Тошнота

Он то и дело бился коленями о кафель, каждый раз, стоило ему зайти в ванную комнату в попытке сходить в душ. Кэйя не появлялся в вузе уже четыре дня. Телефон лежал без зарядки второй день, поэтому звонки получать он тоже не мог. Помыться и почистить зубы было выше его сил. - Мне от тебя тошно Зеркало ожидаемо молчало. Глупый кусок стекла на стене не мог внять его словам. Он холодно поблескивал в свете лампы и расходился царапинами, роняя на пол острые осколки каждый раз, когда Кэйя ударял по нему кулаком в порыве злости и сжирающей изнутри чёрной тоски, которая никогда не проходила. Ни на секунду. Он еле удерживал себя от того, чтобы обварить или обжечь себе руку, пока готовил макароны на второй день, когда в животе позорно заурчало. - Чтоб ты сдох. Оконное стекло, отражающее его силуэт в свете жёлтой лампы, тоже не отвечало. Кажется, что буквально каждая вещь в его комнате пропахла ёбаным дымом, пока он был не в силах подняться с пола, больше всего надеялась, что он просто сдохнет от холода или ещё чего-нибудь. По висках противно и настойчиво застучали молоточки, когда Кэйя, приподнявшись, зашёлся в кашле, а перед глазами потемнело. - Я тебя ненавижу. Мир звенел, и одновременно с тем казался серым и отдалённым. Ненависть горела внутри груди противной жижей, но в какой-то момент пришло грязное, мутное и совершенно отвратительное в своих ощущениях спокойствие. *** "Давай встречаться". Пожалуйста, ответь, умоляю, ну пожалуйста. "Я очень хочу встречаться с тобой". В ответ тишина. Ни одного слова. В груди взрывается что-то болезненное, и это нечто просто разбивается на осколки, как стеклянная ваза от удара мяча. И всё. Вдруг вся его жизнь падает и ломается с грохотом. Всё внешнее спокойствие и счастье оказывается плохо склеенной картонной коробкой, внутри которой он всё это время находился. "Я так счастлив" ещё минуту назад превращается в дрожь по всему телу. Кэйя обхватывает руками колени и падает на пол, едва не ударяясь головой об стол. Телефон всё также молчит. Ни единого звука или гудка. Кажется, он остался совсем-совсем один, никому не нужный ребёнок, которого бросил даже собственный отец. Да, он ненавидел его и ненавидит до сих пор. Но после смерти матери отец не бросил его, даже если и поступал так несправедливо и относился так плохо. Кэйя дрожал и глотал слёзы, но не мог ничего сделать. Даже Альбедо, с которым они были так близки, не отвечал ему. Даже он его бросил. Все его бросили, словно он стал для них не более, чем надоевшей игрушкой. Выходит, он никогда и не был никому нужен. Альбедо ответил ему утром коротким сообщением с вопросом: "Что произошло?", но теперь молчал уже Кэйя. Странная злость не давала покоя, мешала даже дышать и думать. Он не пошёл в универ, никому ничего не сказав, не отвечал на сообщения от Эмбер. У него не было сил. Он написал Реймонду. Тот ответил быстро - попросил зайти после двух часов. Вины не было, только сухие слёзы. Ему было просто всё равно. Он держался почти неделю. Не принимал ничего, думая о Сахарозе и о самом себе, но внутри вдруг что-то перещёлкнуло, случайно задетый выключатель. И всё полетело к чёрту. Всё его самообладание не стоило ничего, и ничего в нём самом не стоило Сахарозы, которая по его вине исчезла из их жизней. Он был чертовски сильно виноват. Горстка маленьких разноцветных таблеток оказывается во рту. Кэйя с кашлем сглатывает, но долгожданного облегчения не наступает. Никакого прилива сил, только наковальня, упавшая на его хрупкие плечи и невыносимая тревога. Кэйя уже готов был выть. Он не мог подняться, но знал, что должен был. Идти и выполнять какие-то дела, работать. Денег нет. Он не мог.

***

Он закинул в рот ещё несколько штук в порыве секундной злости на самого себя, но легче всё равно не становилось. Не наступало чувство счастья и облегчения, как раньше. Кэйя закашлялся и его тут же стошнило. Он пытался приподняться, чтобы не запачкать футболку, но на слабых руках рухнул на ковёр. Потолок белел и тут же чернел, плыл разноцветными пятнами, пока свет от люстры буквально выжигал собой глаза. Кэйя огляделся вокруг, смаргивая слёзы, перевернулся набок, и всем телом задрожал.