Весь глобус — мир

— Арс. — Катя даже не продолжает, просто стоит в дверях его комнаты и смотрит на него таким жалостливым, но при этом осуждающим взглядом, что Арсений, не выдержав, переворачивается на другой бок и закрывается от неё одеялом. — Температуры уже нет, завтра я приду на репетицию, — хрипло бурчит он и тут же начинает кашлять, как спидозная псина. — Не вздумай даже, — сердито осаждает Катя, проходя к его прикроватной тумбочке и проверяя наличие там чая с вареньем. — Почему ты не пьешь, оно же уже остыло! — Оно сладкое, не хочу, — сипит Арсений, высовывая красный сопливый нос из-под одеяла. — Ты любишь сладкое, — тяжело вздыхает Катя и забирает кружку. — Сейчас замешаю тебе «АЦЦ». — Спасибо, — шморгает Арсений. — Что бы я без тебя делал… Это правда — без Кати он бы наверняка не справился. С их ссоры с Антоном прошло уже три дня, и всё это время Арсений чувствовал себя как говно. Физически, потому что после четырёх часов бессмысленного брожения по улицам Москвы в -25° он не то что пивом не стал, но и едва не отморозил себе все конечности, умудрившись впервые лет за семь заболеть. Хотя тут дело, наверное, не в гулянии, а в ещё часе езды по кольцевой в метро. Морально, потому что… А как он ещё мог бы себя чувствовать морально? Сначала очень хотелось по-детски плакать от злости, обиды и ощущения, будто Антон тщательно собирал координаты всех его загонов, душевных травм и комплексов только для того, чтобы, выстроив чёткий маршрут, не пользуясь ни навигатором, ни картой, проехаться по ним всем одним махом. Потом его накрыло с другой стороны, и он начал винить себя в том, что наговорил Антону хуйни, которую тот не заслужил — он же действительно хотел как лучше. От этого Арсений пришёл к самоненависти и обвинениям самого себя в своих загонах, душевных травмах и комплексах, по которым так удобно кататься. А из этой точки он вновь вернулся к исходному — мысли, что да, он сам по себе неправильный и поломанный, но Антон, которому он больше всех доверял, отмахнулся от этого, восприняв, как что-то неважное, и в итоге только углубил трещины. Арсений даже не понимает, что ранило его сильнее: то, что Антон, вопреки всем его заверениям, что Арсений достоин и справится, не верил в него настолько, что решил даже не подстраховаться — а прямым текстом договориться за него, или то, что он это сделал, потому что не воспринимает всерьёз Арсово мировоззрение и жизненную позицию, этим жестом словно подтверждая, что ему на них плевать. Арсений снова переворачивается в кровати и пытается не думать, потому что от этого разрывается голова: его принципы — это его жизнь, огромная часть его личности, его характера. И если Антону насрать на них — их для него не существует, что он тогда видит в Арсении? Во что он тогда влюбился? В якобы симпатичное лицо, которое без постоянного ухода выглядит как бледная плохо очищенная картошка с синяками под глазками? В тело, которое без тренировок оплывёт и осунется, оставив Арсения рыбой-каплей? Что для него Арсений? Катя заходит в комнату и садится на край его кровати, отодвигая одеяло и протягивая кружку с лекарством. — Я могу что-то сделать? — ласково спрашивает она. — Нет, ты и так много делаешь, — мерзко втянув сопли, бормочет он. — Ты же не можешь заставить время обернуться вспять или меня быть хорошим актёром. — Арс, я твоя художественная руководительница, я буквально делаю из тебя хорошего актёра, так что твои загоны сейчас — оскорбление в первую очередь для меня, — пытается пошутить Катя. Арсений не смотрит на неё, просто пьёт лимонную горячую воду. — Ну с чего ты взял, что ты плохой актёр? — в который уже раз пытается Катя. — Из-за того, что Антон подстраховался и попросил за тебя? Это не значит, что он в тебя не верил, это значит, что он просто хотел увеличить твои шансы. И, Арс, ну по правде говоря, ты сам не верил, что сможешь пройти кастинг в «ТриТЭ». И я не верила, так что, ты будешь сейчас растекаться, что я не считаю своего лучшего актёра достойным? Арсений улыбается уголком губ. — Спасибо за лесть, зая. Но дело не в этом. Я… Я знаю, что я сам не верил, что это возможно. Но… Это так тупо! Просто я думал, что его поддержка держится на его отношении, на том, что он считает, что я талантливый актёр, который может попасть в кино. И это придавало мне столько сил и так трогало меня. А в итоге получается, что он просто знал, что, как бы я ни выступил, там уже всё решено. — И что, ты считаешь, что на пробах ты был плох? Это во-первых, — не даёт ему даже вставить слово Катя. — Во-вторых, Арс, тебе же до сих пор не перезвонили, может, они решили, что ты отстой настолько, что даже рекомендация Шастуна тебя не спасёт, а ты тут уже развёл Ноев потоп. Катя права — права абсолютно и бесповоротно, они обсуждают это уже не в первый раз, но от этого всё равно не становится легче. Арсений вспоминает, как когда-то в школе долго-долго готовился к контрольной по математике, от которой многое зависело, и родители поддерживали его, говоря, что он сможет и они верят в него, а в итоге, когда он не написал на высший балл и проплакал из-за этого весь день, мама сказала, что так и знала, а отец просто многозначительно промолчал. И тогда, и сейчас дело было совсем не в результате или том, что он старался, а в итоге не справился — дело в том, что его самые близкие на свете люди, несмотря на свои же слова, не верят в него. Хотя, наверное, они и не должны? Как он может требовать от них чего-то, чего сам же и не достоин? Если он не может хорошо написать банальный экзамен или пройти пробы, зачем перекидывать ответственность на других? — Антон больше не звонил? — меняет тему Катя. — Он написал, что сегодня снова не придёт на прогонку. Ваша ссора не очень положительно влияет на нашу постановку, конечно… Она опять пытается пошутить, но Арсений не реагирует. Из-за болезни он пропустил уже две репетиции. И, если честно, он даже немного рад, что простудился — он не уверен, что смог бы выдать из себя хоть что-то на сцене, даже несмотря на то, что Антон тоже прогуливал, сообщая об этом Кате в телеге. — Нет, не звонил, — отвечает Арс. — Он как вчера написал, что нам надо поговорить, так больше не звонил и не писал. В день ссоры и весь день после Антон звонил ему едва ли не каждые полчаса, пока наконец-то, видимо, поняв, что Арсений совсем не хочет отвечать, спокойно не написал с просьбой перезвонить, когда тот будет готов. Но Арсений до сих пор говорить с ним всё так же не может и не хочет — и потому что ему больно, и потому что он просто не знает, что сказать. Любовь к Антону в последний месяц превратилась для него в нечто вроде кислорода — что-то такое же незаметное, на что он даже не обращал внимания, пока в какой-то момент не осознал её присутствие, наполняющее его всего жизнью, в каждой клеточке своего тела. Но в то же время что-то такое же опасно-неотъемлемое, необходимое для существования — раз вздохнув, ты уже не можешь перестать это делать без последствий. Поэтому страх потерять его буквально разъедает Арсения изнутри, ржавчиной покрывая все внутренности — обычная реакция между кислородом и железной бронёй, стальным арсеньевским стержнем, на которых держится вся его жизнь. Из-за этого страха Арсений не может спать, потому что ему снится, как они расстаются, и Антон орёт на него, заявляя какой он неблагодарный, и как он рад избавиться от него и его комплексов. Бодрствовать Арсений не может тоже — он думает о том, как они друг друга подвели, о том, что он был прав, и не надо было влюбляться в богатенького мальчика, чтобы не причинять страдания им обоим. С другой стороны, Арсений пытается ответить себе на вопрос: неужели отношения с человеком, с которым у вас настолько не совпадает банальное отношение к жизни, могут привести к чему-то хорошему? Антон забил и не стал стараться вникнуть в Арсения, а почему тогда Арсений должен? Подсознание подсказывает, что вообще-то всё логично — жизнь Антона намного легче, зачем ему забивать голову Арсовыми трудностями, ведь он не знает, что такое снимать старую квартирку в жопе Москвы и учиться ночами, чтобы сохранить место в рейтинге? Ему и нет смысла знать — у Антона нет необходимости ни в одном, ни в другом. Это Арсению надо меняться — привыкать, что все его проблемы можно решить одним вводом цифр карты или телефонным звонком, что сколько бы усилий он ни приложил, результат всё равно от этого зависеть не будет, и в этот раз в его пользу, что смысл не в том, есть у него талант или ум, или упорство, а в том, что отец его парня продюсирует самые кассовые российские фильмы. Это всё даже звучит сюрреалистично. Да и какого «его парня» — Арсений не понимает, имеет ли смысл им сохранять отношения, если он не уверен, что Антону не до лампочки то, что важно для Арсения. Ну и вероятность того, что тот хочет поговорить, чтобы заявить, что Арсений его заебал и ему надо к психотерапевту, а Антону он такой не нужен, выше самой высокой башни Сити. Той, в которой Арсений чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Поэтому Арсений и не хочет говорить — пока они не говорят, сохраняется статус-кво, а с ним и хлипкое ощущение, что всё ещё может быть хорошо. — И долго ты ещё планируешь избегать разговора? — будто читая его мысли, спрашивает Катя. — Я сейчас и как подруга, и как режиссёрка спрашиваю. У нас премьера буквально на носу, и тебе бы, конечно, для начала выздороветь, но ещё желательно снова хотеть жить и работать. — А ты думаешь, что, если мы поговорим и расстанемся, я буду хотеть жить и работать? — невесело фыркает Арсений. — Я думаю, что вы не расстанетесь. А ещё я думаю, что ты ебаная королева драмы, Арс. — А «Женитьба Фигаро» — комедия. Я понял, Кать, — бесцветно кивает Арсений. Катя смягчается и придвигается к нему ближе, чтобы обнять. — Арс, я люблю тебя. Я всегда на твоей стороне, даже когда ты очевидно не прав и творишь хуйню. Но я просто хочу, чтобы ты был счастлив. — Ты считаешь, что сейчас я творю хуйню? — сопливо спрашивает Арсений, отодвигаясь и доставая из коробки очередной клинекс, чтобы высморкаться. — Я считаю, что Шастун поступил неправильно. Но не потому, что хотел помочь тебе, а потому что сделал это за твоей спиной, зная, что ты будешь против такого. А ты творишь хуйню, потому что не говоришь с ним, игнорируя проблему и утопая в жалости к себе. Арсений слабо кивает — Катя не видит всей глубины того, что для него значит поступок Антона. Как наверняка и сам Антон. Может, тот вообще думает, что у Арсения что-то вроде предтечного синдрома, поэтому он ведёт себя, как истеричка, и на самом деле ничего серьёзного не произошло? А если нет — и он так же, как Арс, не может найти себе места, раздумывая, стоят ли эти отношения того, чтобы их продолжать? Иначе почему он не ходит на прогонки? А вдруг он тоже болеет? — Я позвоню ему сегодня, — тихо говорит Арсений. — Хороший мальчик, — удовлетворённо заключает Катя и треплет его по голове. — Давай тогда, я пошла, у нас там вообще-то репетиции, ну, знаешь, когда до премьеры осталось чуть больше недели, надо как-то репетировать, что ли. Арсений невесело улыбается и показывает ей средний палец. На самом деле, ему очень стыдно, что он не ходит на прогонки, обычно он бы даже больной готов был, если бы не переживания, что кого-то может заразить. Но сейчас… После ухода Кати Арсений ещё с час пытается что-то решить, придумать, рассчитать, но это всё бессмысленно и бесполезно. В детстве всё было настолько проще — если у него была нерешаемая задача, он мог спросить у одноклассников или посмотреть в ГДЗ, или — на крайний случай, сцепив зубы, попросить помочь отца. Даже сейчас, когда в универе он считает эластичность спроса или совокупное предложение по модели AD-AS, он знает, что, пусть даже ему придется потратить на это несколько часов, но он придёт к верной цифре. А в задаче с Антоном самое ужасное то, что правильного ответа не существует — нельзя заглянуть на последние страницы учебника, чтобы увидеть жирное «вы должны расстаться», с которым ну никак не поспоришь — раз учебник так говорит, значит так и надо. Значит, так правильно. В задаче с Антоном Арсений даже не уверен, верно ли понимает главный вопрос — там одни сплошные переменные. Когда часы показывают 18:42, Арсений собирается с духом — он знает, что он король драмы, а не шаманов, но Амидамару бы ему точно не помешал — и пишет Антону. На звонок он ещё не способен.

Привет Прости, пожалуйста Давай поговорим

Он надеется, что Антон не поймёт буквально и не позвонит ему тотчас же, поэтому тут же отправляет:

Завтра после обеда? Можем в каком-нибудь кафе

Антон читает в ту же секунду, но с минуту не отвечает, и Арсений уже думает плюнуть на всё, что он там может или не может, и всё-таки позвонить, но тут наконец от Антона приходит: Привет почему не сегодня? у тебя всё в порядке? Арсений не знает, от чего сильнее перехватывает дыхание: от того, что Антон первым делом спрашивает, как он, или от того, что он никак не реагирует на арсеньевское «прости, пожалуйста». Хотя на такое прости и сам Арсений бы не стал реагировать — он вообще не понимает, зачем написал его. Горло снова сдавливает волной кашля.

Всё нормально, я просто заболел немного, не хочу тебя заражать. А завтра к вечеру уже будет лучше. Ты сам как?

«Сам как?» А почему это Арсений не дописал «бро»? Или «чувак»? Он встаёт и шлёпает тапочками на кухню, чтобы залезть в их с Катей заначник и достать оттуда бутылку рома. Йо-хо-хо. Судя по тому, что он не брился последние дни, а щетина у него растёт довольно быстро для омеги, даже чёрная борода имеется. Хотя у него она больше рыжая, что тоже тупо. В зеркало Арсений все эти дни не смотрелся. Налив ром на два пальца в стакан и выпив это одним махом, тотчас же сморщившись от того, как непривычно чистый напиток обжёг и без того уже многострадальное горло, Арсений переворачивает телефон и только тогда читает ответ Антона. не пушечно конечно но покатит а у тебя температура? ты вообще сильно болеешь? Арс? Арсений старается не ударить себя стеной об голову из-за антоновского «не пушечно», снова втягивает носом сопли и пишет, что температуры нет, только кашель и насморк остались, но и они уже намного легче, чем были. Антон читает и отправляет обычное «хорошо». Думая о том, означает ли это, что они договорились о встрече, Арсений всё-таки лезет в морозилку и максимально по-долбоёбски для своего же больного горла вытаскивает из формочки пару кубиков льда — чистогоном пить ром он всё-таки не умеет. С другой стороны, он вроде читал, что при простуде даже полезно пить холодное, а антибиотики он не принимает, так что ром со льдом может быть куда более действенным лекарством, чем Катино малиновое варенье с кипятком. Спустя минут сорок и ещё три или уже даже четыре порции идея снова кажется долбоёбской — пить в одиночку совсем грустно, Катя придёт не раньше, чем через несколько часов, а темнота и холод за окном добавляют ситуации такого уныния, что Арсений прислоняется головой к кухонной стене и прикрывает глаза. То, как он за последние несколько дней принимал одно уёбищное решение за другим, последним из которых стало принять на грудь, просто убивает его рациональную сторону. Арсений даже рассматривает вариант просто пореветь, но кажется, что лучше от этого не станет. Хотя, в целом, ему уже ничего не кажется — снова начинает болеть и кружиться голова, и Арсений думает пойти лечь спать: завтра ему придётся много времени провести, чтобы привести себя в порядок. Возможно, он сможет провести природу, и привести своё опухшее лицо в божеский вид, но главное, разумеется, — провести электричество в собственную голову, чтобы включить все светлые идеи и привести обитающих там тараканов в панику, выгнав их на хуй наконец-то. Арсений просто хочет провести всю свою жизнь с Антоном, и, если провидение когда-то свело их вместе, он сделает всё для приведения себя в соответствие этому плану. Даже если это будет означать каждый раз переступать через себя и свои тупорылые принципы. Кажется, его совсем развезло — так много он, вроде, никогда не пил. Тело ощущается как нечто отдельное от головы, и лёгкость в ногах и руках немного пугают. Он думает, что прошло уже достаточно времени, чтобы всё-таки написать и уточнить у Антона, что означает его «хорошо». Они встретятся завтра? Антон хочет его видеть? Антон не хочет его видеть? Антон хочет его бросить? Антон хочет продолжить отношения? Антон его хочет? Хочет ли Антон хоть чего-либо? Чего Антон хочет? Арсений снова кашляет, и это не приводит ни к чему хорошему — от напряжения мышц живота и рваного дыхания очень сильно мутит, и неужели он допился до того, чтобы блевать? Встав и аккуратно передвигаясь по стеночке, Арсений проходит к туалету, чтобы сесть на пол перед унитазом и ждать. При этом, он сам не до конца понимает, чего конкретно ждёт: он по-прежнему чувствует головокружение, однако мутит уже куда меньше. Может, всё-таки не блеванёт? Арсений прислоняется головой к стене и снова прикрывает глаза: от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Хоть с умом у него проблем нет, жил бы с три века назад — слагали бы о нём легенды. Легейды, если точнее. Арс хихикает. Мысли совсем путаются и мутнеют, и непонятно: это потому, что мутит всё сильнее, или просто алкоголь окончательно ослабил путы сознания? Путник, когда ты придёшь в Спа… В Спарте Арсений бы не выжил, в детстве он был худеньким и страшненьким — ни на войну, ни привлекать альф, чтобы, как следствие, поставлять стране новых воинов. А вот в СПА… В СПА он никогда не был, но ему бы там точно понравилось… Сквозь тревожную полудрёму Арсений слышит звонок в дверь. Вздрогнув и разлепив глаза, он понимает, что, кажется, действительно заснул на полу в туалете — неужели прошло уже несколько часов? Трель не прекращается, и, кое-как встав, пошатываясь и ощущая невыносимую лёгкость бытия и одновременно невыносимую тяжесть огромного таланта, но больше всего — невыносимое желание наклониться над унитазом и выблевать в него всю ту скудную еду, которую он за сегодня съел, Арсений нащупывает выключатель в коридоре. Готовясь уже с порога сделать вид, что ему пиздец как весело, и заявить Кате, что пил он, а ключи от дома забыла она, вот какая оказия, Арсений открывает дверь и застывает с натянутой улыбкой на лице. На пороге, естественно не Катя, и даже не менты — там целый Антон Шастун в своей дурацкой мусорной куртке и с кудряшками на голове. Арсений смотрит прямо в зелёные глаза и даже не представляет, что сказать, поэтому просто икает. Выражение лица Антона смягчается, а его настолько уже родной запах окутывает всё вокруг, и от этого Арса вдруг так сильно накрывает, что он, будучи совершенно не в силах проконтролировать это, чувствует, что начинает некрасиво реветь. Пьяная истерика — это, конечно, то, чего ему только не хватало. Антон вмиг становится напуганным и растерянным, не дожидается от Арса приглашения, в один шаг преодолевает расстояние между ними и заключает Арсения в объятия. Это не улучшает ситуацию — напротив, отказывающийся выдавать адекватные реакции мозг Арсения посылает сигнал зарыдать сильнее. Антон принимается гладить его по голове, приговаривая что-то, что Арсений совсем уже не разбирает, потому что его собственное тело продолжает подрывательскую деятельность. Если точнее — вырывательскую. Арсений отпихивает себя от Антона и под недоумённое «Арс! Арс! Что случилось?», чуть не врезавшись в стену, заваливается в туалет, едва ли не впервые благодаря вселенную за то, что их с Катей квартира такая маленькая, и тут не приходится особо напрягаться. Первый утренний, приготовленный Катей и тогда ещё честно выпитый малиновый чай не выдерживает напряжения и стремится эвакуировать себя из горящего от стыда здания — спазмы сдавливают горло, и Арсений, успев всё-таки наклониться над унитазом, блюёт. Вместе с чаем из него эвакуируются куриный бульон и бутерброд, и Арсений просто хочет, чтобы это поскорее закончилось — из-за насморка у него всё ещё заложен нос, и поэтому он боится, что захлебнётся, пытаясь вдохнуть. Самая ебланская смерть на свете. Закончив с очисткой организма, Арсений отодвигается от унитаза, с трудом нажимая на слив, и облокачивается о стену, слегка закинув голову назад. — Держи. — Антон заботливо пихает ему в руки стакан с водой. Озабоченный блевовыми делами, на пару мгновений Арсений даже забыл, что Антон здесь, поэтому сейчас он вздрагивает и поднимает вверх опухшее заплаканное лицо. Ему было бы очень сложно представить себе более стыдное и жалкое положение, в котором он вообще мог бы оказаться перед Антоном. Пьяный, больной, только что проблевавшийся, в уродской домашней футболке, штанах с растянутыми коленками и шерстяных носках, не брившийся и не расчёсывавшийся несколько дней, с красными мутными от слёз и алкоголя глазами он сидит на полу туалета страшной облезлой и тёмной квартиры, которую ненавидит всей душой, и хочет просто, чтобы всё это прекратилось. — Арс, выпей водички. Станет намного легче, уж поверь профессионалу. Я, знаешь, как часто, блюю после алкашки? — увещевает Антон таким тоном, будто бы ему абсолютно насрать и на то, как Арсений выглядит, и на то, что сейчас происходит. Арсений кивает и делает небольшой глоток — пить не хочется и хочется одновременно, но Антон попросил, так что он, не думая, слушается. — Что ты… Что ты здесь делаешь? — бормочет он, не смотря на Антона. — Прости, пожалуйста, — мигом тушуется тот. — Я знаю, что ты хотел встретиться завтра, но ты написал, что болеешь, и я спросил у Кати, а она сказала, что, если я приеду, хуже не будет точно, потому что тебе хуево, и ты переживаешь, что я тебя брошу, но это совсем не так, я, наоборот, хотел извиниться. Бля, только вот сейчас понял, что поступил, по сути, так же, как с этими ебучими пробами, за что приехал извиняться. Арс, клянусь, если ты хочешь, я уеду, и мы встретимся завтра, как ты и сказал. Поток Антоновых слов проплывает совершенно мимо Арсового сознания, он вообще не понимает, что тот хочет донести, улавливает только последнюю фразу про «если хочешь — я уеду». Совсем ещё не протрезвевший мозг рисует эти чаши весов, на одной из которых — всё то, чего Арсений стыдится и в себе, и за себя, а на другой — присутствие Антона. Что тяжелее: десять килограммов ваты или любовь? Арсений знает, что проиграл бы суд Осириса, и великая Эннеада отправила бы его тяжёлое сердце на немилость Аммат. Он человек, и ему это сложно. — Нет, — просит он. — Останься. Только я… Мне только в душ сходить. Антон сияет и протягивает ему руку, помогая подняться. Арсения всё ещё шатает, но от помощи с мытьём он отказывается, не хватало ещё, чтобы Антон его мыл, словно собаку какую-то. В итоге он показывает Антону свою комнату, просит не садиться на кровать в уличном и предлагает выбрать что-то из своей одежды, если Антон хочет, а сам отправляется в душ, где мужественно включает прохладную воду. Кажется, что время бежит и вперёд, и назад, и в этом разрыве пространственно-временного континуума один единственный Арсений Попов пытается собрать все свои мысли в кучу. Компостную, очевидно. Когда он наконец-то выходит — чистый, чуть более вменяемый, на свой страх и риск побрившийся и съевший залпом, кажется, с полтюбика «Энтеросгеля», Антон в его выцветшей футболке и таких же растянутых на коленках штанах лежит у него на постели и что-то читает с телефона. — Кхм… — Арсений прочищает горло. Туман в голове чуть прояснился, и Арсений готовился. — Прости, пожалуйста, что ты это всё наблюдал. Я не знал, что ты приедешь, поэтому не подготовился. — Конечно не знал, — вскидывается Антон, усаживаясь ровно, словно оставляя Арсению решать — присоединяться ли к нему на кровати. — Я же не предупредил. Это я должен извиняться. У Арсения чешется нос, и это его простудный насморк, а не растроганность Антоновыми словами, конечно же. Потрогать того хочется жутко, и Арс присаживается рядом, боком ощущая чужое тепло. — Я выпил там чёт профилактическое, что мама посоветовала, чтобы ты меня не заразил и не расстроился из-за этого, — сообщает Антон, и Арсений шморгает. — Кстати, они с батей пиздец за тебя переживают, накупили огромные пакеты всяких «гостинцев» — я их оставил в машине, если ты захочешь принять, а если нет — предки не обидятся, они тебя лучше понимают, чем я. Под конец фразы Антон звучит расстроенно-виновато, а Арсений уже полноценно сморкается в стоящий на тумбочке клинекс. Антон несмело приобнимает его одной рукой, и Арсений, совсем, как котенок, льнёт ему под мышку, прижимаясь почти всем телом. — Спасибо, — смазано шепчет он. — Я… Сказать хочется так много, что Арсений теряется. В его менее плотном, но всё ещё мешающем нормально соображать алкогольном тумане мысли носятся со скоростью света, ослепляя фарами прямо в глаза. Арсений совершенно путается, не зная, с чего начать, чтобы не упустить самое главное (Антона) и от этого застывает, не дыша. С паническими атаками он разобрался уже давно, но сейчас что-то сильно накрывает. Всё из-за алкоголя и нервов. Антон не торопит и только прижимает чуть крепче, давая Арсению время на то, чтобы восстановить дыхание и почувствовать себя в безопасности. — Мы можем завтра поговорить? — просит Арс слегка дрожащим голосом. — Я ещё пьян и просто… Не знаю… — Конечно, лапа, — спокойно отвечает Антон, и от него ощущается такая всепоглощающая уверенность, прямо как тогда, в Арсову течку, но только в этот раз эта уверенность не обжигающая, а просто — тёплая? Успокаивающая? — Мне уехать? — Нет? — больше спрашивает Арсений. Ему не очень верится, что он имеет право заставлять Антона оставаться с ним, всё в таком же подвешенном состоянии, в котором тот сюда приехал, всего лишь из-за эгоистичного арсеньевского желания, чтобы тот остался. — Только если ты сам не хочешь. — Не хочу, — просто отвечает Антон. — Но… Тебе бы, наверное, лечь спать? Или мы посмотрим что-то? Просто я спать не хочу пока, но если ты хочешь, ничего же, если я посижу в телефоне? Или ты не имеешь в виду, что я могу остаться на ночь? Он снова выпаливает это так же быстро и беспорядочно, как думает, и Арсений слабо улыбается. — Я бы хотел, чтобы ты остался на ночь, если ты не против ютиться вдвоём на этой кровати. И, если хочешь, можем что-то включить, чтобы тебе было не скучно. Но я правда чувствую, что могу быстро заснуть. А когда я засну, ты можешь сидеть в телефоне или в ноуте, вообще не важно. — Как скажешь, лапа. — Антон чмокает его в висок. — Здесь ты тоже всегда спишь справа? Арсений хочет сказать, что это односпалка, и он спит на ней так, как помещается, но его снова так трогает тот факт, что Антон запомнил его пунктик по выбору места на больших кроватях, что он просто кивает. И почему какие-то такие вещи Антон в нём учитывает, а что-то более глобальное нет? — Можешь выбрать, что смотреть. — Арсений протягивает Антону, прижавшемуся к стенке так, чтобы оставить Арсу место, тяжёлый ноутбук и сразу подключает его к розетке — батарея у того такая старая, что еле-еле хватает на два часа. — «Человека-паука»? — вопросительно тянет Антон, пока Арсений устраивается у него под боком. Нормально спать на этой кровати будет невозможно. — Хорошо. Но я могу быстро вырубиться, — соглашается Арс, ожидая, пока ноут включится, чтобы открыть страничку «Кинопоиска». Его уже не мутит, но голова всё ещё слегка кружится, и во всех мышцах ощущается такая слабость, что кажется, будто он заснёт прямо на начальных титрах. — Ты уверен, что больше блевать не будешь? — спустя минуту спрашивает Антон, и Арсений, против воли, фыркает. — Уверен, — кивает он, нажимая на плэй и сразу прикрывая глаза, чувствуя Антоново сердцебиение совсем рядом с собой. Запах апельсинового пирога обволакивает и успокаивает. — Между прочим, это я вообще впервые в жизни блевал от алкоголя. Антон начинает мелко трястись, смеясь. — Ну конечно, — слегка издевательски тянет он. — Но я серьёзно! — даже сквозь дрёму вскидывается Арс. — В отличие от тебя, я обычно знаю свою меру. И пещеру… — Какую пещеру, Арс? — снисходительно-ласково, будто болтая с ребёнком, спрашивает Антон. — Платоновскую, — зевая, объясняет Арсений. — Знаешь, как сложно выходить на свет? Антон, кажется, отвечает что-то о том, что он скучал, но Арсений уже не слышит, только краем сознания улавливает, как тот тянется к выключателю и гасит лампу. * Просыпается Арсений, как всегда, первым. Голова, по ощущениям, готова повторить путь Русской церкви и расколоться, но в ней скорее нет царя, чем патриарха, так что состояние больше похоже на раздробленность. Спать вдвоём на этой кровати было ужасно, и Арсений чувствует столько нежности по отношению к Антону, который, скрючившись и почти вплотную прижавшись к стенке, закинул на него во сне ногу, что очень хочет его поцеловать, но от него наверняка за версту несёт, так что он силой воли заставляет себя встать, накрыть Антона поверх одеяла ещё и покрывалом, приоткрыть окно для проветривания и направиться в ванную. Кати в её комнате нет, и Арсений, открыв телегу, читает, что та осталась у Жени, чтобы не мешать им с Антоном «выяснять отношения». Это наталкивает его на мысли, что он до сих пор без понятия, что и как говорить Антону, и от этого вмиг снова перехватывает дыхание. Арсений старается одёрнуть себя: Антон здесь, он приехал и остался на ночь, узнав, что Арсений болеет, и не свалил в отвращении после блевового представления преставления Арсового достоинства. Это значит, что он хочет быть рядом, а это самое главное, потому что остальное можно проговорить. Сейчас, когда Антон сопит в соседней комнате, Арсений не очень понимает, откуда он в своих загонах вообще взял, что тому на него плевать. Да, Антон его не понимает, но это совсем не значит, что он не хочет, иначе его бы здесь не было. Это успокаивает лучше любого седативного, и Арсений выдыхает. Он позволяет себе не думать о том, что совсем скоро им придётся серьёзно разговаривать. Вместо этого он старается сделать всё, чтобы не походить на получившего от жизни хороших пиздюлей бездомного: оплывшее лицо выглядит так, словно вчера Арсений брился тупой бритвой в темноте, а спутанные волосы на голове добавляют образу той самой изюминки, которую легко спутать с мышиной какашкой. Спустя где-то час, когда снова помывшийся, побрившийся, почистивший зубы и причесавшийся Арсений, почти утихомиривший даже головную боль двойной дозой таблеток, готовит яичницу на двоих, на кухню заходит заспанный Антон. — Доброе утро, — тихо приветствует его Арсений. — Я не очень умею готовить оладушки, поэтому мы можем заказать, если ты хочешь. — Доброе, лапа, — хриплым голосом кряхтит Антон, разминая, видимо, затёкшие плечи. — Ты же сделал бутерброды, и ещё жаришь вон что-то — яичницу? Мне больше и не надо. Арсений кивает и увеличивает огонь под чайником. Электрический был бы удобнее и быстрее, конечно, но у них с Катей на кухне просто нет места для него. — В душ пойдёшь? — спрашивает он. Антон окидывает его взглядом, и Арсений почти уверен, что он думает, что таким способом Арс оттягивает время, поэтому быстро добавляет: — Если не хочешь, садись, у меня всё равно только одно полотенце, да и еда будет готова минуты через три. Антон хмыкает. — Я как раз успею умыться, чтобы ты не нудел. Арсений против воли тоже фыркает: он и не думал даже нудеть — ему слишком стыдно за самого себя, чтобы стыдить Антона. По прошествии минут десяти они оба сидят на кухне и завтракают. — Бля, какие вкусные бутеры, — чавкает Антон, жуя уже третий. — Даже не помню, когда в последний раз такие ел. Арсений делает глоток кофе и решает не объяснять Антону, что дело во вкусовых усилителях, которые добавляют в дешёвые колбасу и сыр, чтобы они не были похожи на соевый картон, и, конечно, такое Антон ест в первый раз — у него дома в холодильнике в основном ветчина и говядина. Шаст довольно сёрбает чаем, и внезапно всё это приобретает смысл. Дело не в деньгах. Точнее, конечно, и в них тоже, но… Антон был бы Антоном, даже если бы он родился где-то в обычной провинциальной семье. Он бы точно так же не загонялся из-за оценок и любил бы выпить пива с чипсами за просмотром «Ютуба», наверняка бы так же бессмысленно и беспощадно тратил деньги (их бы просто было меньше), а потом так же легко их бы получал — на работе или от родителей, или на каких-то подработках. Точно так же любил бы свою семью и животных, и, наверное, Арсения, встреться они в этой жизни. — Я люблю тебя, — просто произносит Арс, и Антон перестаёт жевать, в полном удивлении уставившись на него, держа в одной руке надкушенный бутер, а в другой вилку с куском яичницы. — Я… Арс… Это… — бормочет он, хлопая огромными глазами. — Подожди, можешь вообще ничего не говорить, я просто хочу, чтобы ты это знал и чтобы выслушал меня, — просит Арсений. — Обещаешь не перебивать? Антон всё также обалдевше кивает, и Арсений пытается выстроить в голове план того, что хочет сказать, но в итоге забивает и поэтому лихорадочно начинает: — Мне очень жаль и очень стыдно, что я так себя повёл и наговорил тебе того, чего ты не заслуживаешь, а потом ещё и морозил несколько дней. Но дело в том, что… Пожалуйста, не думай, что я оправдываюсь или хочу выкрутиться, просто… Это мои собственные проблемы, а не твои, но… Боже. — Арсений трёт лицо и вздыхает. — Меня очень ранил твой поступок. Не из-за него самого, я же понимаю, что ты всего лишь хотел помочь. Меня больше обидело то, что ты сделал это, напрочь проигнорировав всё то, что я тебе говорил несколько месяцев. О том, как я отношусь к читтерству и к непотизму, о том, что для меня важно знать, что я добился чего-то, потому что действительно заслуживаю этого, а не потому, что просто с кем-то знаком. О том, что я знаю, что есть более лёгкие пути, но мне просто претит ими идти. И я знаю, что ты по-другому на это смотришь, у тебя другие условия и возможности, но для меня твоя попытка помочь выглядит так, словно всё это время ты не слышал или предпочитал игнорировать то, о чём я тебе говорил, забил на то, что для меня важно, потому что считаешь, что твои принципы и мысли важнее моих, просто потому что они более простые. И я понимаю, почему ты так, это логично! Но всё равно, мне это… Это сложно, понимаешь? Говоря, Арсений смотрит на свои руки — он их совсем уже опустил, ещё на пятом предложении осознав, что у него не получается внятно объяснять то, что он думает и чувствует. — И ещё… — продолжает он, видя, что Антон уже хочет что-то сказать. — Ещё меня совсем доконало то, как ты это сделал. То есть… С момента, как я узнал и сказал тебе про пробы, ты всё говорил, что у меня всё получится, что я смогу, и для меня это так много значило! Твоя поддержка, твои слова, они будто бы заставили меня верить в то, что у меня действительно может получиться. То есть, естественно, я настраивал себя на неудачу, чтобы быть готовым к этому, и тебе говорил об этом, чтобы всегда смочь легко отмахнуться, типа, «ну и ничего страшного, я же с самого начала понимал, что так будет»! Но на самом деле мне так хотелось проявить себя, чтобы, как в твоих любимых ромкомах, в последний момент мне позвонили с приглашением на роль и я бы кинулся тебе в объятия и был бы так счастлив из-за того, что не разочаровал ни себя, ни тебя и оправдал твою веру! А в итоге вышло совсем как в моём детстве, когда отец хотел проучить меня, потому что я «вечно летал в облаках». — Арсений делает кавычки пальцами, всё так же не решаясь смотреть на Антона. Горло слегка першит, но сегодня он уже почти не кашляет, поэтому просто сглатывает и продолжает, почему-то желая объяснить. — Я был мечтательным ребёнком, часто погружённым в себя, из-за этого немного рассеянным: несколько раз терял ключи от дома, шапки, очки. А в какой-то день отец отправил меня в магазин, вручив очень крупную сумму денег и попросив купить что-то важное, кажется, подарок его начальнику, уверенно заявив, что он знает, что я справлюсь. Ты бы знал, каким гордым я тогда был — мне доверили такую миссию! В магазине я отстоял очередь, попросил коробку конфет или кофе, или что там было, а когда полез в куртку за деньгами, понял, что там пусто. У меня сердце в пятки ушло, я начал искать по всем карманам, у меня были какие-то деньги, но не больше тридцати рублей, а ведь мне ещё надо было сдачу принести. И я, как сейчас, помню, как, стоя в слезах, считаю свои копеечки, понимая, что мне придётся объяснять папе, что я потерял деньги и подвёл его. А дома оказалось, что он специально посмотрел, как я кладу их в карман куртки, и когда провожал меня в коридоре, аккуратно вытащил их, потому что знал, что я не замечу этого до самого момента на кассе. И он, конечно, был прав. И ты был прав, договорившись заранее — любому идиоту было ясно, что без этого меня бы и пять минут слушать не стали. И я понимаю, что не должен был на тебя за это злиться, просто в моменте я вспомнил все такие случаи, понял, что ты и не думал, что у меня получится, потому что я это я, и расстроился. Арсений снова шморгает носом и затихает, аккуратно тянясь за кружкой с кофе и отпивая уже остывшую растворимую бурду, чтобы смочить горло. Антон подозрительно молчит, и Арсений всё-таки наконец-то решается поднять на него взгляд. Тот сидит неестественно прямо с поджатыми губами и такими тёмными глазами, что Арсений теряется. Он пытается понять, что сказал не так — ему сложно выражать свои чувства ещё с детства, когда он понял, что нюни или громкий смех вызывают неодобрение, потому что не присущи взрослым ответственным людям. Антон говорил, что ему нравится то, какой Арсений сучливый, душный и ехидный, неужели он настолько не был готов к тому, что Арс прижмёт свои колючки, открывая мягкое розовое пузо, что теперь он неприятно удивлён? Арсений чувствует, что его снова накрывает паника — ну и какой смысл был прорабатывать это, если она всё равно возвращается? — Арс, — врывается в его ледяной ступор тихий голос Антона. — Арс! — чуть громче уже повторяет он. Арсений старается сделать нормальный вдох, успокоить сердце и сфокусироваться на Антоне. Получается с трудом, но тут Антон встаёт со своего места и садится прямо перед ним, беря его руки в свои. — Арс, всё хорошо? — взволнованно заглядывает он ему в лицо, и это словно помогает миру восстановиться. Арсений старательно дышит диафрагмой — три панички за сутки, с этим надо что-то делать. — Да-да… Ничего страшного, не обращай внимания, я в порядке. Антон хмурится, и его выражение лица говорит, что он явно не верит в это, но последнее, что хочет делать Арс — манипулировать им своим состоянием, поэтому он просто пожимает плечами и дёргает головой в подтверждение того, что всё нормально. Антон закатывает глаза, но потом его черты смягчаются, и их бессловесная беседа прекращается, потому что он наконец заговаривает: — Арс, я хотел сказать… — Он смотрит снизу вверх, и теперь выглядит одновременно и виновато, и ласково, и Арсений не понимает — он надумал себе тот серьёзный тяжёлый взгляд несколько минут назад? — Арс, я так сильно люблю тебя! Не знаю, я боюсь, что мне не хватит слов, чтобы выразить это, ты себе даже не представляешь. — Антон по очереди целует одну и вторую Арсовы руки — сначала в центр ладоней, а после ласково прикасаясь губами к внутренней стороне запястий. — Ты для меня как начало мая — когда ты рядом, кажется, что впереди только счастье, тепло и любовь. Это же твой запах — буквально! И я… Мне просто так дико повезло, что ты тоже меня любишь! Арсений чувствует себя так, будто его наполняют мириады светлячков — он знал, что Антон его любит, тот уже не раз говорил об этом почти прямым текстом. Но то, что Антон любит его вопреки всем Арсовым загонам и комплексам, и истерикам, и вытянутым на коленках штанам, любит его несмотря на то, что Арсений совсем не такой, каким он кажется на первый взгляд, несмотря на то, что он сам усложняет себе жизнь, несмотря на то, что Арсению нечего предложить взамен, кроме своих чувств и загонов, и комплексов, и вытянутых коленок. То, что Антон сравнивает его с маем, хотя Арсений в лучшем случае октябрь… — И я должен извиниться, Арс! — Антон продолжает так, словно не перевернул сейчас Арсению мир, оставив в этом мире только себя самого со своей безосновательной и безграничной любовью. — Я… Ты сейчас сказал так много, и я столько вещей переосмыслил, когда ты объяснял свои чувства, что мне сложно это всё озвучить, но давай с начала? — Антон спрашивает так, будто бы это не риторический вопрос, и Арсений просто слабо кивает, чтобы тот начинал с начала. — Я попросил отца договориться за тебя, ничего тебе не сказав, именно потому, что знал, что ты будешь против. Не понимаю, о чем я вообще тогда думал, я же осознавал, что вряд ли это не всплывёт наружу, но я просто так сильно хотел, чтобы ты был счастлив, что совершенно не подумал, что такой способ совсем этому не поможет. — Антон нервно зачесывает волосы пятерней. — Но дело не в том, что я игнорирую твои принципы! Бля, я просто еблан, Арс. Ухватился за то, что когда-то давно ты сказал, что хочешь, чтобы за тебя всё решали, потом ещё подумал, что хочу быть тем самым альфой, который за пару секунд разруливает проблемы своего омеги, с чего-то взял, что радость от того, что тебя возьмут на роль в кассовую полнометражку, перекроет твои переживания о том, что всё должно быть честно. Ну и, да, с какого-то хуя решил, что мои принципы лучше. И в итоге всё это привело к тому, что о твоих настоящих чувствах я не подумал, потому что мне всё затмило удовольствие от осознания того, что это я сделаю так, чтобы ты был счастлив. Прости, что я так лажанул. Арсений сжимает губы и запускает пальцы правой руки Антону в его кудряшки, пока тот, закончив говорить, снова целует левую. — Антон, я… Это ты прости, что я надумал себе всякого, — несчастно просит он, наклоняясь, чтобы поцеловать Антона в макушку. — Я не… Мне всегда казалось, что ты считаешь меня конченым из-за того, что я хочу всего добиться сам, и поэтому я первым делом подумал, что ты, ну, забил на мои желания и принципы осознанно-специально. — Нет, лап, ты что! — быстро возражает Антон. — Ну, точнее, по факту, конечно, так и вышло, но дело не в этом. Я и правда считаю тебя… странным, — они синхронно хмыкают выбору слов, — из-за того, что ты выбираешь сложные пути. Но ты… Ты когда-то говорил, что завидуешь мне, и я думал, что, ну… Что, если бы у тебя были мои возможности, ты бы ими пользовался. Поэтому я как бы… Воспользовался ими за тебя. Почему-то решил, что тебе главное результат. Сейчас понимаю, что это были мои домыслы, но они честно не осознанные. Я действительно очень сожалею, что подумал за тебя, ориентируясь на свои чувства, а не на твои. Арсений сидит совсем не понимая, что ощущает. Всё это время он переживал, что Антон заявит, что своими загонами он его заебал, а на самом деле Антон очень взросло и глубоко анализировал поступки их обоих, и в итоге пришёл к пониманию и извинениям. И это же, ну, абсолютная база — норма любых здоровых отношений? Но у Арсения от этого сердце разнеживается до такой степени, что ему кажется, будто Антон — самый идеальный человек на планете. Тот в этот момент чуть меняет положение и, по-прежнему оставаясь на коленях, обнимает Арсения за ноги. На маленькой оранжевой кухне, в которой кое-где обои отстают от стены, это ощущается так проникновенно, что хочется замереть в этом положении навсегда. Арсений думает, что, если из-за тепла и лучиков морщинок в уголках Антоновых глаз, его сердце сейчас разделится на миллион атомных осколков, он будет совсем не против — встретить взрыв так, с Антоном, словно погребённая когда-то под пеплом Везувия пара любовников. — А насчёт того, что я не верю в тебя… — продолжает Антон. — Арс… Когда я позвонил отцу и попросил, чтобы он помог тебе, первое, что он спросил меня — насколько я в тебе уверен, потому что он хотел знать: я прошу за тебя, из-за того, что ты мой парень или потому что считаю, что ты правда талантливый актёр, и я клянусь тебе, я без тени сомнения, даже на секунду не задумавшись, ответил, что ты самый достойный и талантливый из всех, кого я знаю! — Антон поднимает голову и смотрит Арсению в лицо так пронзительно-умоляюще, что от этого что-то тянет в груди — натягивается, как нить воздушного змея, и Арсений чувствует, что летит. Вверх, вниз, вдребезги, как Есенин у Маяковского в звёзды врезываясь — неважно, главное, что к Антону. — Я восхищаюсь буквально всем, что ты делаешь, и в жизни, и на сцене. Я… Не знаю, ты так вдохновляешь! Мне театр-то понравился практически исключительно из-за тебя и того, как ты горишь им. Ты же для меня пример во всём, честно! То есть, ну например, я бы раньше заплатил кому-то, чтобы мне те конспекты по праву написали и задачки решили, а так мы вместе с тобой всё сделали, и я прям почувствовал, что это прикольно! И я сейчас не в ту степь ушёл вообще, но я просто не знаю, как ещё доказать тебе, что я поражаюсь тебе и просто не могу не верить в тебя. И поэтому, ну, я рад, что у меня есть какая-то возможность тебе помочь, потому что ты, как никто другой, этого заслуживаешь! — Антон говорит всё это жарко и так искренне, и у него покрасневший нос и влажные глаза, и даже вечно сомневающийся Арсений не может ему не поверить. — Я… Мне… Мне так важно это слышать, — не выдерживает он и сам смаргивает скопившуюся в уголках глаз влагу. — Я… Я сам в себя не верю — до сих пор торчу на этом сраном экономическом, убеждая себя, что это только для того, чтобы окончательно не расстраивать родителей, хотя на самом деле, это для того, чтобы знать, что у меня есть подушка безопасности, и когда я облажаюсь, не придётся собирать себя по частям, потому что я упаду на мягкое. — Арсений надрывно проговаривает вслух то, в чём даже сам себе ни разу не признавался прямым текстом, и это словно вытягивание гноя из раны. — И я знаю, что не должен взваливать на тебя это, но то, что в меня веришь ты… Он не договаривает — не находит правильных слов, но Антон, кажется, понимает, обхватывает его ноги сильнее и целует коленку сквозь дурацкие домашние штаны. — Арс, я люблю тебя, люблю так сильно… Но я не твои родители, я… Мне не надо ничего доказывать или притворяться, или не знаю, что… Я уже люблю тебя и верю в тебя такого, какой ты есть, ты ничем абсолютно не можешь меня подвести или разочаровать. То есть… Некоторые вещи в тебе я не понимаю, но я ведь и не должен, чтобы любить тебя? Но я их и не игнорирую! — Антон сводит брови, и хочется провести у него по лбу пальцем, чтобы разгладить морщины. — Это как… Я же не понимаю, что там Укроп хрюкает во сне или зачем иногда жуёт своё ухо, но это делает его им, и я люблю его. Арсений поражённо втягивает сопли. — Ты сейчас сравнил меня со своей собакой? — возмущается он, и Антон прыскает. — Ну сучка ты ещё та, — подмигивает он и тут же сконфуженно пугается. — В смысле, прости, я имею в виду, у нас серьёзный разговор… Арсений не может сдержаться и тоже фыркает, а потом смеётся в голос, сморщив нос. — Я часто сравниваю тебя со щенком у себя в голове, — признаётся он, и Антон улыбается. Пару минут они сидят в тишине. — Прости, что я так отреагировал и загнался, не поговорив с тобой, и за то, что потом несколько дней морозил, — первым нарушает молчание Арс. — Я боялся, что, как только я тебе отвечу, ты меня бросишь. Сейчас это кажется полным бредом и тупостью, — смущённо добавляет он. — Но это не тупость! — восклицает Антон, но не очень понятно, он правда так считает или говорит это, чтобы Арсению стало лучше. — Ты же объяснил мне всё сейчас, и я понимаю. Просто в следующий раз, если он будет, конечно, обещай мне говорить всё сразу и прямо? — просит он. — А я обещаю, что никогда больше не буду принимать решения за тебя, даже если считаю, что они мега-правильные. Арсений рвано вздыхает и кивает, а потом съезжает по табуретке вниз и становится на колени напротив Антона. — Ты слишком мудр для своего возраста, — наигранно-расстроенно бормочет он, и Антон хмыкает. — Ещё чуть-чуть, и я всерьёз начну переживать, что ты и впрямь считаешь меня тупым, лапа, — подначивает он, кладя руки Арсу на талию. — День сто пятый, кажется, он начал о чём-то догадываться. — Арсений делает вид, что говорит в рацию. — Козёл, — ласково тянет Антон, закатывая глаза. Арсений расплывается в улыбке и притягивает Антона ближе, чтобы поцеловать. Мимолётно он думает, что это супер тупая сцена: они целуются, стоя на коленях почти посередине дурацкой кухни в старой хрущёвке, на столе остывает недоеденная яичница, а за окном, чтобы дополнить всю ромкомовость момента, наверняка идёт снег. Не хватает только какой-нибудь грустной или весёлой песни — Арсений не уверен, какая подошла бы больше. Зато, кажется, он впервые в жизни абсолютно точно уверен в ответе, который дал сам, нигде себя не проверяя. Даже несмотря на то, что точного вопроса он так и не знает. * — А вы успеете до начала съёмок? — спрашивает Катя, нервно притопывая ногой. Они вдвоём сидят в небольшой каморке за сценой, и Арсений старается не смотреть на время каждую секунду — до премьеры спектакля осталось не больше сорока минут. Ему ещё надо будет сбегать в гримёрку и надеть камзол, который он пока оставил там, чтобы не потеть. — Да, мне сказали, что мои сцены начнут сниматься не раньше марта, так что мы как раз идеально успеваем, — отвечает он. Они с Катей обсуждают их с Антоном отпуск. Последнюю неделю Арсению кажется, что его жизнь словно разогналась до максимальной скорости, на каждом стрелочном переводе переходя на тот путь, который до этого Арсением даже не рассматривался как потенциально возможный. Наиболее знаковым, конечно, стал звонок от «ТриТЭ». Арсению позвонили на следующий день, после того, как они с Антоном поговорили. Ассистентка кастинг-директора сообщила, что на роль гвардейца Трубецкого взяли другого актёра, но Арсению предлагают роль самого Феликса Юсупова, у которого значительно меньше экранного времени, но при этом чуть более интересная с точки зрения подачи задача. Арсений согласился, не раздумывая ни секунды, а потом, совсем как предвкушал, накинулся с объятиями на Антона, целуя тому всё лицо под его смешки и подначки. А вечером Арс лично поблагодарил Андрея за то, что он попросил за него. Тот только махнул рукой и заявил, что они с «Централ Партнершип» в течение нескольких месяцев запустят новый проект по славянским мифам и что он постарается договориться со сценаристами, чтобы Арсению написали персонального персонажа. У Арсения от чувств тогда перехватило дыхание, и он едва не разрыдался. В тот же вечер, когда они с семьёй Шастунов ужинали, Майя спросила, приедут ли родители Арсения на премьеру «Фигаро», от чего он подавился и закашлялся. Пришлось объяснять, что его отец очень скептически относится к этому увлечению, и в целом они с мамой не понимают масштабов того, какую роль в Арсовой жизни играет театр. Развивать тему дальше никто деликатно не стал, но Арсений внезапно задумался, а на следующее утро позвонил родителям и пригласил их. К его удивлению, самой большой претензией со стороны родителей стало то, что он сделал это слишком внезапно — до премьеры оставалась неделя, и поэтому им было не очень удобно согласовывать графики на работе. Но Арсений, по-прежнему не понимая, откуда в нём это, заявил, что для него это очень важно и он хотел бы, чтобы они прилетели, так что он купит им билеты и будет рад познакомить с Антоном. Отец долго молчал в трубку, а потом согласился, пообещав написать чуть позже, что они с мамой решат с отгулами на работе. Поражённый тем, как всё складывается, Арсений притащился к Антону и, после пересказа разговора и радостного поздравления с его стороны, извинился, что покупка билетов для родителей, а также наверняка и номер для них в гостинице будет означать, что он не сможет полететь в отпуск. Антон на это пару минут пыхтел, а потом не выдержал и заявил, что, если Арсений хочет куда-то на море, Антон попросит своих родителей, и они с ним смогут слетать куда угодно: начиная с Таиланда, заканчивая какой-нибудь Мексикой. Тут Арсений думал уже чуть дольше, чем пару секунд, но на море ему хотелось, так что он, стараясь не ощущать угрызения совести и не краснеть, просто кивнул, поджав губы. Антон просиял ярче звезды Сириус, и вечером они уже бронировали две недели на Бали, потому что, во-первых, там красиво, во-вторых, они с Антоном, как иронично, так и неиронично не могли пройти мимо самого лучшего хэштега про сказочность этого острова. Это всё ощущалось какой-то сказкой, и Арсению крайне сложно было поверить в то, что это происходило с ним в реальности, а не во сне, потому что всю его жизнь ему казалось, что он не то чтобы не создан для счастья, но вот такое вот чистое и искристое счастье уж точно не создано для него — сучливого омеги с миллиардом загонов. Финальным штрихом стало заявление Антона о том, что он планирует съезжать от родителей и предлагает Арсению жить с ним. В тот момент Арсению показалось, что его хлопушкой разорвёт на миллион ярких блёсток. Из-за этой лавины счастья последние дни он просыпался среди ночи в тревоге, что всё себе надумал, на самом деле это просто слишком хороший сон, сейчас начало октября, и он лежит на своей неудобной кровати в их с Катей маленькой квартире, не зная никакого Антона Шастуна, которому всего за несколько месяцев удалось так кардинально изменить его жизнь. Но каждый раз этот самый Антон Шастун, открыв рот, сопел на соседней подушке, и Арсений, как дурак, старался не поймать паничку от счастья, что всё так, как есть. — А что насчёт учёбы? — прищурившись, спрашивает Катя. — Не передумал? — Нет, — решительно мотает головой Арсений. — Я всё-таки закончу эконом, тут остался-то, по сути, всего год, если практику не считать. Не люблю всё-таки бросать дело на полпути. Да и наш театр я оставить сейчас не могу, сама же знаешь. Катя фыркает, и Арсений внезапно чувствует к ней столько любви, что берёт её за руку и целует в костяшки пальцев. Варнава закатывает глаза, но руку не отнимает, и Арсению прекрасно видно, что она тоже радуется. — Не подлизывайся, тебе вообще дико повезло, что у Жени сейчас межсезонье на личном фронте, поэтому он согласился съехаться со мной. Так бы я тебе этого предательства не простила, — наигранно строго заявляет Катя. — Варнава, побойся бога! — театрально восклицает Арсений, прижимая к сердцу её же руку. — Тебя пригласили в «Крейв», через пару месяцев тебе вообще никакой сосед не понадобится, столько денег и поклонников заработаешь. Катя хмыкает и, чуть подавшись вперёд, отвешивает ему лёгкий подзатыльник. Её действительно пригласили ставить собственное шоу в новом уникальном кабаре-театре, о чём она сообщила Арсению с Антоном вчера, заявив, что по всему получается, что «Фигаро» станет её последним проектом в их вузовском театре, потому что совмещать она не сможет. Для Арсения это стало ударом, потому что вторым Катиным заявлением было то, что бразды правления труппой она оставляет ему. Об этом она планировала сказать всем ребятам после премьеры. У Арсения вибрирует телефон — это сообщение от Антона, что он привёз его и своих родителей, и сейчас идёт переодеваться. Арсений закусывает губу: после того, как отец с мамой прилетели утром и они вместе пообедали, он совершенно малодушно скинул своих родителей на родителей Антона, отговорившись тем, что ему необходимо приехать в театр заранее, чтобы подготовиться. И это, разумеется, было правдой — Кате нужно было помочь, но единственным его реальным оправданием является то, что, кажется, Шастуны, вопреки всем его переживаниям, его родителям понравились, хотя это, конечно, не гарантия того, что, когда они останутся втроём, Арсению не придётся объясняться. — Я, кстати, придумал название для твоего шоу, — чтобы отвлечься, заявляет он Кате. Та поднимает бровь. — Это же будет смесь кабаре и театральной постановки, верно? Назови его «Абсолютно нага», а на афишу налепи голую ногу. Катя смеряет его нечитаемым взглядом, а потом всё-таки не выдерживает и смеётся. — Арсений, — тянет она, качая головой. — А ты знаешь, я так и сделаю. Теперь очередь Арсения вскидывать брови, и он только готовит речь, что, в таком случае, она будет ему должна, как минимум, пятнадцать процентов с продаж, как в этот момент к ним в каморку буквально залетает Ида. — Вот вы где, — запыхавшись, восклицает она. — А я вас везде ищу! — Ты нас нашла, — подмигивая, констатирует факт Арсений, на что Ида цыкает и отмахивается от него рукой. — Чтобы вы понимали, — взволнованно начинает она, — одна моя подруга, которую я пригласила сегодня, придёт с Георгием Сурковым, своим, как оказалось, молодым человеком! — выпаливает она. Катя с Арсением переглядываются, а Ида закатывает глаза. — Георгием Сурковым, режиссёром! Он ставит спектакли в «Современнике» и в «Театре на Таганке»! Арсений чувствует, как внутри ёкает волнение: будто бы ему недостаточно в зрительном зале своих главных критиков (родителей), а также потенциального работодателя (отца Антона), так ещё и режиссёр «Современника» внезапно решил прийти. — Кисонька моя, это уже не первый раз, когда к нам приходят более-менее состоявшиеся режиссёры, — спокойно сообщает Катя, и Арсений в удивлении переводит на неё взгляд — он об этом слышит впервые. — Наша Наталья Андреевна — знатная театралка, у неё много друзей режиссёров и критиков в этой среде. И, хотя такого впечатления со стороны не складывается, она действительно очень ратует за нашу труппу, — объясняет Катя. — Поэтому она периодически приглашала к нам кого-то на премьеры, чтобы услышать мнение профессионала. — А почему ты до этого не говорила об этом? — ошеломлённо спрашивает Арс. — Чтобы вы не нервничали. — Катя пожимает плечами. — Не переживайте, — хмыкает она, заметив, как Арсений с Идой обмениваются взглядами. — Ничего супер разгромного нам ни разу не прилетало. Сегодня она, кстати, тоже позвала кого-то, кажется, из МХАТа. Арсений аж давится воздухом. Ну охуеть. Вот это вечерок его ожидает. Не то чтобы он планировал лажать, конечно, — наоборот, из-за присутствия родителей он должен выложиться на все двести три процента, но новость о том, что в зале будут ещё и люди из высшего эшелона сферы, уверенности ему не добавляет. — Так, видимо, всё-таки зря я вам это сказала, — морщась, бормочет Катя, оценив их с Идой загрузившиеся лица. — Не говорите тогда хотя бы остальным, — просит она, и Арсений с Идой кивают. — Вы оба молодцы, я горжусь вашей работой, так что постарайтесь не переживать и выдать сейчас не менее хорошую игру, чем то, что вы показывали вчера на финальном прогоне. — Спасибо, — расплывается в улыбке Ида, и Арсений уже в который раз радуется, что именно она его партнёрша, потому что она легче и гибче Иры. — Ладно, мне надо проверить световиков и звуковика, а вы давайте, уже пора догримёрываться, начинаем совсем скоро, — деловито приказывает Катя. Они втроём выходят из каморки и расходятся в разные стороны, но Арсений не идёт к мужской гримёрке. Всё-таки сегодня он волнуется сильнее обычного и, чтобы успокоиться, направляется к сцене, на которой за кулисами уже выстроены основные декорации. — Так и знал, что ты здесь, — раздаётся голос Антона, и он сам выходит из-за злополучной кареты. — А ты совсем как популярная попсовая песня — везде настигнешь, — усмехается Арсений. — Возьмёшь меня в ротацию? — подмигивает Антон, и это почему-то проходит по Арсению дрожью — ему так нравится, что Антон так шутит. — Ну ты знаешь же, что радио изобрёл А. С. Попов, так что ты обратился по адресу, что-нибудь придумаем с твоим прямым эфиром, — игриво улыбается Арсений и слегка приподнимается на носочки, чтобы поцеловать Антона в губы. — Я немного волнуюсь, — признаётся он, когда они отрываются друг от друга. — Знал бы ты, как у меня сейчас всё трясётся, — делает огромные глаза Антон. — А ведь у меня там роль на три фразы. Арсений обнимает его и легко поглаживает по спине, вдыхая любимый запах. Почему-то переживания Антона магическим образом добавляют уверенности ему, словно Арсений должен быть уверен за них двоих. — Мы справимся, — твёрдо говорит он. — Кто, если не мы. Хотя на сцене, конечно, лучше всё-таки говорить слова. Антон непонятливо хмурится, и Арсений делает пометочку, что он ещё не настолько прокачался, так что повторяет «не мы», на что Шаст фыркает и чмокает его в нос. — Дурак, — ласково бормочет он. — Так сильно тебя люблю. Арсений рвано вздыхает. — Я тоже тебя люблю. Он снова думает о том, как много всего изменил в его жизни Антон: начиная с банального разрешения самому себе принимать чужую помощь, особенно там, где без неё не обойтись, заканчивая тем, что ему уже не нужно убеждать самого себя перед зеркалом, что он со всем справится, потому что теперь у него есть Антон, который верит в него по-настоящему. — Ладно, давай, — целует он Антона напоследок в подбородок. — Мне ещё одеться надо и глаза накрасить. — Кстати про это, — вкрадчиво тянет Антон, направляясь вслед за Арсением. — А тебе самому нравится, когда у тебя глаза накрашены? Арсений хихикает — насколько же издалека он зашёл… — Если всё пройдёт хорошо: и с премьерой, и на ужине с родителями, обещаю, что сегодняшний наш секс запомнится тебе не только накрашенными глазами, но и чулками с поясом. Если тебе повезёт, и то, и другое будет на мне. Антон совершенно бессовестно ржёт, нагоняя его и прижимаясь вплотную сзади. — Лапа, ради тебя я не против буду надеть и чулки, и пояс, и даже накладные ресницы, но есть ощущение, что на тебе они будут смотреться лучше, — шепчет он Арсению в ухо, и от этого у Арса, как обычно, по телу проходит сладкая дрожь. — Ещё бы, — фыркает он с чувством собственного достоинства и, делая вид, что ни капельки не завёлся, отпихивает Антона, продолжая быстрым шагом идти к гримёрке. * Наглядно в этом Арсений убеждается ночью у Антона в комнате. Обычно заваленный всяким хламом стол того сейчас заставлен вазами с цветами, которые Арсению надарили после премьеры (самый красивый и огромный букет, разумеется, от Антона, но самый внезапный и от этого трогательно приятный — от Арсовых родителей), и кажется, что в их сладко-нежном благоухании, заполняющем всю комнату, можно плавать. Но всё равно — запах Антона кажется самым невероятным, ярко выделяясь в этом цветочном ансамбле. Сам Антон сидит на кровати с завязанными глазами и нетерпеливо громко дышит, явно еле сдерживая себя, чтобы не подгонять Арсения. Арсений же, напоследок быстро печатая себе напоминание на десять утра набрать Георгия Суркова, подошедшего после спектакля и вручившего визитку со словами «Позвоните, если вам интересно сотрудничество с «Современником» и в целом с драматическим или экспериментальным направлением», закрепляет резинки от пояса на купленных пару дней назад чулках и не может удержаться от рассматривания себя в зеркале в дверце шкафа. Отражение лучезарно ему улыбается, лукаво поводит бёдрами и уж точно не нуждается ни в каких аффирмациях.