидывает брови. — Ты ебантяй, сколько раз я тебе говорила не брать мою умывалку? — Нашу умывалку! — возмущается Арсений, напоминая себе мем про коммунизм, параллельно быстро соображая, развернуться ли ему сейчас, чтобы смыть вышеупомянутый «Гарнир» с лица, или от этого будет только хуже. Гарнир — Арс хихикает — интересно, а что от прыщей помогает лучше: пюрешка или греча? — Нет, вы посмотрите на него! «Нашу» — это если бы ты скидывался на неё! И поставь моего Колю на место! — С разгневанной Катей лучше не спорить, поэтому Арс возвращает вибратор на место. — Ты назвала его Колей? — выгнув бровь, спрашивает он, но, увидев ещё более потемневшее Катино лицо, тут же исправляется. — И, если хочешь, когда эта закончится, — он указывает на умывалку, — новую куплю я. — Уж будь добр, — фыркает Катя. — И заканчивай тут, я из-за тебя уже почти опаздываю. Это неправда: Арсений всё делает чётко по расписанию. Из вредности он корчит сучье лицо и кидает ответным обвинением в Катю. — А ничего, кстати, что ты свои вибраторы по дому раскидываешь? Катя пристыженной не выглядит ни капли. — Составь список своих претензий и пришли мне на почту, обещаю, что рассмотрю его. А пока давай реально поторопись. И на будущее: не ври, что тебе не нравится Света. — Какая Света? — нахмуривается Арсений. — Лобода, — припечатывает Катя, пропихивается мимо Арса, забирает свой вибратор и выходит из их маленькой ванной, оставляя Арсения чувствовать себя школьником, которого спалили за воровством булочек из столовой. Хотя он, кстати, несмотря на желание и возможность, никогда и ничего не воровал. Это для заметки. Арсений делает вид, что передразнивает её, но беззвучно, разумеется — если она услышит или увидит, будет пиздец. Не то чтобы он её боится, конечно, но просто Катю лучше не бесить, она не как сам Арс — не будет держать в себе, периодически пассивно-агрессивно выкидывая комментарии — сразу всё выскажет, так ещё и старые проколы припомнит, а Арсений ненавидит, когда его отчитывают. Особенно, если за дело. Вообще жить с Варнавой ему в целом нравится, они хорошие друзья и в принципе за почти полгода успели уже даже смириться с маниями и правилами друг друга… Ну и как бы не то чтобы у Арсения были другие варианты, конечно. Точнее ещё был вариант общаги, но, пожив там чуть меньше двух лет и утомившись от такой жизни едва ли не сильнее, чем от того, что люди любят сокращать его имя не так, как ему нравится, при первой же возможности Арсений принял тяжёлое стратегическое решение оттуда свалить. Катя тогда как раз искала соседа, потому что они с её бывшей расстались, а её Женя уже и так съехался с каким-то своим очередным парнем (в жизнь Катиного лучшего друга Арсений предпочитал не лезть, там для него всё было слишком сумбурно), так что всё сложилось вполне себе удобно. Омрачало всё это то, что квартира у них была маленькая, в самой жопе Москвы и с не самым новым ремонтом, но и к этому Арсений уже почти привык: всё-таки главное, что они жили уже не в общаге, и уже самостоятельно. Правда из-за того, что они вместе снимали квартиру, пусть и двухкомнатную, вели себя как старая супружеская пара, постоянно пререкаясь на публике, ну и, естественно, были альфой и омегой, все вокруг считали, что они с Катей встречаются. Это всегда вводило в ступор, потому что при всей своей любви к Варнаве, Арсений лучше переспит с одним из её вибраторов, чем с ней самой. И он подозревает, что подобное отношение вполне себе чудо-юдно-обоюдно. Хмыкая от этой мысли, он расставляет обратно по местам щётку, пасту, ополаскиватель и все остальные гигиенические штуки, которые использовал, в последний раз укладывает волосы, надевает линзы, кидает на своё отражение финальный взгляд и выходит из ванной. Всё-таки его ждёт крайне непростой день. Всю серьёзность и непростость дня подтверждает тот факт, что Арсению даже не хочется каламбурить и не про «крайне плотный, то есть хуевый», и не про «крайне потный, то есть заебистый». Хотя вообще-то он уже. Предчувствие не обманывает, потому что обе лекции оказываются невыносимо скучными, а на одном из семинаров его вызывают решить задачу на модель ценовой дискриминации второй степени, с чем он справляется, безусловно, блестяще, но что всё равно отнимает силы. На занятии с Маней Арсений всё так же безуспешно пытается добиться того, чтобы она произнесла слово «лыжи», а не «выжи» и, как обычно, отстранённо задаётся вопросом, с чего вдруг когда-то решил, что законченные курсы логопеда помогут ему и в театре, и с подработкой. Потом он вспоминает, сколько родители готовы платить за то, чтобы их дети не картавили и не шепелявили, глубоко вздыхает и в который раз ласково обращается к девочке с просьбой показать, как же всё-таки делает индюшонок. — Бл-бл-бл-бл-бл, — болобочет малышка, а Арсений мысленно к каждому «бл» добавляет «я», хотя в слове «логопед» такой буквы нет. Зато в слове «хуйня» есть. От предложенного бабушкой Маши чая приходится отказаться, потому что он и так опаздывает на репетицию из-за того, что Маша была вдвое медлительнее обычного, а у него, так-то, существуют планы и графики занятий. В довершении всего пиздеца, когда он только выходит из метро, чтобы дойти до корпуса, где занимается театральный кружок, на небе сверкает молния, громыхает гром, и тучи принимаются рыдать огромными каплями дождя. У Арсения зонтик спиздили ещё в общаге, и тогда на новый не было денег, а потом как-то и осадков особо не было — точнее Арсу везло, и он просто ни под один не попадал, да и финансы за эти месяцы, хоть и более-менее стабилизировались, романсы петь не стремились. Ещё и живот предательски тянет в ожидании скорой течки. Арсений не сдерживается и ругается сквозь зубы, сердито бьёт воздух ладонью, закатывает глаза и выбегает под ливень. На улице уже заметно темнеет, хотя октябрь только-только перевалил за половину, а на часах всего без десяти шесть. За два с лишним года Арсений так и не привык к тому, что в Москве полярная ночь наступает так внезапно: в Омске темнеет гораздо позже. Может, это такса за холод. Хотя за холод лучше бы брать хаски или, на крайний случай, сенбернарами. Живот крутит всё сильнее, и, несясь под дождём в кедах и лёгком чёрном пальто, Арсений не обращает внимания ни на петрикор, щекочущий нос вместе с запахом осенних листьев, ни на приглушаемые каплями звуки улицы, по которой кто-то точно так же, как он, бежит, прикрываясь капюшонами и сумками, а кто-то более предусмотрительный — под зонтами. Арс думает только о том, как он заебался быть омегой, ездить на метро, ходить по мокрым улицам, быть вынужденным подрабатывать, чтобы хватало и на квартиру, и на еду, и на немногочисленные развлечения. Останавливаясь на светофоре, практически уже добежав до их корпуса, Арсений мелочно переходит на мысли о том, как его всё вокруг бесит: и уебанский дождь, и галимый светофор, и собственные правильность и воспитание, не позволяющие перейти дорогу на красный, даже если машин нет, а на улице гроза. Он зажмуривается и глубоко вздыхает — на репетицию с таким настроением нельзя — но в этот момент ощущает, как его буквально окатывает ледяной водой. В шоке Арсений распахивает глаза и с пока что безмолвным охуеванием видит огромный чёрный кроссовер, водитель которого сдаёт назад, чтобы поравняться с ним. В тачке опускается стекло, и оттуда выглядывает какой-то кудрявый мудак. — Эй, простите! Я не хотел вас облить! — сквозь шум дождя и дорожного движения доносится до Арсения. Он кусает себя за щеку, переводит взгляд на загоревшийся зелёным светофор, вскидывает два средних пальца, вкладывая в этот жест всю свою злость, а потом быстро обходит машину спереди, по пути всё-таки ударяя по бамперу ногой и, напоминая себе типичную истеричную стерву из фильмов, не находит ничего лучше, чем выкрикнуть: «Уёбок!». Водитель тачки что-то ему кричит, но Арсений уже забегает в корпус, крепко сжимая зубы. С него не фигурально течёт, и дело даже не в течке, а в тачке того урода, но охранник-то этого не знает, поэтому окидывает его неодобрительным взглядом, когда Арс прикладывает свой пропуск. Надо надеяться, что по пути ему не встретится уборщица. Его до сих пор трясёт от злости: мало ли чего там хотел или не хотел этот еблан, Арсений знает таких, как он. Ездят на огромных дорогущих тачках, и никто им не указ, просто потому что привыкли к тому, что мир вертится вокруг них. Тем летом он катался на самокате, и его сбил один такой урод. Не сильно: даже переломов не было, просто ушиб, но Арсений до сих пор помнит, что тот мудак даже не извинился, увидел, что всё в порядке, и уехал. Между делом, помимо богатеньких уродов на дорогих тачках, сейчас Арсения раздражает и тот факт, что обычные репетиции и занятия они проводят в этом корпусе, где актовый зал выглядит слишком деловым, предназначенным для дебатов или выступлений всяких банкиров и общественных деятелей. У них даже кулис на сцене нет — какое уж там закулисье, максимум кафедра какая-то. Арсений снова глубоко вздыхает и говорит себе, что тому, что вуз выделил хотя бы это, надо радоваться. К тому же, как только они договорятся о том, какую пьесу будут ставить, какие декорации и костюмы к ней нужны, на какое количество зрителей они рассчитывают, какой бюджет им необходимо выделить, и решат все остальные административно-бюрократические дела с советом университета, они перейдут в другое помещение, где будут и сцена, и зал, и кулисы. Это тупорылая система, но за два года Арсений уже привык. Он вспоминает, как ещё на посвяте одногруппница, которая ему тогда до безумия понравилась, радостно рассказывала о том, какой крутой студенческий театр есть у их вуза, как ей хочется туда попасть и как Арсений обязательно должен пойти на кастинг вместе с ней. Арсений заявку отправил, анкету заполнил, кастинг прошёл, рассказав на память избитое, но гениальное письмо Онегина Татьяне. А потом первые несколько недель на всякие практикумы и занятия вокалом, хореографией и артикуляцией ходил просто по приколу, пока внезапно не втянулся так, что даже не обратил внимания и на то, что к одногруппнице той совсем остыл, и на то, что она, отучившись всего полгода, бросила и универ, и театральный кружок. В этом кружке он и познакомился с Катей, кстати. Она училась на два курса старше, была кураторшей труппы и прилагала много усилий, чтобы всем новичкам было комфортно, а театр в целом стал для всех местом, помогающим раскрыться творчески и социально. Во многом благодаря её инициативам Арсений увлёкся так сильно, что едва ли не впервые в жизни почувствовал себя настолько в своей среде. Тогда же он и записался на логопедические курсы, открыл в себе страсть к позированию, а ещё сильнейшую любовь к сцене. Но больше всего ему нравилось то, что в театре нужно было играть чужие роли, а ему, внезапно опрокинутому кризисом самоидентификации, вызванным тем, что и экономфак (не секс для бедных, а выбранное образование), и жизнь в общаге, и переезд в Москву оказались совсем не такими, какими он их представлял, только это и нужно было. Так и вышло, что театр в итоге дал ему намного больше, чем какой-то потенциальный роман. Арсений улыбается про себя от мыслей о том, что хоть какая-то сфера его жизни приносит ему удовольствие. Он как раз подходит, когда замечает, что Катя стоит и ждёт его в дверях актового зала, выгибая бровь при его виде. — Скажи мне, мой дорогой, чего ты добиваешься? Если ты заболеешь и будешь лежать с температурой, я тебе носить апельсинки и делать чай с вареньем не собираюсь. — Всегда знал, что ты очень меня любишь и заботишься обо мне, — грустно фыркает Арсений. Катя смягчается и вздыхает: — Тебе домой надо, ты же мокрый до нитки. — Не могу, ты же знаешь. Мы сегодня голосуем. Плюс сегодня же ещё приходит тот новенький, про которого ты говорила. Я, как заместитель режиссёра и главный актёр… — Арсений игнорирует Катино «самоназначенный», — просто не могу пропустить. А то вы ещё проголосуете за этого Касона, и останется только умирать стоя, как деревьям из его пьесы. Катя качает головой. — Сходи тогда хотя бы в подсобку, выбери что-то из реквизита, всё равно все опаздывают как обычно. Катя кидает ему ключи, которые Арсений легко ловит. Он вообще-то так и собирался сделать и уже хочет объявить Кате об этом, но потом вспоминает статью о том, как побороть токсичную пассивную агрессию, а ещё о том, что всезнаек и душнил никто не любит, поэтому прикусывает язык и плетётся в сторону подсобки. За два года они ставили «Горе от ума», «Зойкину квартиру», «Вишнёвый сад» и «Чайку» Баха, но коробки с костюмами для двух последних пьес Арсений сейчас не видит, так что выбор у него небогатый: либо отвратительно безвкусный костюм, который должен был показать НЭПовское представление о богатстве, либо чулки и кюлоты. Можно, конечно, порыться в костюмах с тех постановок, в которых он не участвовал, но Арсений не уверен, относили ли их потом в химчистку, да и искать что-то для его размера — затруднительно в принципе. Арсений старательно откладывает случайно вылезший комплекс из-за того, что он такой гигантский в системе мер средней статистики омега, на задворки сознания. Быстро переодеваясь в костюм Молчалина (Чацкого ему в его первый год не доверили — и зря, он бы сыграл намного лучше того придурка Петрова), Арсений кое-как развешивает свои мокрые вещи и, закрывая подсобку, идёт по направлению к залу, по пути набирая воду в стакан из кулера в коридоре, чтобы запить таблетку, которая должна облегчить течку. Даже тут ему не везёт — почти у всех его знакомых течки проходят более-менее адекватно, и только его периодически накрывает, причём до последнего непонятно: тянущей болью или ужасным желанием трахаться. Каждый раз такая рулетка, конечно. «Roulette rule», — думает Арсений и фыркает себе под нос. Знаток английского. Когда он наконец заходит в зал, все оборачиваются на него, но Арсений уже заготовил шутки и про свой внешний вид, и про привилегии, которые он ему даёт. — Простите, что сегодня в своём, — лукаво-покровительственно тянет он, подходя к ребятам, и все, кроме Кати, хихикают — Варнава только закатывает глаза. — Не успел переодеться… Арсения прерывает открывшаяся с громким стуком дверь. Он вместе со всеми оборачивается на звук. — Блин, простите, не думал, что она так долбанёт, — оправдывается вошедший, в котором Арсений тут же узнаёт окатившего его из лужи мудака. Повисает неловкая тишина, и Арсений чувствует, как уже во второй раз по вине этого уебка его охватывают максимальное удивление и одновременно закипающая злость. Во-первых, что он тут делает? Не мог же он разозлиться из-за того, что Арс пнул его машину, и проследить за ним? Даже если так, кто ему дал право срывать идеально заготовленный смешной отыгрыш, посвящённый Арсовому наряду? — Гхм, я, э-э-э, Антон. Антон Шастун, — прочистив горло, представляется вошедший, явно ощутивший повисшее недоумение, выразившееся в паузе и удивлённых устремлённых на него взглядах. Арсений еле сдерживается, чтобы едко не спросить «и что теперь нам делать, обосраться?». Хотя вообще на задворках памяти что-то всплывает — кажется, эту фамилию он уже слышал. — А-а, ты новенький? — быстрее всех находится Катя, приглашающе взмахивая рукой, показывая Антону, чтобы подходил к их импровизированному кругу, которым они стоят на сцене. — Ребята, это Антон, он хочет посмотреть, как у нас тут всё устроено и, возможно, присоединиться. Арсений вскидывает бровь — насколько он помнит, разговор шёл о том, что это они посмотрят на новенького и по результатам кастинга решат, сможет ли он присоединиться. И это при том, что они и так делают исключение: набор в кружок закончился пару недель назад. За два с лишним года многое поменялось, так что перешедшая уже в магистратуру Катя стала фактически главой кружка, а заодно и режиссёркой, и сценаристкой, и эксперткой по костюмам, декорациям и гриму. Но ей за это платили — неполную ставку, конечно, и в целом довольно немного, учитывая весь объём работы, но это было хоть какое-то поощрение за то, что она так активно способствовала развитию театральной инициативы в ВУЗе. Арсений бы тоже с радостью бросил свои логопедические занятия и устроился как Катя, но ставка была только одна, а Катя объективно знала и делала намного больше, чем он мог бы даже потенциально. Конечно, она советовалась с ним и всегда спрашивала его мнение, которое, в конечном итоге учитывалось не только по дружбе, что для него было ужасно важно, но окончательное решение всегда оставалось за Варнавой и их формальной художественной руководительницей — Натальей Андреевной, которая появлялась всегда лишь на заключительных этапах, когда всё уже было почти готово, и оставались только финальные репетиции. В любом случае, Катя всегда была приверженкой правил, поэтому Арсения сейчас и удивило то, какую поблажку она делает в принципе, и почему эта поблажка направлена на кудрявого урода на тачке в частности. — Ага, да. Всем привет! — Кудрявый козёл неловко машет ладонью, и Арсений замечает обилие массивных серебряных колец и браслетов. «Безвкусица», — презрительно думает он про себя. — О, это ты? — Видимо, кудрявый — полный придурок, раз замечает Арсения только сейчас. Он, блядь, стоит тут разодетый в костюм девятнадцатого века. «Слона-то я и не заметил». Арсений соизволяет нагнуть голову и вскинуть бровь, как бы показывая, что да, это он. — Извини ещё раз, что так вышло с лужей, — обращается этот Шастун к нему, и Арсений поджимает губы. — Я просто отвлёкся на навигатор, у вас же тут хуй найдёшь парковку. Он пожимает несуразными острыми плечами, и Арсений еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Ничего страшного, — цедит Арсений, мельком искренне удивляясь тому, что об инциденте с пинком его машины этот дебил не вспоминает. Этот дебил тем временем продолжает сверлить его взглядом больших зелёных глаз, в какой-то момент прищуриваясь, из-за чего Арсений почему-то внезапно для себя ловит кульбит где-то у себя то ли в груди, то ли в животе. Он одновременно и любит и не любит, когда на него смотрят настолько откровенно оценивающе. — Так, давайте сразу к делу, и так уже задержались, — деловито прерывает их Катя, и Арсений не успевает спиздануть ничего едкого. — Антон, давай в темпе вальса познакомимся, потому что потом у нас много дел. Меня зовут Катя, я учусь в магистратуре на первом курсе медиа и коммуникаций, и я тут главная. Это не обсуждается и не комментируется, потому что я так сказала. Я занимаюсь режиссурой, сценарием и постановкой. А ещё ко мне можно обращаться только используя феминитивы. Надеюсь, проблем нет? — Феминитивы это типа «режиссёрка»? — непонимающе переспрашивает этот Шастун, и Арсений со злорадством наблюдает, как взлетают у Кати брови в ожидании продолжения — она его самого дрючила на эти феминитивы ещё пару лет назад, и если тогда Арсений показательно морщился, то сейчас это настолько вошло в обиход, что он по-другому и не может. — Не, проблем нет, — в итоге, к Арсовому сожалению, добавляет этот ушастый. Катя милостиво улыбается и протягивает изящную, но довольно цепкую руку. Шастун теряется, и Арсений с восторгом наблюдает, как тот краснеет и весьма заметно вытирает собственную ладонь о штаны, прежде чем пожать Катину. — Привет, я Ира, — следующей мило представляется Кузнецова, и Арсений снова сдерживается, чтобы не закатить глаза или не фыркнуть. Не то чтобы ему не нравится Ира или ещё что-то, они даже на свидание один раз ходили, но… Ладно, смысл врать: Ира ему и правда не нравится, если не раздражает, по довольно очевидным для них обоих причинам, что вообще-то проблема, потому что они оба — ведущие актёры кружка, и им часто приходится играть в паре и пару. — Учусь на третьем курсе журналистики, играю главные роли, мечтаю попасть на обложку «Гламура». Можно даже и по специальности, — хихикает она, подставляя руку как для поцелуя, но Шастун, судя по всему, не догоняет, поэтому снова вытирает собственную ладонь о штаны и трясёт Ирину. Арсений всё-таки не сдерживается и фыркает, но быстро маскирует это кашлем. Актёр. — Я Серёжа, — сразу подаёт руку Шевелев. — Учусь на филологическом, тут по зову души и потому что после спектаклей сладкий стол. Все фыркают. — Я тоже Серёжа, но можешь звать меня Горох. Это моя фамилия, если что, а не то что мы тут даём друг другу прозвища, вдохновляясь бобовыми, — добавляет Горох, явно замечая удивление на лице этого Шастуна. Все снова фыркают. — Я тут, как можно заметить, исключительно ради сладких столов. — Так что больше по зову тела, — встревает Шевелев. Все снова смеются, и даже Арсений улыбается — ему нравятся оба Серёжи, и хотя они не особо тесно общаются, он всегда рад их видеть. Пока по кругу представляются остальные, и Шастун подходит к каждому, чтобы пожать руку или кивнуть, Арсений неосознанно снова и снова его осматривает. Лишь сейчас он отмечает не только огромные уши, зелёные глаза и руки с бижутерией, но и очень подвижную мимику, огромный рост — кажется, этот придурок даже выше него самого, широкие, хоть и острые плечи и заразительную улыбку. Арсений поджимает губы, потому что, кажется, этот гусь не так уж и плох, а вот это плохо, потому что Арсений ненавидит менять своё мнение о людях. Тем более с негативного на позитивное. Нейтральное — одёргивает он себя, чувствуя очередной кульбит где-то внутри, когда Шастун откидывает голову, чтобы посмеяться с шутки Зайца. «Это всё течка», — шипит на него его подсознание, и Арсений усиленно с ним соглашается. Судя по всему, сегодня на рулетке выпало красное — то есть желание трахаться. Хорошо хоть он выпил таблетку до появления этого Шастуна. Арсений зачем-то поводит носом, глубоко вздыхая, концентрируясь на чужом запахе, и внезапно его совсем ведёт. Его всего вдруг заполняет запах апельсинового пирога или чего-то подобного: цитрусово-сладкого, и Арсений обожает сладкое, хотя очень себя ограничивает. У него немного даже начинает кружиться голова, а этот Антон наконец подходит к нему. — Прости снова, что так вышло. — Шастун смотрит виновато и из-за этого похож на ребёнка. Может и правда этот Антон не так уж и плох. А дорогая машина это всё-таки не показатель ебланства, Арсов негативный опыт не должен распространяться на всех без исключения… — Тебе, кстати, идёт, — добавляет Шастун, смеющимися глазами осматривая его снизу-вверх, и он уже не выглядит так по-детски невинно — Арсений чувствует, как алеют щёки. Почему-то становится стыдно за свой внешний вид, хотя до этого ему всё нравилось. — Всё нормально. Ты тоже извини, что я, ну… Вспылил, — неуклюже пытается не называть вещи своими именами Арсений, и Шастун на это снова откидывает голову и высоко смеётся, а Арсений зачарованно смотрит на его дёргающийся кадык. «Ёбаные гормоны», — беспомощно стонет его подсознание. — Я Арсений, — наконец представляется он. — Можно «Арс», «Сеня» серьёзно нельзя. Учусь на экономическом, но больше актёр, чем экономист. — Я запомню, — как-то слишком приязненно отвечает Шастун и подмигивает. У Арсения от этого едва не начинает дёргаться глаз. — Кстати, если хочешь, в качестве окончательных извинений я могу подбросить тебя до дома. Чтобы ты не возвращался по лужам. Он протягивает руку, будто бы для закрепления договора, хотя Арсений ещё ни на что не соглашался, и Арс невольно пожимает её, чувствуя влажную горячую кожу. Это прикосновение не должно вызывать ничего кроме брезгливости, но Арсения буквально прошибает током, а когда этот дурак Шастун большим пальцем, будто бы гладя, проводит ему по внешней стороне ладони, он едва сдерживает стон. Антон явно чувствует то же самое, потому что Арсений отмечает его расширенные зрачки и участившееся дыхание. Ну что за пиздец? — Эй, голубки, давайте, время не ждёт, — будто бы громкоговорителем на вокзале, в их тягучую атмосферу врывается Катя. Шастун мотает головой и отходит, а Арсений старается незаметно надышаться мелкими вздохами, будто бы его только что выпустили из захвата. Внизу живота сладко тянет, и Арс сжимает кулаки, старательно считая до десяти. Может правда согласиться, чтобы Шастун его подвёз? У него огромная тачка, и там, наверное, так сильно пахнет апельсиновым пирогом… — Эм, так, короче. Я вас всех не запомнил, сорян, признаюсь сразу, — честно выпаливает Шастун, и Арсений хихикает со всеми — господи, что с ним не так? — Но меня зовут Антон, можно Шаст — это от фамилии. Мне о вас рассказала девушка моего друга — Катя Добрачёва, она вам вроде как э-э-э, костюмы шьёт? — Катя курирует проект, в котором дизайнеры универа делают нам костюмы, да, — кивает Варнава. — Ну да, точно. Ну короче, я учусь на втором курсе менеджмента, но мой батя — продюсер в Останкино или типа того, и он всё предлагал мне попробовать сняться где-то, сначала по приколу, а потом прям реально по-серьёзке, ну я и согласился, пришёл на пробы, а там облажался так, что пиздец. — Шастун хмыкает, а Арсений чувствует, как внутри разливаются чистые злость и обида. Вот откуда он знает фамилию этого Антона. — Ну и мы с батей вроде как поболтали, он сказал, что я могу ещё попробовать, если хочу, но надо где-то потрениться для начала, — он снова как-то нелепо хмыкает и чешет затылок, как последний долбоеб. Арсений закусывает губу. — А тут Катя как раз рассказала, что у вас здесь не только пьесы всякие и спектакли, ну и типа того, но ещё и разные упражнения, хореография там, вокал, сценическая речь, вот это всё. Арсений снова сжимает кулаки, но в этот раз не для концентрации, а чтобы сдержать эмоции. Всё хорошее отношение к этому зазнавшемуся идиоту слетает, и даже влечение спадает, гонимое вселенским чувством несправедливости. Арсений уже шесть раз ходил на разные пробы, в том числе в Останкино, и каждый раз его разворачивали, не дав даже закончить подготовленный монолог. Просто так, без объяснений, без разговоров — спасибо, мы вам перезвоним. Ему не перезванивали. А тут появляется папенькин сынок, который даже не хочет никуда пробоваться, но которого по одному телефонному звонку могут взять хоть куда? Ногти впиваются в ладони, а зубы Арсений сжимает так сильно, что они сейчас рискуют и вправду заскрипеть. — А что ж ты не пошёл на нормальные курсы, а решил, что нужно к нам в самодеятельность? — желчно спрашивает он, но Шастун, кажется, не замечает агрессии. — Да на таких курсах дрючат пиздец, мне такого не надо, я же по приколу. А у вас, Катя говорит, весело и ненапряжно. Арсений глубоко вздыхает, готовясь спиздануть что-то уже очевидно обидное, но Варнава его опережает. — Но у нас тоже нельзя хуи пинать, ты же понимаешь? — строго спрашивает она, и Арсений мелочно думает о том, как она перешла на понятный этому папенькиному еблану язык. — Да, конечно, я всё понимаю! Просто имел в виду, что я ради удовольствия, а не каких-то супер результатов и ролей, — объясняется Шастун. Видимо, почувствовав его настроение, Арсов организм тоже переходит от активной обороны к наступлению, и вместо желания отдаться прямо здесь и сейчас решает заявить о себе режущей болью в животе и тянущей в пояснице. Арсений резко вздыхает и подходит к трибуне для выступлений, стоящей в углу сцены, чтобы облокотиться. Он ловит два взгляда, и если на Катин обеспокоенный коротко мотает головой, то взгляд Шастуна, который отчётливо чувствуется, он игнорирует. Пошёл на хуй, блядь. — Давайте решим, что мы ставим и кто кого играет, и разойдёмся, — предлагает Варнава, всё ещё настороженно наблюдая за Арсением. — Антон, мы сегодня голосуем, какую пьесу будем показывать в феврале. У нас два варианта: «Женитьба Фигаро» и «Деревья умирают стоя». — Вообще-то три, — недовольно, но тихо, чтобы сильно не напрягаться, хотя это всё равно ни к чему не приведёт, и боль не утихнет, возражает Арсений. — Арс, для «Онегина» у нас слишком много участников, все хотят играть, поэтому надо задействовать всех, — уже не в первый раз, поэтому устало, тянет Катя. — Я просто напоминаю! Вдруг все согласятся. В России, между прочим, существует госзаказ на Пушкина. — Арсений вскидывает руки в защитном жесте и тут же морщится от очередного спазма. — Я думал, его Дантесу заказали, — встревает Шастун, и все ржут. Арсений морщится — ему нравятся каламбуры, но, бля, так шутить про Пушкина — это низко. — В общем, — когда смешки затихают, возвращается к теме Катя. — Вы читали, так что примерно представляете, какие персонажи есть в обеих пьесах и в случае выбора какой, кого вы будете играть. Естественно, если будет много вопросов и расхождений во мнениях, мы с Натальей Андреевной сами будем назначать по результатам кастингов, но мы с ней тоже уже примерно всё представляем. В случае с Касоном у нас точно будет два состава, с Бомарше, наоборот, кому-то придётся сыграть нескольких персонажей. Итак, голосуем. Кто за «Женитьбу Фигаро»? Практически все, кроме Иры, Шастуна и Иды, поднимают руки. Арсений мысленно танцует победный танец — пьеса Касона кажется ему слишком скучной и бессмысленной. — Ясно с вами всё, — обиженно заключает Ира. — Вместо того, чтобы выбрать что-то глубокое, решили ставить костюмированную комедию. — Она закатывает глаза. Варнава игнорирует этот пассаж и вопросительно смотрит на Иду и Шастуна. — Мне просто нравится испанский, я же его учу, но раз все за Фигаро, то я не против, — весело пожимает плечами Ида. — Я не читал, — хмыкает Шастун, и Арсений почему-то не удивляется. — Но в «Фигаро» же петь надо, не? — Это в опере Моцарта, а в пьесе мы петь не будем, — объясняет Катя, и Арсений корчит рожу, которую, вроде, никто не видит. — А по ролям уже определились? — Я буду Фигаро, — просто заявляет Арсений и внимательно осматривает присутствующих. Не то чтобы он переживал, что кто-то будет против — в конце концов в том году он правда играл главные роли и никто не возражал и тогда, хотя, с другой стороны, сейчас в кружке были новенькие — Артём и Макс, да и Серёжи, может быть, хотели бы сыграть ведущего персонажа. Но все просто кивают, и Катя улыбается уголком губ. — Конечно ты будешь Фигаро, Арсений. А теперь давай ты отправишься домой, пока мы тут будем решать остальное? Ты едва стоишь на ногах. — Нет, я нормально… — пытается возразить Арс, но тут чувствует, как к боли всё-таки возвращается либидо. Рулеточное комбо. Хочется каламбурить про мясной рулет, но это слишком, поэтому Арсений просто кивает. В такие течки ему лучше просто лежать дома, закидываться обезболами и параллельно неистово трахать себя огромным дилдо, потому что боль уходит только от секса. Настоящие члены в такие моменты Арсений не рассматривает — это кажется ему слишком дурацкой слабостью: он трахается тогда, когда этого хочет голова, а не тупое омежье тело. — Я подвезу тебя, — снова вызывается Шастун, но Арс кидает на него самый злобный взгляд, на который только способен. Видимо, что-то не работает, потому что от этого Шастун выглядит ещё более окрылённым своей идеей. — Нет, я поеду на такси, — твёрдо и сердито отвечает Арсений. — Но таксист… — что-то пытается возразить Шастун, пока Арсений его не перебивает. — Я не поеду с тобой. Всё. Кать, возьмёшь мои вещи, пожалуйста? — просит он и, не дожидаясь ответа, разворачивается и, как он надеется, как можно более гордо и изящно, выходит из зала. На самом деле, ему кажется, что он ковыляет. Кроме новеньких все знают, что у него течки проходят сложнее, чем у других, но это всё равно стыдно — сука, как Арсения бесит то, что он омега и вынужден терпеть эту хуйню. Ещё и на такси придётся тратиться. Этого он вообще не планировал. Утром он не ошибался — день явно блевовый, хуже не придумаешь. Ещё и этот Шастун, пусть на него трёхтонный хуй упадёт. Именно тогда, когда у Арсения пик сложностей, жизнь должна показать, как могло бы быть, родись он в богатой семье с возможностями. Как же он ненавидит таких людей, которые привыкли к тому, что всё даётся легко, а что не даётся — можно заплатить, либо договориться с папочкой, и всё будет. Арсений морщится, заказывая такси, выбирая опцию «водитель — омега». И с чего вдруг в какой-то момент он даже решил, что этот Шастун нормальный? Тот сейчас поедет на своей огромной дорогущей тачке в свою огромную дорогущую квартиру, которую ему купили родители и которая находится не дальше станции от кольца, закажет еды из любого ресторана, не применяя ни купон, ни скидку, развалится перед огромной плазмой и будет наслаждаться жизнью, по блату попав в театральный кружок, пока Арсений будет три часа добираться до не_своей залупной квартиры, закидываться таблетками от боли и пить кефир на ужин, потому что недавно купил абонемент в фитнес-клуб, и теперь жёстко экономит на всём, а потом трахать себя дурацким резиновым членом, потому что он ещё и омега до кучи. Жизнь пиздец несправедливая шутка, и кто бы там ни создавал её — очень хуевый стендапер.