Весь глобус — мир

Арсений сидит в углу сцены и в телефоне, усиленно делая вид, что он ужасно занят и ему неинтересно стоять вместе со всеми и слушать, как Шастун вчера ездил в Московский зоопарк, чтобы поухаживать за вомбатом, потому что его семья является его опекуном. Охуеть, ну это же надо — иметь столько денег, чтобы показательно тратить их на какого-то вомбата. Арсений вообще не помнит даже, как эти вомбаты выглядят. Наверняка как крысы-переростки. А ещё они вроде срут кубиками. Вот это талант, точно заслуживает опекунства одного из самых успешных продюсеров — Арсений гуглил — российского телевидения. Ира показательно громко смеётся, и Арсений, не скрываясь, делает вид, что блюёт прямо на экран своего телефона, на котором как раз загрузилась фотография вомбата. Урод, как Арсений и думал. С момента прихода Шастуна в их кружок прошло уже около месяца, и за это время он не начал нравиться Арсению ни на грамм. А уебищнее всего было то, что за этот месяц этот хуесос завоевал восхищение и обожание буквально всей труппы. Он постоянно громко шутил (Арсений не смеялся), заказывал пиццу на всех (Арсений не ел), рассказывал интересные истории про звёзд и про путешествия (Арсений не слушал), а один раз даже притащил своего спаниеля, чем, разумеется, сорвал куш и репетицию, потому что все то и дело отвлекались на то, чтобы погладить, взять на руки или просто умилиться собаке (тут Арсений не выдержал и тихонько, пока никто не видел, тоже потискал пушистого малыша). Авторитет и всеобщее внимание, которых Арсений добивался два года, таяли на глазах в пользу кудрявого папенькиного сыночка. Арсений так сильно его ненавидел, что последние недели две думал о нём практически не переставая. Шастун даже пару раз снился ему: один раз Арсений, одетый в костюм краба, методично забивал его веслом до смерти, а два других раза… Кхм. Это, конечно, стало последней каплей ненависти в кувшинчике Арсения, но почему-то его организм-предатель реагировал на говнюка-Шастуна совершенно неподобающим, абсолютно недолжным и крайне бесящим Арсения образом; а именно кульбитами где-то в животе, когда Шастун обращался к нему лично (что тот делал раздражающе часто), задержкой дыхания, когда Шастун оказывался слишком близко от него (что тоже происходило чаще необходимого), а ещё диким желанием потрогать этого придурка, а если точнее, то чтобы это он его потрогал и неплохо бы, чтобы за талию. Или даже зад. Самым тупорылым было то, что когда Шастун и правда потрогал, как потом выяснилось, совершенно случайно — его просто толкнули, Арсений закатил такой скандал — припомнил и Харви Ванштейна, и «Ангарского маньяка», и даже нацистов — что после этого Шастун некоторое время искренне держался в паре метров от него, так что Арсений, как последний конч, просто старался незаметно выцепить ставший уже наваждением сладко-цитрусовый запах в воздухе. Не для того, чтобы вспоминать его, дроча или трахая себя пальцами. Неа. Арсений сдерживает проходящую по телу дрожь и зло вскидывается, потому что чувствует буравящий его взгляд. Шастун снова пялится на него так, что от этого Арсений злится ещё сильнее. Ещё на второй неделе после прихода этого придурка Арсений понял, что Шастун явно его хочет. Не то чтобы это было удивительно — всё-таки Арсений это Арсений — но всё равно это было внезапно, ненужно и раздражающе. Шастун постоянно вился рядом, пытался как-то помочь и выдавал самые тупые комплименты на свете. Арсения это бесило до выскочившего из-за нервов ячменя, который Шастун незамедлительно посоветовал поцеловать, чтобы прошло. Еблан. Однако, стоит признать, что в минуты слабости Арсений даже реально раздумывал над тем, чтобы переспать уже и забить на это всё, хоть в итоге он каждый раз себя одёргивал. Несмотря на то, что к сексу Арс всегда относился довольно легко и спокойно, не возводя его в абсолют и не придавая ему какое-то сакральное значение, но при этом и не трахаясь со всеми подряд при первой же возможности, ему претила сама мысль дать богатенькому мальчику то, что тот хочет. Он был уверен, что у Шастуна таких, как он, был вагон и маленькая тележка: омег, бет и альф, обоих полов, готовых трахнуться с ним только при одном виде крутой тачки или дорогущих часов, которые этот придурок носил с какими-то дешёвыми цепочками, выглядящими хуже, чем подделки с «Алиэкспресса». И Арсений не осуждал это вообще, но какая-то часть него всё-таки кривилась при мысли об этом, а другая — сучья — тихонько радовалась от того, что он сам не поведётся на поводу и навсегда останется для богатенького мальчика чем-то недосягаемым. Ну и ещё его всё же смущал тот факт, что Шастун не делал абсолютно никаких шагов, и его какие-то подростковые ухаживания никогда не заходили дальше крайне идиотского флирта, а на такое ни да, ни нет не сказать, потому что сам же потом и останешься дураком. В итоге Арсений дрейфовал в море совершенно неуместных чувств, вызванных конченым Шастуном: ревностью к друзьям и вниманию, хейтом из-за того, как тому повезло с семьёй, завистью из-за того, что тот мог позволить себе абсолютно всё, совершенно дурацким и неусмиряемым физическим желанием, тщательно скрываемым удовольствием от того, что он сам является кем-то особенным, раздражением из-за обилия и одновременно недостатка внимания со стороны Шастуна к его персоне и ещё сотней неидентифицируемых ощущений, которые накатывали на него волнами, стоило только Шастуну появиться на виду. Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, Арс, просто хуйню не твори. Это всё было слишком нерационально и глупо, а Арсений ненавидел чувствовать себя нерациональным и глупым, из-за чего только сильнее ненавидел Шастуна. Арсений поджимает губы и снова утыкается в телефон, мелочно хмыкая про себя, отмечая, как вытягивается Шастунячье лицо, и тот разочарованно отворачивается. Арс вообще не злой человек, но Антона почему-то хочется задевать. Особенно учитывая, что тому всё как с гуся вода. Цокая на себя за то, что снова отвлёкся на мысли об этом кретине, Арсений смахивает вкладку с вомбатом и возвращается к своему приложению, в котором словом сегодняшнего дня является «неопримитивизм». У Арсения есть правило: каждый день он смотрит новое слово в приложении, а дважды в день он ещё открывает и читает рандомные статьи на «Википедии». Это помогает развиваться, а ещё немного — выёбываться. А и то, и другое Арсений очень любит. Он как раз дочитывает про течения русского авангарда, когда в зал наконец-то заходит Катя, которую они всё это время так ждали. — Так, ребятушки-козлятушки, — сходу начинает она. — Есть несколько новостей. Первое: нам наконец-то согласовали дату премьеры и сцену. — На этих словах все начинают хлопать и свистеть, Арсений издаёт клич индейцев, вставая наконец на ноги и подходя к общей группе. — Но! — поднимает палец в воздух Катя, и все замолкают. — У нас проблемы с финансированием. Я сейчас разговаривала с Катей Добрачёвой, той суммы, что нам выделяют, хватит либо на относительно нормальные костюмы, либо на не слишком впечатляющие декорации. Ото всех слышатся унылые вздохи, а Арсений морщится. Как всегда. Им не разрешают пиарить спектакли и продавать на них билеты даже по минимальным ценам, потому что они являются самодеятельностью при ВУЗе, не направленной на получение коммерческой прибыли, но при этом финансирование со стороны университета оставляет желать лучшего. Но в этот раз руководство превзошло само себя. — Мудаки, — угрюмо выражает он настроение всех. — Как так можно? А потом на сайте и во всех брошюрах они распинаются о том, какой чудесный у нас театральный кружок и как руководство университета поддерживает творческие инициативы. — Я знаю, Арс, это несправедливо, и мы потом с тобой ещё обосрём их, но сейчас надо быстрее решать, что нам нужнее, чтобы ребята-дизайнеры уже могли браться за дело, — быстро и деловито отвечает Катя, потирая руки. — Мы можем попросить их немного переделать костюмы прошлых лет, — предлагает Ида. — Там же есть «Горе от ума» и, вроде, я видела коробку с надписью «Собака на сене», а это подходящие нам стили. И тогда выделенные деньги потратим на декорации. Кстати, прошлогодние декорации тоже можно использовать. Арсений мимолётно думает, что собака на сене — это он. А потом в голове пролетает цепочка из мыслей и о Сене в Париже, куда бы он очень хотел когда-то попасть, и собаке Шастуна, которую он бы снова с удовольствием погладил, и о запахе свежескошенного сена, на котором так приятно лежать и смотреть в чистое небо, и о том, как его раздражает преподша по интеллектуальному анализу данных, которая вопреки всем его просьбам продолжает называть его Сеней. — А нам много надо декораций? — задумчиво спрашивает Шастун, и Арсений открывает было рот, чтобы уточнить у того, прочитал ли он вообще в итоге пьесу, но Катя, как и обычно, его опережает. — Не то чтобы. В целом нам нужны только покои графа и графини, которые могут быть похожими, кухня, суд и улица с беседкой. А из них мы уже можем делать абсолютно всё. — Просто я могу попросить у бати, может, у них там завалялось где-то на складах «Мосфильма» что-то, что нам бы подошло, и они смогут одолжить это на время. — Шастун выглядит как-то неловко, и Арсений чувствует себя последним мудаком, потому что он вообще-то хочет, чтобы у них в итоге получилась прекрасная постановка с красивыми декорациями, но одновременно ему хочется, чтобы отец Шастуна ему отказал, и не вышло так, что тот спас их накрывающийся медным (хотя правдивее сказать — большим) тазом спектакль. — Бесплатно, конечно. Все начинают одновременно говорить, и общий их настрой выражает одно — «вау, настоящие декорации!», на что Арсений только закатывает глаза. Варнава же не выглядит такой вдохновлённой, но это потому что она птица опытная. Арсений бы сказал, что ворона, что в его представлении вообще-то комплимент. Ещё Арсений с нежностью думает о том, что, в отличие от всех остальных, Катя на обаяние Шастуна не ведётся и обращается с ним так же как и со всеми, и если раньше, до Шастуна — когда с Арсением, несмотря на дружбу и то, что они вместе живут, она обращалась так же, его это бесило, то сейчас он считает это её качество крайне профессиональным и очень дельным. — Ну так чего ты ждёшь? — интересуется Катя, обращаясь к Шастуну. — Звони отцу, узнавай. Шастун мнётся. — Я щас не могу, он занят. Освободится только вечером. Сорре, что я так сразу обнадёжил, там же может и не прокатить ничего. Арсений снова закатывает глаза, думая про себя, какой он молодец: он же так и говорил — тоже только самому себе, конечно, но факт! — Шаст, нам это надо знать, может, не вот прямщас, но в ближайшее время точно, чтобы я могла давать отмашку Кате на костюмы, ну или декорации — они же тоже не смогут всё за два дня сделать, — серьёзно говорит Катя, и Шастун выглядит ещё более растерянным. — Да, я понимаю, конечно, я постараюсь уговорить батю, ему это тоже будет в прикол, и вообще… А! Стойте! — очень громко выпаливает он. — Я щас его ассистентке позвоню, Валя всё решит. Может даже и без него! — У Шастуна такое радостное лицо от его идеи, Арсений отмечает и взлетевшие вверх брови, и растянувшийся в широченной улыбке лягушачий рот, и восторженные глаза. Катя кивает и говорит, чтобы звонил, а Шастун достаёт телефон и, прижав его к уху, ссутулившись, выходит из зала. Ребята начинают галдеть, а Арсений, коря себя на чём свет стоит, абсолютно теряется в своих чувствах. Почему-то то, как Шастун обрадовался тому, что может помочь, сильно выбило его из колеи, и Арсений только закусывает губу, не обращая внимания на остальных. Сегодня у них по планам час на занятие по снятию зажимов и импровизацию, а после час или больше на очередную читку второго действия. Катя уже начинает описывать план упражнений, когда в зал возвращается абсолютно счастливый Шастун. — Короче, Валя сказала, что обо всём договорится, но нам надо будет самим организовать транспортировку, — радостно возвещает он. — На какую-нибудь службу грузоперевозок туда-обратно у нас же будет бюджет? Варнава подходит к Шастуну пружинистой походкой и протягивает руку. — Молодец, Шастун. — Она выглядит ужасно довольно, хоть и не показывает этого, пожимает ему руку, а после даже хлопает по плечу. — Всё-таки не зря я тут тебя всему учу. Ребята, давайте все скажем Антону спасибо и не иронично, а я пока напишу Кате. Вокруг снова поднимается гам, и Арсений, пытаясь не кривиться, наблюдает за тем, как все радостно жмут Шастуну руку, а Ира и Аня так вообще вешаются ему на шею. Он пересиливает себя и тоже подходит поближе. — Спасибо, очень круто, что у нас благодаря тебе будут декорации, — говорит он сухо, но Шастун в ответ аж расплывается, и Арсению ужасно неловко, и хочется куда-то спрятаться, хотя обычно он рад находиться в центре внимания. — Да ничего такого, мне это ничего не стоило, — польщённо отвечает он, и Арсений, как обычно, прикусывает язык. Это правда — Шастуну это ничего не стоило. Арс вспоминает, как в том году на «Авито» на последние деньги купил большое зеркало для «Зойкиной квартиры» и пёр его самовывозом на маршрутке, а потом метро из Химок, потому что оно было нужно для декораций, но бюджета на него уже не оставалось. Это всё так несправедливо, и Арсений просто вздыхает, но ничего не говорит. — Так, всё супер, Добрачёва в восторге, говорит, что постараются для нас, — сообщает Катя. — А теперь, раз новости у нас хорошие, давайте каждый берёт коврик, и разминаемся! Арсений плетётся в угол сцены за карематами, которые они с Серёжами притащили из подсобки. Занятия на физическую раскованность и импровизацию нравятся ему больше всего, во многом потому, что они удаются у него лучше всего (уж точно лучше вокала и даже немного лучше хореографии), ну и потому, что их проводит Катя, а не приходящие преподаватели. Конечно, и Полина, и Егор, как профессионалы, ему нравятся, но с Катей ему уютнее всего, в основном потому, что она игнорирует то, как он понтуется, в отличие от Полины, с которой они постоянно пассивно-агрессивно перекидываются любезностями: Арс — из-за досады, что с вокалом у него не то чтобы получается, Гагарина — просто потому, что она такой человек, и от Егора, который действует по-другому и просто постоянно иронизирует, даже если у Арсения быстрее других получается разучить новую связку или движение. Расстилая каремат и уже начиная скручиваться по команде Кати, Арсений отмечает, что Шастун, как всегда, устроился рядом — сладко-цитрусовый запах кружит голову, но сейчас Арсений не чувствует раздражения по этому поводу. Он глубоко вздыхает и представляет себя канатом, который вертят во все стороны. Спустя ещё пару упражнений Арсению удаётся окончательно прийти в себя, и теперь пыхтение со стороны Шастуна, которому не особо даются упражнения на устранение зажимов и контроль над телом, снова привычно раздражает. На упражнении «Гриб» Арсений не выдерживает: — Ты что, вообще в зал не ходишь? — шипит он вбок. — Неа, — радостно раздаётся от Шастуна. — Ходил когда-то пару раз, думал накачаться, но стало впадлу. А ты что, советуешь? Арсений показательно громко вздыхает, игнорируя, какой тяжестью отдаётся внутри дурманящий запах этого придурка. — Ну конечно, смеёшься что ли? На йогу или пилатес хотя бы попробуй походить, а то ты ж совсем деревянный. — А ты можешь… Что там Арсений может, прерывает Катя, объявляя, что они переходят к следующему упражнению. Надо разбиться по парам и представить, что голова партнёра — мяч, а обладатель этого самого «мяча» должен послушно вертеть им, подчиняясь рукам второго. — Арс, ты с Антоном, — бросает Катя, проходя мимо и разбивая остальных на пары, и Арсений только сейчас понимает, что дал слабину. Раньше, каждый раз, как приближалось парное упражнение, он молниеносно сам подходил к кому-то из ребят, кто занимался с другой от него стороны, не оставляя выбора ни Кате, ни Шастуну. А сегодня он забылся, так что Варнава, видимо, решила воспользоваться шансом и вместо обычных «Арс, ну успокойся ты, не так уж этот Шастун и плох», которыми она постоянно увещевала его наедине, перешла к более реальным действиям. Он стреляет в неё сердитым взглядом, но Кате кристально похуй, а вот Шастун сбоку выглядит невозможно довольным. — Кто первый? — почему-то вдруг лукаво спрашивает он. Арс мотает головой, игривость в тоне и взгляде Шастуна ему наверняка только кажется. — Давай ты, — раздражённо отвечает он и подходит ближе к сидящему на заднице Шастуну, вставая на колени сзади и быстро выдавливая на руки антисептик, которым он всегда обрабатывает ладони перед взаимодействием с кем-то из ребят, потому что до этого они и вставали в планку, и в целом касались руками пола. Шастун послушно опускает голову, касаясь подбородком груди, и Арсений осторожно кладёт руки ему на голову, совершенно неуместно отмечая, какие мягкие на ощупь у того его дурацкие кудри. У Арсения тоже волосы вьются, но не так сильно, как у этого придурка. Арс легко вертит чужую голову, осторожно крутя её во все стороны, в какой-то момент переставая себя контролировать и зарываясь пальцами в русые волосы. Шастун послушно-расслаблен, позволяет себя вертеть, и почему-то у Арсения аж дыхание спирает от того, как тот ему доверяет. Это глупо — чему удивляться, это и есть упражнение на расслабление и на доверие, но от волос пахнет ещё сильнее, и у Арсения сердце бьётся быстрее. Когда Катя наконец командует поменяться местами, Арс долгожданно выдыхает — этого всего ему точно не хватало, тем более, что под конец Шастун зачем-то заурчал, как кот, что было совсем несмешно, потому что эта вибрация отдалась у Арсения где-то внутри. Арсений молча обходит Шастуна и изящно садится спиной к нему, полностью расслабляя голову и весь плечевой пояс, предчувствуя уже просьбу опуститься ещё ниже — все всегда жалуются, что он слишком высокий и им неудобно. Вместо этого он вдруг чувствует, как по спине разбегаются мурашки — ощущение того, что Шастун приблизился почти вплотную, щекочет не только нервы. Арсений внезапно вспоминает, что когда тот не сутулится и не зажимается, он больше Арса даже в плечах, и от этого осознания вслед за мурашками по телу пробегает дрожь. Затылком Арс чувствует чужое тяжёлое дыхание, и сразу за ним всем телом ощущает, как Шастун сглатывает. Арсений зажмуривается и пытается себя успокоить, хотя это довольно сложно в ситуации, когда внутренний голос орёт о том, что это всё ненормально, а спина ощущает чужое тело, едва ли не вплотную прижатое к нему. Шастун одет в огромную толстовку, и Арсений понимает, что визуально из-за этого он кажется больше, но чувствует-то он именно Антона, а не его одежду, и от этого чувства всё переворачивается в груди — никогда раньше Арсений не ощущал себя маленьким. В это мгновение Шастун наконец опускает ладони ему на голову, и он неправильно делает это упражнение, потому что надо касаться только головы, вертя ею, будто бы мячом, а этот дурак просто гладит Арсения по волосам и шее, и уж он-то точно не протирал руки антисептиком, и вообще, ну… Только Арсений хочет сказать, что Шастун всё делает неправильно, как тот проходится пальцами по его волосам, а потом ощутимо тянет на себя, из-за чего Арс послушно запрокидывает голову назад, почему-то зажмуривая глаза, чтобы не смотреть на Шастуна, но от этого чувствуя себя совсем беззащитно — с полностью оголенной подставленной шеей. Он сглатывает и снова глубоко вдыхает, чувствуя, как его совсем ведёт. Арсений, как дурак, пытается вспомнить какую-то шутку или каламбур, чтобы рассмешиться, пытается напомнить себе, что он вообще-то хейтит Шастуна, пытается настроиться на это упражнение и его цель, но у него не выходит, и вместо всего этого он открывает глаза. Острый щетинистый подбородок Шастуна и его огромные пухлые розовые губы маячат всего в нескольких сантиметрах, и Арсений чувствует тянущую тяжесть нахлынувшего возбуждения и страшное желание облизать и этот подбородок, и эти губы, зацеловать их так, чтобы они стали ещё ярче и пухлее, а после — ощутить их на своей шее, на груди, на внутренней стороне бёдер, на… Совсем забываясь, он резко захлёбывается воздухом, закашливаясь, отчего Шастун сразу же его отпускает. — Я перегнул? — взволнованно спрашивает он, пока Арсений чувствует, как заливается краской, отводя взгляд и надеясь, что они не привлекли ничьё внимание. — Нет, всё нормально, — пытается отмахнуться Арс, всё так же не смотря на Шастуна. — Мне просто попить надо, — почти мгновенно находится он. Арсений вскакивает и под недовольным взглядом Кати и растерянным Шастуна выходит в коридор, направляясь к кулеру. «Это всё тупорылое омежье тело», — убеждает он себя, набирая ледяной воды в пластиковый стаканчик. — «У тебя просто давно не было секса, поэтому ты так реагируешь на близость альфы, это гормоны, чисто химический уровень, он же тебя бесит». Арсений делает глоток, не обращая внимания на то, как холод обжигает горло. Он не очень верит в те профанации, которые сам же себе и втирает — Арсений вообще не фанат оправдания себя за счёт «поведения тела», и за прошлый месяц, несмотря на все его попытки, ему так и не удаётся им стать. Арсений мыслит рационально, и тело, тем более ебучие омежьи гормоны, ему не указ. Но тогда по всем параметрам выходит, что Шастун ему нравится, и ему его сознательно хочется. Взъерошивая волосы, Арсений стонет вслух. Ну какого хуя именно этот богатенький хуесос? Арсений возвращается в зал спустя ещё пару минут, за которые он, к сожалению, не придумывает абсолютно ничего, что как-то могло бы избавить его от всей этой напасти. К этому моменту все уже перешли к тренировке сценической импровизации, и Арсений аккуратно пристраивается подальше от Шастуна, наблюдая за тем, как же хуево пытаются склеить общий рассказ Аня и Лена. После них идут Артём и Горох, и у них получается очень даже ничего, на паре моментов Арсений аж хихикает, а на паре уважительно качает головой. У Иры с Серёжей Шевелевым тоже получается неплохо, но им всё равно не хватает быстроты реакции. А дальше предательница-Варнава заявляет: — Попов, Шастун, вы следующие. Тренируем «Меняй». Арсений поджимает губы и кидает на Катю самый сучий взгляд, на который только способен, пророча мучения, которые её настигнут дома, но Варнава остаётся холодна к таким угрозам, а Арсений снова не хочет закатывать сцену, поэтому просто выходит на центр круга, где его уже поджидает Шастун. — Вы — пара, которая пытается украсть из магазина бутылку спиртного, потому что уже одиннадцать, — явно ведьминским тоном даёт задание Катя. Арсений корчит рожу, а потом подходит ближе к Шастуну. — Дорогой, давай быстрее, скоро магазин закрывается. — Меняй, — тут же реагирует Катя. — Дорогой, давай быстрее, гости уже заждались. — Меняй. — Дорогой, давай быстрее, там сейчас салют будет. — Меняй. — Дорогой, давай быстрее, у меня воды отошли, — выдаёт Арс, и все вокруг смеются, а Шастун выглядит так, будто это он сейчас родит от смеха. — Шастун, не выходим из роли, — приказывает Катя, и тот как-то моментально собирается, выдавая очень сосредоточенное лицо. — Потерпи, цыплёнок, щас пивка спиздим, и поедем в роддом. Арсений морщится на «цыплёнке», а Катя командует менять. — Потерпи, бегемотик, щас водочки спиздим, и к знахарке, — меняет Шастун, и Арс едва сдерживает улыбку. Вместо этого он принимается отыгрывать огромный живот, поглаживая его и часто и глубоко дыша. — Меняй. — Потерпи, лисёнок, щас коньячок под шашлычок, и рванём в город Сочи, — выдаёт Шастун, и Арсений уже фыркает вслух. Остальные покатываются со смеху ещё с прошлой фразы. — Меняй. — Потерпи, детка, щас «Джек Дэниэлс» спиздим и поедем к моим шлюхам. Арсений закатывает глаза, но ему всё равно смешно, особенно учитывая то, что Шастун каждый раз меняет интонацию, и сейчас это прозвучало наигранно мужественно. — Меняй. — Не терпи, малыш, можешь рожать прям тут, — на последнем слове Шастун выразительно показывает ладонью на пол, и Арсений не выдерживает, смеясь вместе со всеми. — Меняй. — Даже в голосе Кати слышатся смешинки. — Лапа, давай я спизжу это шампанское и сразу вызову тебе скорую. Нам же отметить как-то надо? — Шастун подходит ближе, трогая Арсения за плечо. — Дорогой, но мне нельзя шампанское, — воркует Арсений. — Меняй. — Дорогой, но скорая не успеет. — Меняй. — Дорогой, но ребёнок не от тебя! — Арсению очень смешно, и от ситуации, и от смеха остальных, и от того, как мультяшно на этой фразе взлетают брови у Шастуна. — Меняй! — Дорогой, бери детское шампанское и валим! Катя не меняет, поэтому они с Шастуном делают вид, что хватают какие-то бутылки со стеллажей и убегают. — Лапа, за нами бежит охранник, где ключи от машины? — театрально хлопает себя по карманам Шастун. — Меняй. — Лапа, за нами бежит охранник, давай я его вырублю? — Меняй. — Лапа, за нами бежит охранник, в-в-…выруби его! Арсений смеётся так, что аж сгибается. Шастун невозможно его бесит, но он ужасно уморительный, и разве это законно? Сам Антон тоже не выдерживает и всё-таки хохочет своим фальцетным смехом, и выглядит от этого таким хорошим, что на мгновение Арсений всё-таки решает забыть о том, какой тот на самом деле хуесос. Продолжают они в том же духе, доводя сценку до абсурда, в результате чего Арсений всё-таки рожает где-то в кустах, пока Шастун отгоняет от него медведей. Катя немного ругается, что они вывели это всё на юмор, но Шастун внезапно резонно отвечает ей, что она сама задала такую ситуацию, и ответить ей на это нечего. После них импровизируют ещё Слава с Идой и Макс с Оксаной, но ни у кого не получается так же слаженно и смешно. Арсений кидает на Шастуна довольный взгляд, и тот лучезарно улыбается ему в ответ. Остаток репетиции проходит отлично, и Арсению не хочется думать, что это заслуга Шастуна. Всё дело в том, что у Арсения великолепно получилась импровизация. Не в Шастуне точно. Голос совести, который у него постоянно звучит как Катя, напоминает, что в импровизации важна командная работа, и ни с кем из труппы такого коннекта, как с Антоном, у него не было, так что всё-таки дело в Шастуне. Арсений закатывает глаза и ставит очередной стул на другой такой же — сегодня его очередь приводить в порядок зал после репетиции. Это несложно: нужно просто убрать коврики и стулья, которые они используют для упражнений и читки, а ещё проверить, точно ли никто ничего не забыл, и после вернуть колонку и ключи на вахту. — Здорово сегодня получилось! — слышит он у себя за спиной, и Арсений может даже не оборачиваться, потому что сразу понимает, кто это. — Что ты тут делаешь? — спрашивает он, и внезапно понимает, что не вкладывает в вопрос никакой агрессии, только реальный интерес. Антон подходит ближе и принимается помогать ему собирать стулья — их надо отнести в ближайшую аудиторию. — Подумал, что тебе нужна помощь, — пожимает плечами Шастун. — Спасибо. — Арсений даже непроизвольно улыбается и мысленно стукает себя по голове. Шастун расплывается в улыбке в ответ, и Арсений тяжело вздыхает: хейтить его такого очень сложно, и он уже подустал. Они быстро составляют стулья в две высокие башни, и Шастун поднимает одну из них. — Куда их? — пыхтя, спрашивает он. Арсений ловит себя на мысли, что он выглядит забавно-мило. — В сто третью аудиторию, это по коридору первая дверь направо. Я тут пока коврики соберу. Антон что-то неразборчиво буркает и, шатаясь, вместе со стульями выходит из зала, а Арсений, вместо того, чтобы собирать коврики, думает о том, и как же его так угораздило повестись на поводу этого кудрявого улыбательного мажора. Арсений морщится — оскорблять Шастуна даже в голове уже как-то не весело. Тот как раз заходит за второй партией стульев, что-то напевая себе под нос. Заметив, что Арсений неосознанно на него пялится, Шастун подмигивает, и Арс, кажется, заливается краской. Он отворачивается и принимается всё-таки накидывать тяжёлые резиновые коврики один на другой. — А ты знаешь, что это Пушкин пустил слух, что Моцарта отравил Сальери? — абсолютно внезапно вкидывает Шастун, и Арсений просто не может не обернуться и скептично выгнуть бровь. — Я просто читал же пьесу, а потом читал про Бомарше, а потом по этим тупорылым ссылкам в «Википедии» перешёл на оперу Моцарта, а потом и на него самого, и в итоге лёг спать сегодня только в три. Арсений давит смешок, но улыбку спрятать не получается. — Я знаю, что у Пушкина есть маленькая трагедия про Моцарта и Сальери. И что он просто наложил свои размышления, в некотором роде самолюбивые, о гении и посредственности на них, — отвечает он, сворачивая свой личный коврик, который он обычно кладёт поверх казённого, чтобы не касаться грязной поверхности. — О-о-о, — тянет Антон восхищённо, и Арсений закусывает губу. — Я не знал вообще ничего, даже про пьесу. Думал, что Сальери реально траванул Моцарта из зависти. А на деле там всё ж вообще не так. Арсений мнётся пару секунд: он не так глубоко вникал в вопрос, и поэтому ему интересно, как же там всё было на самом деле. И с одной стороны, он же может загуглить… — Ну и как там было? — безразличным тоном спрашивает он, вручая Шастуну половину ковриков, вторую беря подмышку. — Короче, в действительности Моцарт был бедным, а ещё масоном, но я не думаю, что это связано, конечно, хотя прикинь, если он отращивал ноготь на мизинце, как же он играл-то на фортепиано? — принимается тараторить Антон, пока Арсений в последний раз осматривает зал, а после они вместе идут к выходу. — Так, ну это не важно. В общем, Моцарт был бедным омегой, не то чтобы признанным современниками, а ещё не таким уж неосведомлённым о своём гении, как это показал Пушкин. Арсений выключает свет и закрывает дверь в зал на ключ, закусывая губу. Это он слышал: и о бедности, и о честолюбии. Ему стыдно, но неосознанное, хоть и очевидное сравнение всё равно приходит в голову. Арсений мотает головой и ещё раз проверяет, закрыл ли дверь, дёргая за ручку. Сравнивать себя с Моцартом, пусть и мысленно, даже ему кажется кощунством. Они с Шастуном направляются в сторону подсобки, и тот продолжает вещать: — А Сальери наоборот все любили, потому что он вписывался, писал оперы на итальянском, и они пользовались успехом, а ещё его покровителем был то ли Гайдн, то ли Глюк. И у него было много денег и друзей. Они с Моцартом были знакомы, конечно, но не прям общались. И Сальери помогал многим начинающим композиторам, занимался там с ними, типа репетиторствовал. Вроде как нет реальных подтверждений, что он ненавидел Моцарта, а вот тот наоборот — есть письма, где он хуесосил Сальери и его «итальянскую шайку». Ну или чёт такое. — Шастун делает выразительные глаза. — То есть получается, что талантливый Моцарт завидовал посредственному Сальери из-за денег и положения. Арсений кусает щёку изнутри. Он не думает, что Шастун что-то подозревает и рассказывает это не просто так, но становится стыдно за Моцарта. Но больше за себя. Удручающе. А ещё бесит. Они с Шастуном как раз подходят к их подсобке с декорациями, костюмами и прочим хламом. Арсений, перехватывая коврики, отпирает дверь и нашаривает рукой свет. — Кидай сюда, — указывает он Шастуну на пустую парту. — А ещё! — вдохновлённо продолжает Шастун, складывая коврики. — На Пушкина там вроде как даже в суд хотели подавать за клевету. Или в принципе какой-то суд был, чтобы оправдать имя Сальери. Ну короче, тот был хорошим парнем. А Пушкин в своих фантазиях сделал его совсем уебком. — Я не думаю, что Пушкин имел это в виду, — задумчиво защищает Александра Сергеевича Арсений. — Он же просто взял узнаваемые образы и создал отдельную историю. Вряд ли он хотел очернить Сальери. — Может и не хотел. Но в итоге-то абсолютно невиновный человек стал нарицательным именем. — Шастун назидательно поднимает палец вверх. — Ты сам-то это узнал только вчера! — возмущается Арсений. За Пушкина он готов крошить еблеты. — И вообще, мы не знаем, даже если Сальери не травил Моцарта, может он не был таким уж и хорошим человеком. — Ну этого мы не можем знать наверняка, да. Но по словам современников, он был очень даже ничего. Думаю, если бы Моцарт дал ему шанс, они могли бы и подружиться. Арсений внимательно всматривается в беззаботное лицо Шастуна — тот точно ни на что не намекает? Если Шастун ещё и не такой тупой, каким кажется, то почти всё, что о нём думал Арсений, пора сложить в мусорный бак и поджечь. — Мы этого никогда не узнаем, — наконец сухо заключает Арс, доставая из своего рюкзака антисептик, чтобы протереть руки. Он жестом предлагает это сделать и Шастуну, и тот подставляет блестящие от пота на свету ладони. Это кажется милым, и Арсений снова мысленно стукает себя по лбу. — Это точно, — соглашается Шастун. — Столько времени прошло и столько всяких догадок существует… А ещё, знаешь, что есть? Кроме пьесы Пушкина и фильма Милоша Формана «Амадей», про который ты наверняка в курсе? — Арсений ухмыляется: конечно в курсе, у фильма восемь Оскаров. — Ещё есть французская рок-опера! Прикинь! Типа «Нотр-Дама» или там «Ромео и Джульетты», только про Моцарта и Сальери! — И это всё ты узнал за одну ночь барахтанья в сети интернета? — фыркает Арсений. Они выходят из подсобки, и он запирает дверь, снова перепроверяя, точно ли он её закрыл. — Ага! — весело кивает Шастун. — Не то чтобы это стоило сна, конечно, но прикольно. Арсений качает головой. — А не ты там жаловался, что тебя препод по юриспруденции прессует? — поднимает бровь он. — Может, если бы ты это время тратил на учёбу, проблем с ней не было? — Так ты слушаешь, на что я жалуюсь? — так мастерски переводит стрелки Шастун, хитро улыбаясь, что Арсений аж теряется и отводит в смущении глаза. — Тебя сложно не услышать, — совсем жалко парирует Арсений. — Но ты ещё и запоминаешь, — довольно констатирует факт Шастун. — У меня память хорошая, я актёр, — отмахивается Арсений. Ему не нравится, когда последнее слово остаётся не за ним, а они как раз подходят к кабинетику вахтёрши. — Всё, кстати, спасибо за помощь, но ты можешь идти, мне тут осталось только расписаться и колонку отдать. — Не за что. — Шастун убирает чёлку со лба привычным жестом, и Арсений не залипает на его пальцах, нет. — Я ещё хотел предложить тебя подвезти до дома. — Не стоит, спасибо. — Арсений удерживается от каламбура про «не стои́т». — У меня на вечер планы. Он, разумеется, безбожно врёт. Шастун сникает, неловко топчется на месте и наконец кивает. — Ну тогда ладно. Я пошёл. Он делает какое-то движение вперёд, будто бы желая обнять Арсения, но тормозит себя, поэтому просто неуклюже машет ему рукой, разворачивается и, ссутулившись, уходит. Арсений сильнее закусывает губу и ощущает волну стыда. Может, Моцарт и Сальери и правда могли бы стать друзьями, дай они друг другу шанс?