Тошнота

Кэйя поднял глаза, видя в чужом взгляде какую-то даже неловкость, смешанную с привычной наивной решимостью. Их мизинцы сплелись друг с другом в общим на двоих жесте клятвы. Было волнительно. Это ведь теперь навсегда. - Я обещаю всегда быть на твоей стороне. - Я обещаю, что несмотря ни на что буду рядом. Дилюк прикрыл глаза и звонко рассмеялся. Они вдвоём сидели, упираясь коленями в доски в их общем домике на дереве, который сделал для них мастер Крепус. На дворе июль и солнце светит прямо в окошко без стекол. Тепло. Светлое детское воспоминание пошло рябью и вдруг исчезло. Хотя, кажется, стоило зажмуриться, и в темноте перед закрытыми веками снова появлялся Дилюк - улыбчивый, весёлый и ещё совсем маленький. А потом Кэйя открывал глаза, и улыбка превращалась в изогнутую трещину на потолке, яркие рыжие волосы - в мокрое пятно, а маленький забитый мальчик становился больным разбитым взрослым. И больше ничего и никого не было. Конец. Прости меня, милая сказка, далёкий неверленд, что бросил тебя. Прости. Кэйя поднялся с кровати кое-как - сил не было совсем, будто он и не спал, хотя честно потратил на отдых практически ровно два часа. Под ухом звенел будильник, а на языке противной вязкостью скопились слюни, которые не получалось сглотнуть. Надо встать. Кэйя почти вслепую шёл по улице - никак не выходило сосредоточиться на настоящем. Из головы не выходило выражение лица Эмбер - вечно весёлая и активная совсем недавно, она сидела сгорбившись, со стеклянным взглядом и засохшими на глазах слезами. Буквально всё в его жизни словно застыло. Весь университет словно затих - даже те, кто не были знакомы с Сахарозой лично, молчали. Альбедо, только вернувшийся к нормальной жизни после онкологии, ходил, как на иголках. Джинн и Лиза тоже не говорили ни слова. Ректор выразил сочувствие семье и прочитал лекцию про вред наркотиков и алкоголя. Кэйя отчетливо запомнил, что сидя там, в центре полного людей зала, не мог продохнуть - такая гнетущая стояла тишина. Эмбер плакала в руках Джинн в коридоре. Четыре дня назад. Сейчас же в её глазах не осталось и капли тех слёз - только какая-то неимоверная невыносимая тоска. Она стала совсем бледной. Кэйе думалось: "куда хуже?", как будто вот это всё - конец, куда ему дальше? Но становилось хуже, хуже и хуже. Кто Кэйя после этого? После того, как практически за ручку привёл Сахарозу в плохую компанию, хотя мог помочь ей или сделать что-то! Хоть что-то. Диктор монотонно объявил название остановки - Кэйя вышел, чуть не споткнувшись на ступеньках. Болела голова. Здание универа встретило тишиной. В горле запершило, и Кэйя никак не мог откашляться, так что ему пришлось выйти из толпы немного в сторону. Альбедо коротко помахал ему рукой и исчез на втором этаже. Кое-как удалось успокоиться, но стоило поднять взгляд - на какую-то долю секунды, не более, и сердце болезненно рухнуло в пятки, а всё тело затрясло. Всё это время Дилюк был настоящим. Он был здесь всё это время. Живой и дышащий. С той же ненавистью во взгляде. Какого черта? *** Конечно, Кэйя сбежал. Тут же, не оглядываясь, забежал в кучу людей, толпящихся около выхода, и исчез в лестничном пролёте. Не хотелось даже попадать в поле зрения Дилюка - казалось, что обязательно должно случиться что-то очень страшное. Не хватало им ещё выяснять отношения прямо посреди коридора. Кэйя вообще видеть его не хотел. Желательно, никогда больше в этой жизни. Конечно, он провинился, и очень сильно. Он виноват, и его вину ничем нельзя загладить, так что на его "прости" Дилюк вполне оправданно может плюнуть ему в лицо. Это будет даже правильно. В полупустом рюкзаке шуршали друг об друга пакеты и пачки таблеток, пока Кэйя пытался как можно быстрее проскочить до третьего этаж. В глазах уже темнело. В коридоре было совершенно тихо. Ни единой живой души, только какой-то первокурсник в самом конце коридора чёрным безмолвным пятном переместился из одной аудитории в другую. Этот день становился всё отвратительнее. Кэйя не помнил, чтобы когда-то страдал от чувства вины. Он злился на отца, на Дилюка (совершенно невинно и по-детски шутливо), но никогда не до кипящей злости. Он хотел никогда больше не видеть отца, но никогда не желал того, что в итоге случилось. Он никогда не хотел всего того, что произошло. Но сейчас по ночам он просыпался в холодном поту - голову наполняли поблекшие уже за годы воспоминания: об отце, о Дилюке, о Крепусе и прочих. Но кроме того, совсем недавние события - Сахароза, сидящия в одиночестве в коридоре, уткнувшаяся лицом в колени. И шум толпы вокруг неё, куча людей, идущая мимо, словно не замечая её. И он сам, отворачивающийся, словно не видя и не замечая. Словно её там и нет. Руки Джинн на её плечах, сломанное стекло круглых очков. Сахароза, с которой он пересёкся когда-то в медпункте. Сахароза, Сахароза, Сахароза. Все симптомы и признаки складывались в одну и ту же картину, полную боли и сожаления. Из раза в раз. Кэйя не мог избавиться от этого, не мог ничего сделать. А сейчас было уже поздно. Картинки исчезали тут же, стоило протереть глаза утром. Как будто ничего и не было. И Кэйя вставал с кровати, ему было всё равно, ему было совершенно плевать. И он выходил из дома, как будто ничего не случилось. Но не доходил до универа.